Ты

Осознание происшедшего приходит слишком поздно. Смотришь на свои руки, которые по локти в крови, и хочется блевать. Потом смотришь на внутренню сторону своих рук. Порезы, которые ты оставил сам себе. Глубокие? Пиздежь. Нужно было резать глубже, так, чтобы расхуярить эти ебучие синие линии. На своё еблище ты уже давно не смотрел. За военные преступления тебя по головке не погладили, естественно. Только вот жаль, что не добили окончательно. Жить с этим слоем грязи слишком мучительно. Ты проклинаешь себя каждый божий день. Ты молишься о смерти, но она всё никак не приходит. Потому что не заслужил. Ты хотел как лучше для Германии? Хотел поднять свой народ с колен... Верно ведь? А теперь вспомни те трупы изнасилованных младенцев. Поднял свой народ? А теперь молодец. Их кровь тоже на твоих руках. И эту кровь ты никогда не сможешь смыть своей. Ты идёшь по белому коридору, конечно же, не сам. В сопровождении каких-то лиц, от которых тошно. Но знаешь? Удивительно, что тебя вообще сюда пустили. И сделали это, конечно же, только ради того, чтобы ты ещё сильнее страдал. Ты ведь даже в луже собственной кровищи и блевотины продолжал спрашивать лишь о нём. Тебя трясло. Не так от боли, как от страха и вины. Ты слишком поздно понял, что наделал. И через пару шагов ты смотришь, что наделал. Только огненно-рыжие волосы позволяют тебе узнать, что это действительно он, ведь личико, которое ты так любил, всё в бинтах. В руке стоит толстая железная игла, на локтевом изгибе. Ни одного живого места нет. Ты еле сдерживаешься, чтоб не заорать. Проклинаешь всех богов, и вместе с этим умоляешь их о возможности поменяться с ним местами. Ты вновь спрашиваешь у себя "Что же ты наделал, Рейнхард?.." и не можешь даже ответить самому себе. Тебя опять тошнит. Не от этого мессива в бинтах. Не из-за постоянных пинков прямиком в живот, и даже не из-за давным-давно испорченного хлеба. Тебя тошнит от самого себя. На глазах появляются слезы. В тот же миг вспоминаешь, с каким ты трепетом целовал его мягкие губы. А с какой гордостью ты оставлял красные метки на его шее? Только твой ведь. Только твой. И только ты мог сделать это с ним. Ты вспоминаешь его превосходный голос. В 18-м этим голоском он щебетал тебе слова любви. А в 42-м он умолял тебя: "Не чіпай мене... Прошу" И послушал ли ты его? А ведь он молил тебя о смерти. Он просил стрелять в него. Теперь ты на его месте. Ты умоляешь о смерти. А боги всё никак не сжалятся над тобой. Они считают, что ты должен сильнее поплатиться. Ты должен ещё сильнее хуярить по своих венах ножом, и ничего тебя не должно останавливать. Ты вспомнил, что пообещал себе в 13, ты опять не можешь дышать, словно ударом под дых выбили весь воздух. Начинаешь вырывать клочки волос с невероятной силой, падаешь на колени. Пасма, которые остались в руке.... Ебанная грязь. Ебучее болото, с которого никогда не выбраться. И ты сам нырнул в него ещё глубже. Тебя тошнит от болота, в которое ты превратился. Тебе опять гадко от себя. Ты пообещал себе тогда быть сильным. Молодец, стал сильным, разьебал пол Европы. А разве хотел ты тогда разьебать ещё и того, кто в тебе видел своего героя? Ты был для него героем. Он был для тебя целым миром. Ты готов был разьебать Питер и кинуть ему в ноги труп этого подонка. Ты начинаешь истошно рыдать, хотя думал, что у тебя уже кончились все слезы, которые только могут быть. Но нет же. И так может рыдать только ребёнок, который потерял всё. Ну и правильно, ты вновь все потерял. Как в детстве, как после первой мировой. Такова твоя судьба, умереть как последний неудачник. Но нет, сначала ты увидишь, как он умирает из-за тебя. От твоих же рук. Нет, блять, только не это. Только не он. Ты так хочешь прикоснуться к его рыжим волосам, но вспоминаешь, как уже прикасался ранее. Кажется, будто бы тебе обожгло руку. Осознаешь, что дальше вообще нихуя неизвестно. То, что он столица — ещё ничего не значит. Его жизнь теперь в руках Москвы... Скажет, мол, не отстраивать город, и вообще всех оставшихся людей оттуда выселить — и пиздец. Ты судорожно повторяешь "Aufwachen", хотя должен был знать, что он тебя не слышит. Воспоминания с подросткового возраста смешиваются с более свежими. Только в роли палача теперь был ты. Чёрные пряди всё сильнее падают на пол, и боль не ощущается. Ты вспоминаешь, как вы впервые ближе познакомились, как он улыбался, и как трепетало твое сердце тогда. И вспоминаешь условия вашей договоренности. Ты хотел его защищать, и должен был. Вы бы вместе восстановили справедливость, всё было бы чудесно. Ты же блять мечтал об этом. Но что ты сделал в итоге?...