обсессия

Комната пахла старой бумагой, сухой штукатуркой и пылью, которая лениво кружилась в узком луче предзакатного солнца. Этот золотистый свет рассекал полумрак спальни наискось, ложась ровной полосой на деревянный пол и задевая край кровати. Льюис сидел на подоконнике, подтянув одно колено к груди, и бездумно царапал ногтем облупившуюся краску на раме. Ноготь цеплялся за сухие белые чешуйки, они с тихим треском отваливались, обнажая потемневшее от времени дерево. За окном шумел город, словно через слой ваты. Этот шум никогда не прекращался, но здесь он казался чужим. На полу, прямо в круге этого угасающего солнечного света, лежал Нико. Он устроился спиной на раскинутом шерстяном пледе, закинув одну руку за голову, а второй лениво перелистывал страницы тяжелой книги по архитектуре. Нико читал молча, лишь изредка, едва заметно, шевеля губами, когда натыкался на сложное немецкое слово или незнакомый термин. Его светлые волосы растрепались по ковру, а на лоб упала упрямая прядь, которую он то и дело сдувал коротким, раздраженным выдохом. Льюис не смотрел на книгу. Он смотрел на Нико. Это было секундное созерцание, переросшее в привычку, которая за долгие годы превратилась в острую, непреходящую ментальную болезнь. Льюис знал каждую деталь этой картины наизусть. Он мог бы с закрытыми глазами, по памяти, нарисовать изгиб шеи Нико, линию его подбородка, то точное расстояние, на которое приоткрывался его рот, когда он слишком сильно задумывался. Они знали друг друга столько, сколько Льюис себя помнил. Детство казалось размытым пятном, где неизменным оставался только один центр тяжести — мальчишка со смешным акцентом, который делился с ним мятными конфетами и прятался в тех же зарослях у старого пруда. Тогда всё было проще. Тогда это была просто дружба — громкая, эгоистичная, искренняя, какая бывает только в девять лет. Проблема заключалась в том, что детство закончилось, а Нико внутри Льюиса — нет. С годами это чувство не трансформировалось во что-то зрелое и спокойное. Оно росло в геометрии заброшенного сада: пускало глубокие, уродливые корни, оплетало внутренности, сжимало легкие каждый раз, когда Нико оказывался слишком близко. Влюбленность? Да… пожалуй. Пожалуй, это было самое точное описание его собственного приговора. Льюис ненавидел себя за эту покорность, за то, как безропотно он принял роль безмолвной тени в жизни Нико. Его слабость не была видна со стороны — для всех остальных он оставался закрытым, собранным и по-хорошему упрямым парнем, способным вынести любые бытовые трудности. Но внутри, там, где выстроилась его личная вселенная с Нико в самом центре, Льюис был абсолютно, позорно беспомощен. Он был трусом. Самым настоящим, жалким трусом, который цепенел от одной только мысли о том, что его тайна может быть раскрыта. Эта моральная мягкотелость проявлялась в мелочах, от которых Льюису становилось тошно. В том, как он послушно подстраивал свои планы под редкие звонки Нико; в том, как он часами репетировал перед зеркалом равнодушное выражение лица, зная, что они пересекутся на улице. Он не умел говорить Нико «нет». Стоило тому попросить о какой-то глупости, приехать посреди ночи, потому что стало скучно, или просто помолчать рядом — Льюис бросал всё. Он ненавидел свою неспособность сорваться, закричать, оттолкнуть эту ложную близость, которая медленно выжигала его изнутри. Признаться? Для Льюиса этот шаг был равен прыжку в темную, бездонную шахту лифта. Страх перед признанием не был обычным юношеским волнением; это был первобытный, липкий ужас полной аннигиляции. Сказать правду означало навсегда разрушить тот единственный мир, в котором ему позволялось дышать одним воздухом с Нико. Льюис слишком хорошо знал своего друга. Нико не умел притворяться и не выносил двусмысленности. Если бы он узнал, его лицо сначала исказилось бы от непонимания, затем — от вежливого, удушающего сочувствия, а после между ними выросла бы глухая, непреодолимая стена. Нико просто ушел бы. Не из злости, а из чистого рацио — потому что сломанные вещи нужно либо чинить, либо выбрасывать, а чувства Льюиса починить было невозможно. И Льюис, зная это, сознательно выбирал медленное удушье вместо быстрой казни. Ему не хватало духу покончить с этим, не хватало характера, чтобы вырвать Нико из своего сердца вместе с мясом.  Внезапно тишину комнаты нарушил глухой, едва разборчивый шепот. Нико заговорил негромко, почти не разжимая губ. — Es ist fast unerträglich, wie still es hier ist… Льюис вздрогнул от этого резкого звука и медленно перевел взгляд с потрескавшейся оконной рамы обратно на пол. Внутри него всё привычно сжалось от этого гортанного, мягкого немецкого выговора, который Нико использовал только тогда, когда погружался в себя слишком глубоко, забывая о присутствии других. Льюис вопросительно приподнял одну бровь, наклонив голову набок и ожидая перевода или хотя бы какого-то объяснения.  Нико повернул голову, ловя его взгляд, и на мгновение в его глазах промелькнуло что-то темное, усталое и непонятное. Но уже через секунду это выражение исчезло, сменившись привычной, легкой маской безразличия. Нико досадливо махнул рукой, и захлопнул книгу с сухим, громким хлопком, от которого в воздухе снова взметнулись мелкие пылинки. — Неважно, Лью. Забудь, это просто мысли вслух, — Нико резко сел, потягиваясь всем телом так, что хрустнули позвонки, и небрежно отбросил тяжелый том в сторону, прямо на край ковра. — Слушай, у тебя есть что-нибудь нормальное в этом доме? Пойдем поедим, я голоден как собака. Льюис медленно опустил ногу на паркет, чувствуя, как от долгого сидения в одной позе затекло бедро. Онемевшие мышцы отозвались покалыванием, но он даже не поморщился. Привычка скрывать физический дискомфорт помогала маскировать дискомфорт ментальный. Он молча кивнул и двинулся к выходу из спальни. Они вышли в узкий, погруженный в синеватые сумерки коридор и спустились по деревянной лестнице на первый этаж дома. Нико шел впереди, уверенно перешагивая через две ступеньки, словно этот дом принадлежал ему в той же степени, что и Льюису. Его светлая макушка то и дело ловила остатки уличного света, пробивавшегося сквозь мутное стекло на лестничной площадке. Кухня встретила их прохладой. Стоило им переступить порог, как Нико сразу же направился к навесным шкафам. Он действовал без малейшего стеснения: бесцеремонно распахнул первую дверцу, заглянул внутрь, зашуршал какими-то полупустыми пакетами, затем открыл вторую. Зазвенели стеклянные банки со специями, которые Льюис расставлял в строгом, только ему понятном порядке. Теперь этот порядок безжалостно нарушался длинными, тонкими пальцами Нико. — Лью, ты издеваешься надо мной? — Нико обернулся, оперевшись поясницей о край столешницы и скрестив руки на груди. Его брови были недовольно сдвинуты к переносице, а взгляд серых глаз сканировал Льюиса с явным осуждением. — Тут шаром покати. Пара банок консервированных томатов, пачка сухих макарон и какая-то подозрительная овсянка. Ты вообще ничего не ешь, что ли? Святым духом питаешься? Льюис замер у порога, не зная, куда деть руки, и в итоге просто загнал ладони глубже в карманы толстовки. Внутри него мгновенно включились защитные механизмы. Наблюдать за тем, как Нико хозяйничает на его территории, всегда было испытанием, но слушать его упреки — испытанием вдвойне. — Я просто… не успел зайти в магазин на этой неделе. — попытался выкрутиться Льюис, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более обыденно и небрежно. — Много работы было, я же говорил. Мне хватает этого, Нико. Я не голодаю. — Ага, заметно. — Нико раздраженно фыркнул и отвернулся обратно к полкам, с тихим стуком закрывая дверцу. — Короче, если я еще раз приеду и увижу этот пустой склеп вместо кухни, я сам начну таскать тебе продукты коробками. Буду заказывать доставку на твой адрес каждый день, пока ты не наберешь пару килограммов. Серьезно, Лью, прекращай этот свой режим выживания, это не смешно. Слова Нико повисли в воздухе, и в этот момент сердце Льюиса сделало странный, болезненный кувырок, прежде чем сорваться на быстрый, неровный ритм. Горло сдавило сладким, удушливым спазмом. «Неужто волнуется?» — мысль вспыхнула в сознании яркой, ослепляющей искрой, заставив Льюиса на секунду затаить дыхание. Образ Нико, который тратит свое время, выбирает для него еду, заботится о том, чтобы Льюис был сыт, показался настолько реальным и близким, что на периферии сознания зашевелилась опасная, запретная надежда. Но внутренний голос, холодный и трезвый, тут же отвесил ему ментальную пощечину. Да нет, бред. Чисто из дружбы волнуется. Как за старую собаку или за привычную деталь интерьера, которая внезапно начала приходить в негодность. Нико просто слишком правильный, слишком гиперответственный, он не может пройти мимо того, что кажется ему неправильным или сломанным. В этом не было никакой скрытой нежности, никакой тайной подоплеки, которую Льюис так отчаянно пытался отыскать в каждом его вздохе. Но волнуется же?… Волнуется. Льюис опустил взгляд на носки своих кед, пряча слабую, едва заметную горькую усмешку. Разум уже вовсю цеплялся за эту кость, брошенную чужой заботой. Этого короткого разговора, этого дурацкого обещания носить продукты было более чем достаточно. Отличный, просто идеальный повод для очередных делулу сюжетов перед сном. Очередное топливо для его личного, тщательно оберегаемого безумия, которое он будет прокручивать в голове часами, лежа в темноте своей спальни, разбирая каждую интонацию Нико на микроскопические детали и приписывая им несуществующие смыслы. Он допишет этот сценарий сам, сделает его теплым, сделает его взаимным — там, в своих мыслях, где Нико никогда не сможет его отвергнуть.  — Слышишь, Лью? — Нико резко повернулся, прерывая затянувшееся молчание, и его вопрос вонзился в удушливые фантазии Льюиса, разбивая их вдребезги. — А где Роско?  Роско?.. Ах точно. Роско. Блять, Льюис, каким нужно быть идиотом, чтобы назвать собаку в честь друга? Роско. Росберг плюс Нико равно Роско. Нелепая, абсурдная, шизофреническая математика его собственного одиночества. С одной стороны, в этом было что-то детское, глупое и почти милое — завернуть имя самого важного человека в мягкую, безопасную обертку клички домашнего питомца. А с другой… это выглядело дико. Настолько странно и жутко, что, если бы Нико хоть на секунду задумался над этимологией этого имени, Льюису пришлось бы провалиться сквозь землю прямо здесь. Но Льюис ведь не помешанный на Нико? Не помешанный… вроде. Он упрямо повторил это слово про себя, пытаясь нащупать границы собственной нормальности. Помешанные караулят у подъездов, собирают чужие окурки и дышат в телефонную трубку. А он просто… просто слишком глубоко врос в эту дружбу, потеряв способность отличать, где заканчивается личность Нико и начинается его собственное «я». Бульдог стал его личным громоотводом, живым напоминанием о том, кого нельзя трогать пальцами, но можно звать по имени каждый день, не опасаясь косых взглядов. — Лью? Ты завис, — Нико нетерпеливо щелкнул пальцами перед его носом, возвращая Льюиса из глубин этого внезапного ментального тупика. — Так где он? Обычно этот кабачок сбивает меня с ног еще у порога, а сегодня в доме подозрительно тихо. Льюис судорожно сглотнул, заставляя себя убрать руки из карманов. Пальцы казались чужими и непослушными, когда он потянулся к плите, лишь бы не пересекаться с Нико взглядами. — У отца, — выдохнул он, и голос прозвучал на удивление ровно, почти обыденно. — Оставил у Энтони на пару дней. На этой неделе было слишком много чертежей и заказов, я уходил до рассвета и возвращался за полночь. Роско просто загнулся бы здесь от скуки, а у отца за городом хотя бы есть сад, где можно побегать. Нико понимающе хмыкнул, отходя от полки со специями. Он пододвинул к себе один из тяжелых деревянных стульев, стоявших у обеденного стола, и устроился на нем, вытянув длинные ноги и задевая носком своего ботинка ножку стола. — Ну, это разумно, — согласился Нико, закидывая голову назад и лениво разглядывая блеклый узор на потолочном плинтусе. — Мучить пса твоим трудоголизмом было бы преступлением. Но без него тут действительно как-то… слишком пусто. Нагоняет тоску.  Льюис молча отвернулся к раковине. Он открыл кран, и холодная струя воды с шумом ударила о дно, мгновенно заполнив тесную кухню монотонным гулом. Он взял лежавшую на краю чашку, покрытую изнутри темным налетом от крепкого утреннего чая, и принялся методично, с каким-то ожесточением тереть её губкой. «Нагоняет тоску», — мысленно повторил он вслед за Нико, и это простое признание отозвалось внутри тупой, привычной судорогой. Тебе нагоняет тоску отсутствие собаки, Нико. Твоя жизнь настолько упорядочена, правильна и легка, что единственное, способное нарушить твой покой в этом доме — это отсутствие шумного, путающегося под ногами бульдога. Ты замечаешь пустоту комнат, но в упор не видишь пустоты во мне. Не замечаешь, что я уже много лет существую здесь на правах призрака, который дышит через раз, лишь бы не выдать себя. Льюис до боли сжал пальцами хрупкую керамику. Ему казалось, что если он прямо сейчас перестанет тереть эту несчастную чашку, то его руки снова начнут дрожать, выдавая его с потрохами. Каждое присутствие Нико рядом было медленным, садистским выковыриванием осколков стекла из собственного горла: говорить больно, молчать — еще больнее, но ты всё равно продолжаешь глотать эту кровь, улыбаясь в ответ. — Мог бы предупредить, что приедешь, — тихо произнес Льюис, не оборачиваясь. Вода продолжала течь, смывая белую мыльную пену с его пальцев. — Я бы… приготовил что-нибудь нормальное. И Роско бы привез обратно. — Брось, мы с тобой сто лет друг друга знаем, чтобы я еще предупреждал о визитах, — в голосе Нико, сидевшего за спиной, послышалась ленивая, снисходительная усмешка. Было слышно, как он качнулся на стуле, отчего старое дерево снова глухо скрипнуло. — К тому же, сюрпризы тебе полезны. Иначе ты бы вообще забаррикадировался в своих чертежах и зарос пылью по самые уши. Льюис выключил воду. Внезапно наступившая тишина начала давить на барабанные перепонки. Он взял кухонное полотенце и принялся медленно вытирать руки, глядя в темное окно перед собой. В стекле, как в мутном зеркале, отражалась вся кухня: желтый круг лампы, его собственный смутный, напряженный силуэт и Нико — расслабленный, закинувший голову назад, абсолютно недосягаемый в своей безмятежности. — Да, — негромко отозвался Льюис, вешая полотенце на крючок и наконец заставляя себя повернуться лицом к комнате. — Пожалуй, ты прав.  Он подошел к столу и сел на противоположный стул. Расстояние между ними теперь измерялось шириной старой деревянной столешницы, но для Льюиса эта дистанция всё равно оставалась критически, опасно малой. Каждая черточка на лице Нико, подсвеченная сверху жестким электрическим светом, была видна слишком отчетливо. Тень от его ресниц ложилась на скулы, а на шее, прямо у ворота рубашки, едва заметно пульсировала жилка. Льюис заставил себя упереться локтями в стол и сцепил пальцы в замок, чтобы скрыть внутреннее мышечное напряжение. Самое страшное в эти минуты — позволить тишине затянуться. Когда они молчали, Льюису казалось, что его мысли, грязные, тяжелые и липкие, начинают сочиться наружу через поры кожи. — Раз уж ты приехал без предупреждения и голодный, — Льюис попытался придать голосу максимально будничный, даже немного ворчливый тон, — придется тебе довольствоваться тем, что есть. Макароны с томатами устроят? Или господин Росберг привык к ресторанной подаче? Нико медленно опустил голову, прекращая рассматривать потолок, и его глаза сфокусировались на Льюисе. В них промелькнуло ленивое, сытое удовольствие хищника, который точно знает, что ему здесь рады, даже если хозяин пытается показать обратное. Нико наклонился чуть вперед, вторгаясь в условную нейтральную зону над столом. — Макароны от Льюиса Хэмилтона — это классика, от которой я никогда не откажусь, — он улыбнулся, и эта улыбка снова заставила Льюиса мысленно сжаться, подбирая под себя несуществующий хвост. — Готовь давай. А я пока посижу и проконтролирую, чтобы ты сам не забыл положить себе порцию. Этот покровительственный, собственнический тон Нико убивал Льюиса эффективнее любого яда. Он давал ему ровно столько иллюзорного тепла, сколько было нужно, чтобы не сойти с ума окончательно, но в то же время удерживал на жестком, коротком поводке. Льюис снова поднялся, чувствуя, как внутри разрастается привычная, глухая покорность. Он подошел к плите, достал кастрюлю и принялся зажигать конфорку. Синее пламя с тихим хлопком облизало дно, и этот звук стал началом их очередного общего вечера. Вечера, который Льюис проведет, балансируя на грани между абсолютным блаженством от близости Нико и первобытным ужасом от того, что эта близость может закончиться в любую секунду, стоит ему сделать хотя бы один неверный вдох. Вода в кастрюле нагревалась слишком медленно, заполняя паузу тяжелым, густым шумом. Льюис стоял у плиты спиной к Нико, но затылком чувствовал его взгляд. Оставаться в этом замкнутом пространстве под прицелом чужих глаз становилось физически невыносимо. Стены кухни будто сдвигались, выкачивая из легких остатки кислорода. Ему нужен был воздух. Глоток холодного, резкого ночного воздуха, который смог бы хоть немного остудить эту лихорадку под кожей. Льюис резко обернулся. — Знаешь что… Я быстро сбегаю в магазин за углом, — слова слетели с губ прежде, чем он успел взвесить, насколько глупо это звучит. — Тут круглосуточный в двух минутах. Куплю нормальный сыр, может, бекон или какие-то овощи. Кормить тебя голыми макаронами — это даже для меня перебор. Я буквально на пять минут, одна нога здесь, другая там. Нико от неожиданности слегка откинулся на спинку стула, недоуменно вскинув брови. Он явно не ожидал такого резкого порыва от обычно инертного и сонного в этот час Льюиса. — Чего? Лью, окстись, на улицу посмотри, там темень, — Нико недовольно нахмурился и что-то невнятно пробубнил себе под нос, кажется, по-немецки, недовольно поджимая губы. Было видно, как в его правильной, рациональной голове не укладывается этот внезапный хаотичный побег. — Из-за куска сыра устраивать этот марш-бросок? С ума сошел. Мне и макарон твоих пустых хватило бы, не барин. Льюис уже не слушал. Он уже сделал шаг к выходу из кухни, цепляясь за этот поход в магазин как за спасательный круг. — Нет, я схожу, — упрямо повторил он, перебивая Нико и стараясь не смотреть ему в глаза. — Вода как раз успеет закипеть. Я быстро. Нико раздраженно выдохнул, понимая, что если Хэмилтон уперся рогами, сдвинуть его с места не получится даже танком. Он демонстративно скрестил руки на груди, сползая по стулу чуть ниже и вытягивая свои ноги так, что они перегородили половину прохода. — Ладно, катись уже, упрямый придурок, — проворчал Нико, и в его голосе прозвучала привычная, теплая досада. — Я подожду тебя дома. Только не задерживайся, а то я реально начну грызть твои архитектурные журналы от голода. Улица встретила его оглушительной ночной прохладой и резким запахом мокрого асфальта. Льюис глубоко, до боли в груди вдохнул этот воздух, пытаясь выжечь из легких въевшийся аромат старой штукатурки, сухих томатов и самого Нико. Дверь дома захлопнулась за спиной с глухим металлическим стуком, отрезая его от того удушливого маленького рая, который он только что покинул. Льюис шел быстро, почти бежал, засунув руки глубоко в карманы куртки и низко опустив голову. Тело все еще помнило ту лихорадочную дрожь, но холодный ветер, бивший в лицо, постепенно возвращал его к реальности. «Я подожду тебя дома». Это дурацкое, брошенное мимоходом слово крутилось в голове, как заезженная пластинка. Льюис зло сплюнул под ноги. Каким же жалким трусом нужно быть, чтобы ловить кайф от обычных, ничего не значащих бытовых фраз. Нико сказал это просто так. Для него «дом» в данном контексте означал лишь четыре стены, в которых можно переждать голод, пока друг бегает за продуктами. Никакого скрытого подтекста. Никакого уютного совместного будущего. Только сухой, голый факт. В круглосуточном магазинчике на углу было пусто и слишком светло — люминесцентные лампы резали глаза после полумрака кухни. Льюис двигался между стеллажами как зомби, на автомате хватая с полок первое, что попадалось под руку: кусок какого-то твердого сыра, упаковку нарезки бекона. Спасательный круг сработал — паника отступила, оставив после себя лишь привычную, глухую усталость. Он подошел к кассе, бездумно выкладывая продукты на ленту. Пожилая кассирша медленно пробивала штрихкоды, а Льюис, чтобы не смотреть на нее, перевел взгляд на пластиковую подставку у самого кассового аппарата, где обычно лежали всякие дешевые зажигалки, мятные конфеты и копеечные безделушки. Среди разноцветных оберток его взгляд зацепился за странную, выбивающуюся из общего ряда упаковку. Это был небольшой узкий крафтовый конверт, туго перевязанный грубой бечевкой. На шершавой бумаге чернилами блекло-фиолетового цвета было выведено готическим, слегка небрежным шрифтом: «One Wish Willow». Сквозь полупрозрачное окошко в пакете виднелась обычная сухая деревянная палочка — кажется, ивовая веточка, очищенная от коры и покрытая каким-то тонким слоем тусклого лака. Льюис тупо уставился на нее. Это выглядело как типичный, дешевый эзотерический мерч для подростков или фанатов дешевых хоррор-квестов. Галимый пиздеж в красивой обертке, рассчитанный на внушаемых дураков. Наверняка внутри лежала какая-нибудь инструкция в духе «сломайте веточку в полночь и верьте в чудо». — Молодой человек, брать будете? — глуховатый голос кассирши выдернул его из ступора. Она уже посчитала сыр и бекон и теперь смотрела на него с легким нетерпением. Льюис дернул плечом. — Да, — хрипло выдохнул он и, протянув руку, сгреб конверт с подставки. — И это тоже. Он расплатился карточкой, быстро скидал всё в пластиковый пакет и вышел на улицу. Отойдя от стеклянных дверей магазина буквально на пару метров, в тень раскидистого старого клена, Льюис остановился. Вода в кастрюле дома, наверное, уже вовсю кипела, но он просто физически не мог заставить себя сделать шаг в сторону квартиры, не сделав этого. Он поставил тяжелый пакет на грязную придорожную скамейку и разорвал крафтовую бумагу. На ладонь выскользнула ивовая палочка. На ощупь она оказалась неожиданно теплой и гладкой, словно ее только что держали в руках. Никакой инструкции внутри не было. Только кусок дерева. Льюис горько усмехнулся себе под нос, глядя на этот копеечный артефакт под блеклым светом уличного фонаря. Ну конечно, пиздеж. Очередной развод для таких ментальных калек, как он, готовых поверить во что угодно, лишь бы не смотреть правде в глаза. Чудес не бывает. Нико никогда не посмотрит на него так, как Льюис мечтает уже половину своей жизни. Сломанные вещи выбрасывают. Но почему бы и нет? В конце концов, никто не увидит. Никто не узнает, насколько глубоко он пробил свое собственное дно. Это останется здесь, на этой пустой ночной улице, между ним и куском древесины. Очередное тайное топливо для его личной шизофрении. Льюис зажал веточку в кулаке, чувствуя, как края дерева слегка врезаются в кожу. Он закрыл глаза, позволяя образу Нико — его серым глазам, его покровительственной улыбке, его длинным пальцам, нарушающим порядок в банках со специями — полностью заполнить сознание. Горло снова сдавило удушливым, горячим спазмом. — Хочу, чтобы Нико любил меня больше всего на свете, — тихо, почти беззвучно прошептал Льюис в темноту. Пальцы сжались сильнее, и сухая ивовая палочка с коротким, резким треском переломилась в его ладони ровно пополам. Сильный порыв ночного ветра тут же ударил в лицо, заставив Льюиса вздрогнуть и открыть глаза, но вокруг ничего не изменилось. Льюис швырнул обломки в урну, подхватил пакет с сыром и быстро зашагал обратно к дому, где на кухне его ждал Нико.