Сильнейшие во времени или ТАРДИС, два идиота и конец вселенной

ТАРДИС вела себя подозрительно уже двадцать семь минут. Это не было катастрофой, потому что при настоящей катастрофе она обычно орала, мигала всеми лампами сразу, хлопала дверями в жилом крыле и выкидывала Доктора в тот коридор, где он меньше всего хотел оказаться. Сейчас она не орала. Она мурлыкала двигателем, слишком довольно для машины, которая должна была лететь к скоплению Нгари-Ом, где, по словам самого Доктора, “всего лишь маленькая нестабильность причинности, три гражданские войны, один культ вечной печени и, возможно, пирог”. Сугуру стоял у консоли, скрестив руки на груди, и смотрел на центральную колонну так, будто ТАРДИС была не разумной машиной времени, а очень умной кошкой, которая только что столкнула со стола вазу и теперь ждала похвалы за художественный жест. — Она нас ненавидит, — сказал Сугуру. Доктор, не отрываясь от экрана, на котором маршруты складывались в золотые спирали, разваливались, снова складывались и после этого неприлично уверенно уходили вообще не туда, улыбнулся. — Она нас обожает. — Она закрыла от тебя кухню на три часа после того, как ты назвал её навигацию “вдохновенно истеричной”. — Это было проявление любви. — Она выдала мне кофе и тебе пустую чашку. — Это было проявление уважения к твоему вкусу. — Она написала на панели “идиот” на галлифрейском. Доктор наконец повернул голову. Белые волосы, зачёсанные назад с тем безупречным небрежным видом, который обычно требовал либо двадцати минут перед зеркалом, либо вековой уверенности Повелителя Времени, сбились у виска тонкой прядью. Синий пиджак, расшитый золотом, был застёгнут криво, потому что пять минут назад Сугуру прижал его к консоли, чтобы забрать у него отвёртку, а Доктор, конечно, воспринял это как приглашение, а не как бытовую попытку остановить технический саботаж. — Она написала “гений с невыносимыми методами”. — Там было два символа. — Галлифрейский очень ёмкий язык. Сугуру посмотрел на него с тем выражением, от которого у Доктора обычно появлялось желание или спорить до победного конца, или заткнуть ему рот поцелуем, или сделать оба действия одновременно. В последние годы он часто выбирал третий вариант, потому что возраст, опыт и брак учили мудрости. ТАРДИС под ногами вздрогнула. Легко, кокетливо: одним коротким толчком, без аварийного рёва, падения в чужой век и того масштаба бедствия, после которого Доктор обычно говорил “я всё контролировал” ещё до того, как открывал глаза. Машина будто поставила каблук на невидимую ступень и с довольным видом остановилась там, где решила остановиться сама. На экране маршрута вместо Нгари-Ом распустились три звезды. Они висели рядом, в неприличной для нормальной астрофизики близости и с той выверенной красотой, которая обычно означала обман, культ или дорогое преступление. Первая горела красным, как металл перед расплавом. Вторая была белой, истончённой, с синей дрожью на краях. Третья распадалась золотом, медленно, как корона, которую кто-то забыл снять с мёртвого короля. Между ними, в невозможном равновесии гравитаций, светился рынок. Сугуру приподнял бровь. — Это не Нгари-Ом. — Наблюдательный, — восхитился Доктор. — Именно поэтому я женился на тебе. — Ты женился на мне, потому что я красивый, умный, опасный и согласился терпеть тебя рядом с собой дольше одного сезона. — И потому что ты говоришь такие романтичные вещи с лицом человека, который собирается меня задушить. — Я не исключал вариантов. Доктор схватил звуковую отвёртку со стойки и крутанул её в пальцах. Белый корпус с синими вставками легко скользнул между костяшками, поймал свет консоли, отозвался коротким сиянием проекции — шесть маленьких синих окружностей на мгновение раскрылись над прибором, как глаза, смотрящие в разные стороны времени. Сугуру проводил движение взглядом. Доктор заметил, конечно. Он всегда замечал такие вещи. Иногда делал вид, что нет, если хотел, чтобы Сугуру сказал первым. — Нравится? — спросил он, продолжая крутить отвёртку. — Меня раздражает, что ты знаешь ответ. — Меня заводит, что ты раздражаешься. — Доктор. — Сатору, — поправил он автоматически, потому что они были в ТАРДИС, одни, и имя могло жить здесь без чужих ушей. Сугуру посмотрел на него чуть дольше, чем требовалось для обычного раздражения. — Сатору, если ты продолжишь крутить отвёртку так, будто пытаешься соблазнить собственный инструмент, я начну считать эту посадку не саботажем ТАРДИС, а её заботой о моём терпении. Доктор улыбнулся шире. — В таком случае культурная прогулка. — Нет. — Маленькая культурная прогулка. — Тем более нет. — Между тремя умирающими звёздами. — Звучит как место, где нас обманут, ограбят, проклянут, продадут твою тень и попытаются выменять мою печень на билет в закрытый сектор. — Ты говоришь так, будто это минусы. Сугуру вздохнул. Длинные чёрные волосы были собраны в пучок, несколько прядей лежали у лица, и Доктор на секунду действительно забыл про рынок, умирающие звёзды и вероятную уголовную ответственность в семнадцати системах. Сугуру в тёмно-синем пиджаке с серебряной вышивкой выглядел так, будто мог с одинаковой элегантностью вести переговоры, убивать переговорщика или заниматься с ним сексом на столе, если переговоры окажутся достаточно скучными. Доктор очень любил многофункциональность. — Вперёд, пока в нас не проснулся здравый смысл, — сказал он и щёлкнул дверным рычагом. — У тебя будет новая идиотская фраза? — Рабочая версия. — Ужасная. — Ты улыбаешься. — Я думаю о разводе. Двери ТАРДИС открылись. Рынок ударил в них шумом, светом и запахом чужих времён. Он не стоял на земле. Земли там вообще не было. Между тремя звёздами висели уровни, мосты, платформы, шатры, купола, лестницы, которые вели вниз и заканчивались над голой пустотой, прозрачные дорожки, сверкающие золотой пылью, и лавки, у которых крыши были сделаны из парусов, костей, застывшего дыма, зеркал и, в одном особенно вызывающем случае, из дождя, падающего вверх. Над всем этим медленно вращались три умирающие звезды. Их свет смешивался в воздухе и ложился на рынок слоями: красный делал тени густыми, белый вырезал края предметов до болезненной резкости, золотой превращал любую дрянь в святыню, даже если эта дрянь продавала кому-то чужие похороны в подарочной упаковке. Доктор вдохнул с восторгом человека, который видел миллионы миров и всё равно считал, что вселенная обязана ежедневно стараться его удивить. — О, — сказал он. — Контрабанда причинности, поддельные реликвии семи вымерших религий, нелицензированные петли, четыре пространственных кармана без налоговой регистрации, и вон там, если я правильно вижу, лавка, где продают зонты для дождей, которые ещё не придумали. Сугуру вышел следом и поправил рукав. — Ты сказал это так, будто мы пришли в музей. — Это музей. Только с преступлениями. — То есть рынок. — Культурный рынок. — Ты добавляешь “культурный” ко всему, что может нас убить? — Я добавляю “культурный” ко всему, куда хочу попасть до того, как ты скажешь нет. — Я уже сказал нет. — Но ты вышел. Сугуру посмотрел на ТАРДИС. Синяя будка стояла между двумя лавками, одна из которых продавала карманные затмения, а вторая — маленькие флаконы с запахом чужой первой любви. ТАРДИС слегка мигнула фонарём, закрыла двери и с видом абсолютной невиновности замерла. — Предательство, — сказал Сугуру. Доктор наклонился к нему, не касаясь, но достаточно близко, чтобы голос стал ниже. — Она знает, что тебе понравится. — Мне не понравится. — Ты уже выбрал три объекта для кражи. — Для исследования. — Конечно. — Один из них, возможно, для мастерской. — Конечно. — И не смотри на меня так. — Как? — Так, будто тебя заводит моя научная дальновидность. Доктор рассмеялся — звонко, беспечно, с той наглой радостью, которую на таком рынке неприлично было не выставлять за стекло, — и ближайший торговец с лицом из полированного янтаря обернулся на звук и попытался прицениться к нему взглядом. Сугуру заметил это раньше, чем Доктор успел закончить смеяться, и его лицо стало спокойнее. Торговец быстро отвернулся. — Ты пугаешь покупателей, — сказал Доктор. — Я улучшаю атмосферу. Они пошли вглубь рынка. Лавки кричали, пели, шептали и открывались перед ними, как пасти. Здесь продавали последний вдох погибшей планеты в стеклянном шаре, и внутри шара медленно клубились серые облака, пахнущие солью и железом. Рядом стояла девочка с глазами насекомого и предлагала удачу на один день, завёрнутую в красную бумагу; покупателям она честно без утайки объясняла, что на второй день удача вернётся к прежнему владельцу и заберёт проценты. Под навесом из мёртвых звёзд старик без рук продавал карты мест, которых нет, и каждая карта пыталась уползти с прилавка, если на неё смотрели слишком долго. В глубине узкого прохода три существа без лиц спорили с зеркалом, которое показывало не отражение, а человека, каким ты стал бы, если бы однажды сказал “да” вместо “нет”. Сугуру остановился у лавки с маленькими клетками. В клетках сидели сны. Сны здесь держали в клетках буквально: живых, свернувшихся в комки существ, дышащих чужими ночами. Один был синий, как вода в темноте, и время от времени показывал внутри себя обрывок чужой лестницы. Второй выглядел как золотая птица с человеческими пальцами вместо лап. Третий был чёрный, гладкий, с одним закрытым глазом посередине. — Не трогай, — сказал Доктор, даже не оборачиваясь. Сугуру посмотрел на него. — Ты не видел, что я хотел трогать. — Я женат на тебе. Я чувствую, как ты хочешь трогать опасные вещи. — Удобная способность. — Ужасная. Постоянно отвлекает. — Бедный Доктор. — Наконец-то сочувствие. Сугуру всё равно не тронул клетку. Он просто наклонился ближе и посмотрел на чёрный сон. Тот открыл глаз. Внутри глаза мелькнули фиолетовые искры. Существа Сугуру, его химеры времени, иногда реагировали на чужие остатки мира так же, как животные реагируют на запах. Он чувствовал это где-то глубоко на уровне ощущений: живой интерес, желание разобрать и собрать заново. В мастерской ТАРДИС у него было достаточно странных материалов, чтобы любой нормальный учёный заплакал бы от счастья или от страха, но рынок между тремя умирающими звёздами был устроен так, чтобы даже Сугуру захотел больше. — Сколько? — спросил он торговца. Торговец оказался длинным существом в серой мантии, с лицом, похожим на узкий кусок пергамента. На нём проступали слова, менялись, исчезали, оставляли следы новых смыслов. Когда он улыбнулся, буквы на щеках поползли вниз. — Для вас, господин с фиолетовым зверинцем в тени, — сказал торговец, — один незаданный вопрос. Доктор сразу оказался рядом. — Нет. Сугуру не отвёл взгляда от клетки. — Я сам умею отвечать. — Он не просит ответ. Он просит вопрос. — Я понял. — Нет, не понял, потому что если ты отдашь незаданный вопрос, ты никогда не узнаешь, что хотел спросить в нужный момент. — Может, вопрос был скучный. — У тебя? Скучный? Не оскорбляй нашу семейную репутацию. Сугуру повернул голову и посмотрел на Доктора со свойственным ему наглым удовольствием. — Семейную? — Преступную, научную, сексуальную, выбирай по настроению. — При свидетелях, Доктор? — Мы на рынке, где продают первые брачные ночи вымерших империй в маленьких баночках. Свидетели переживут. Торговец улыбался так, будто уже видел цену, которую Сугуру ещё не согласился платить. Сугуру выпрямился. — Тогда нет. Чёрный сон в клетке закрыл глаз с медленной, неприятно разумной внимательностью, будто не отказался от Сугуру, а отложил его на потом. Доктор, к собственному раздражению, почувствовал облегчение. Он не любил запрещать Сугуру. Запреты между ними обычно заканчивались либо дракой, либо сексом, либо тем, что они делали запрещённое вместе и потом несколько часов убеждали ТАРДИС не вызывать для них межгалактическую службу этической уборки. Но были вещи, которые рынок умел брать с такой изящной бережностью, что жертва не сразу замечала пропажу. Именно такие места нравились людям вроде них. Именно поэтому такие места были опасны. — Пойдём, — сказал Доктор. — Я видел лавку с самозавязывающимися галстуками-бабочками для апокалипсиса. — Тебе нельзя туда. — Мне необходимо туда. — У тебя уже есть галстуки. — Ни один не завязывается только перед концом света. — Это недостаток или преимущество? — Это вопрос стиля. Лавка с галстуками оказалась шире внутри, чем снаружи, что Доктор, конечно, назвал “милым любительским решением”. В ней пахло пылью, горячим металлом, дорогой тканью и чем-то сладким, от чего у обычного человека заболела бы голова. На стенах висели галстуки, бабочки, броши, пуговицы, короны для людей, которые никогда не правили, перчатки для рук, совершивших убийство в будущем, и носовые платки, которые плакали сами, если их доставали на похоронах. Доктор купил золотой карманный компас. Он был абсолютно бесполезен. По словам продавщицы — круглой женщины с кожей цвета лунного молока и четырьмя рядами ресниц, — компас показывал выход с наибольшим театральным эффектом: мог провести мимо двери, через балкон, под падающей люстрой, по чужому обеденному столу и прямо в руки вооружённой охране, если считал, что так сцена получится более эпичной, а её главный зачинщик будет выглядеть до неприличного пафосно. Сугуру слушал описание с лицом человека, который уже мысленно записал это в список причин, по которым Доктора нельзя пускать к деньгам и другим способам оплаты без наблюдения. — Он тебе не нужен, — сказал он. Доктор прижал компас к груди. — Он понимает меня. — Именно поэтому он тебе не нужен. — Представь, насколько эффектнее мы будем уходить из мест, где нас пытаются убить. — Мы и так уходим эффектно. — Можно лучше. — Можно без ущерба для архитектуры. — Зачем? Сугуру закатил глаза. Продавщица умилилась и предложила им парную скидку на два браслета, которые начинали светиться, если супруги врали друг другу о том, кто виноват в последнем учинённом ими скандале. — Они перегорят за неделю, — сказал Сугуру. — За день, — уточнил Доктор. — За час, если ты будешь говорить первым. Доктор купил компас. Сугуру сделал вид, что не имеет к этому отношения, но когда продавщица попыталась взять плату “одним удачным побегом из будущего”, он наклонился к прилавку и так вежливо объяснил, что они заплатят звёздной пылью и ничем личным, что продавщица быстро согласилась. Доктор в такие моменты всегда смотрел на него с диким восторгом. — Что? — спросил Сугуру, когда они вышли обратно к шумным рядам рынка. — Ты только что угрожал женщине за мой бесполезный компас. — Я сохранял семейный бюджет. — У нас нет семейного бюджета. — Вот именно. Доктор хотел ответить что-то блестяще глупое, но в этот момент что-то маленькое, серебристо-чёрное и явно живое выкатилось из-под соседнего прилавка и врезалось Сугуру в ботинок. Оно было размером с кулак, если кулак был сделан из жидкого металла, тонких костей и обрывков ночи. Существо не имело нормальной головы, зато у него были два узких светящихся разреза, похожих на глаза, и хвост в виде прозрачной ленты, внутри которой медленно текли чужие секунды. Оно поднялось на тонких лапах, понюхало воздух, посмотрело на Доктора, щёлкнуло маленькими зубами и тут же спряталось за ногу Сугуру. — Разумное, — сказал Сугуру. — Оно меня оскорбило. — Оно просто быстро учится правильному способу взаимодействия с невыносимым тобой. Существо высунулось снова, потянулось к руке Сугуру и вдруг раскрылось, как живая пружина. Внутри него мелькнул крошечный фиолетовый свет. Где-то в глубине ТАРДИС, далеко за спиной, будто откликнулась одна из химер времени в мастерской ощущением, которое прошло по пальцам Сугуру лёгким покалыванием. Доктор это заметил. — О нет, — сказал он. — Я узнаю это выражение лица. — У меня обычное лицо. — У тебя на лице написано: “я нашёл маленькую мерзость и теперь хочу взять её домой”. — Она не мерзость. — Она попыталась меня укусить. — Значит, у неё хороший вкус. Маленькая тварь, будто поняв, что разговор идёт о ней, подпрыгнула и вцепилась зубами в край плаща проходящего мимо торговца. Тот взвизгнул сразу на трёх языках, два из которых были давно мёртвыми, и попытался стряхнуть существо. Сугуру поймал его за хвостовую ленту раньше, чем торговец успел вызвать охрану. Существо тут же обмякло в его руке, свернулось и заурчало. — Оно урчит, — сказал Сугуру. Доктор прищурился. — Оно вибрирует с частотой мелкого преступления. — Ему страшно. — Оно только что напало на плащ. — Может, плащ был виноват. Из лавки, из-под которой выкатилось существо, вылез продавец: низкий, квадратный, с кожей цвета старого ржавого чего бы то ни было, и глазами, как две круглые монеты. — Не трогать товар, — прохрипел он. — Очень редкое. Очень плохо дрессируется. Очень кусачее. Ест остаточные секунды. Иногда палец. — Сколько? — спросил Сугуру. Доктор застонал. — Мы не покупаем кусачую секундоедящую крысу. Существо обиженно щёлкнуло зубами. — Она не крыса, — сказал Сугуру. — Она ест пальцы. — Иногда. — Я слышу, как ты уже любишь её. — Ты ревнуешь к существу размером с твой эгоизм? — Ничто не бывает размером с мой эгоизм. Сугуру улыбнулся краем губ. Доктору стало тепло в груди, глупо и радостно, как всегда, когда эта улыбка переставала быть оружием, предупреждением или вежливой маской для чужих людей и появлялась только потому, что Доктор был невыносим. Продавец запросил за существо “три воспоминания о невиновности”. Сугуру посмотрел на него с искренним интересом. — У меня таких нет. Доктор кивнул. — У меня тоже. Мы можем предложить воспоминание о том, как он однажды пытался не выглядеть заинтересованным в краже имперского шаттла. — Это не невиновность. — Нет, но очень смешно. В итоге они заплатили двумя сломанными петлями времени, которые Доктор вытащил из кармана с видом человека, не обязанного объяснять, почему носит при себе нелегальную причинность, и одной бусиной из мастерской Сугуру, внутри которой плавал отработанный след старой химеры. Маленькое существо после этого окончательно признало Сугуру своим, забралось ему под рукав и устроилось там тёплым живым браслетом. — Я назову его позже, — сказал Сугуру. — Прекрасно. У нас будет время обсудить правила. Первое: оно не спит в нашей кровати. Из-под рукава раздалось тихое металлическое урчание. Сугуру посмотрел на Доктора. — Оно услышало тебя. — Я главный в ТАРДИС. Где-то очень далеко, за закрытыми дверями синей будки, машина времени издала звук, очень похожий на смешок. — Предательство, — сказал Доктор. — Проявление любви, — напомнил Сугуру. Они шли дальше, вглубь рынка, и вокруг них невозможные вещи продолжали предлагать себя с той навязчивой нежностью, с какой хищники иногда позволяют добыче думать, что выбор существует. Рынок становился плотнее. Мосты сужались, лавки наклонялись ближе, шёпот вылезал из щелей между голосами. Здесь торговали уже не сувенирами для богатых туристов и не мелкой временной контрабандой. Здесь лежали вещи, которые не кричали о цене, потому что цену всё равно называл покупатель. Мёртвые языки, запечатанные в тонких костяных трубках. Чужие личности, висящие на серебряных крючках без лиц и без ценников. Договоры, подписанные людьми, которые ещё не родились. Плач богов, засушенный в прозрачных листах. Имена, вырезанные из памяти городов. Доктор замедлил шаг. Сугуру заметил это мгновенно. — Что? — Ничего. — Ты врёшь плохо. — Я вру великолепно. — Не мне. Доктор хотел ответить, но отвёртка в его руке дрогнула. Синий свет погас, вспыхнул снова, на секунду раскрылся шестью маленькими проекциями и тут же схлопнулся, будто увидел что-то, на что смотреть не следовало. На экране появилась строка. НЕСАНКЦИОНИРОВАННЫЙ АРХИВНЫЙ СЛЕД. Потом вторая. ГАЛЛИФРЕЙСКИЙ ДОСТУП: НЕПОЛНЫЙ. Потом всё исчезло, и отвёртка издала звук, похожий на кашель. Сугуру выпрямился. Рынок рядом с ними вдруг оглушил и засуетился сильнее прежнего: золото полезло в глаза, голоса стали более навязчивыми, а чужие руки вокруг — до тошноты заметными, жадными до того, что им не принадлежало. У ближайшей лавки стояли трое покупателей. Один был высоким существом в маске без прорезей. Второй — женщиной с кожей из чёрного стекла, внутри которого плавали звёзды. Третий выглядел как старик в человеческом костюме, но тень у него отбрасывалась не назад, а внутрь него самого. Они говорили с торговцем мёртвыми языками. Торговец держал в руках узкую костяную трубку, из которой доносился шёпот: тысячи слов, не произнесённых веками. — Сегодня вечером, — сказал старик в человеческом костюме. — В закрытом секторе? Торговец кивнул. — Только для коллекционеров невозможного. Только по приглашениям. Лот один. Цена без ограничений. — Подлинность? — Рынок ручается за след. Женщина из чёрного стекла склонила голову. — След чего? Торговец улыбнулся. Его зубы были маленькими и синими. — Имени последнего с Галлифрея. Сугуру не повернул головы к Доктору сразу. Сначала он услышал, как перестала двигаться отвёртка в пальцах Доктора. Такой маленький звук: отсутствие привычного вращения, внезапная неподвижность металла и руки. Потом почувствовал, как рядом с ним изменился воздух. Доктор, который секунду назад являл собой шум, золото, азарт и невыносимую жажду потрогать опасное, стал неподвижным центром в этом живом рынке. Торговец продолжал говорить. — Настоящего имени. Титулы, маски и детский вопрос “Доктор кто?” оставьте туристам. Речь об имени до легенды. Об имени, которое открывает двери, если знать, куда стучать. Доктор рассмеялся. Звук был беззаботный, до обмана знакомый. Любой другой мог бы принять его за обычную наглость, за презрение к слухам, за весёлую уверенность человека, которого невозможно задеть дешёвой провокацией. Сугуру не принял. Он слишком хорошо знал, как звучит настоящий смех Доктора. Как тот смеётся в ТАРДИС, когда очередная планета пытается объявить им налог на брачную безнравственность. Как смеётся в постели, уткнувшись носом ему в шею. Как смеётся перед врагами, когда уже решил, что даст им последний шанс и обязательно сделает это раздражающе красиво. Этот смех был другим. Сугуру медленно перевёл взгляд на торговца. — Доктор, — сказал он. Только так: титулом, маской, безопасной дверью между настоящим именем и чужими ушами. Здесь, среди лавок, продававших чужую память, рядом с существами, которые при слове “Галлифрей” перестали притворяться случайными покупателями, Сугуру не дал бы рынку даже тени лишнего звука. Доктор всё ещё улыбался. — Ну что ж, — произнёс он с тем сияющим нахальством, от которого у врагов обычно подкашивались колени. — Кажется, маленькая культурная прогулка стала образовательной. Сугуру посмотрел на него и увидел, как глубоко под голубым светом глаз легла тёмная тень. Рынок вокруг них шумел, торговался, смеялся, звенел монетами, шептал мёртвыми языками и пах золотом, пылью, звёздным жаром, чужими желаниями и будущими долгами. Так, будто только что не назвал живого человека товаром.