Хранитель заблудших

Тайга замерла. Зима, как заботливая старушка, укрыла землю пуховым одеялом. Красавицы сосны облачились в сверкающие шубки и всё шептались чей наряд в этом году вышел краше.       А кому не по нраву — скидывали тяжёлое одеяние под ноги, рассыпая его сотнями кристаллов.       Знакомые тропы давно замела проказница метель. Теперь уж было не найти дорожки, коей летом бабки ходили брать ягоду, а осенью плутали грибники. Зато серебряной цепочной рассыпались путаные скачки зайцев и загадочные волчьи тропы. Одно в этом месте оставалось неизменным — почерневшая от времени сторожка на плоской вершине холма.       Летящие снежинки то звёздами ложились на прохудившуюся крышу, сливаясь с ветхими досками, то, встречая на пути горячее облако печного дыма, испарялись, поднимаясь обратно к небу, чтобы после снова упорхнуть вниз, навстречу добродушной избушке. И в этот день всё было точно так же. Лесник растопил печь, чтобы согреть чаю для незадачливых путников. Уж больно много их в это время. Каждый настолько уверен в себе, что забредает в абсолютно незнакомые места без тени сомнения. И к чему приводит этот русский авось? Для Николая — к очередному гостю. Но сейчас, поймав редкий миг спокойствия, Коля сидел в своей тёплой избушке и кормил мышей кусочком чёрствого хлеба.       Лицо его, обычно напряжённое в косой улыбке, наконец расслабилось. Лесник часто подкармливал этих малышей. Только они могли составить действительно приятную компанию. Они умели слушать, не осуждали и не сверлили любопытным взглядом. Умели молчать. Хранить тайны. Мыши не задавали бессмысленных вопросов и не сплетничали за спиной. Их блестящие глазки не глядели с осуждением или жалостью. Мыши — не люди.       — Ешьте, мои хорошие, — приговаривал лесник, бросая на пол горсть крошек. — Что-то леший давно не заглядывал… Как он там?.. — Мутный взгляд поднялся к окну, пытаясь разглядеть что-то в причудливых морозных узорах.       Волшебная картина. В голове всегда вспыхивало что-то новое. Словно разум улетал за горизонт, вслед за уходящей вьюгой. Коля любил это чувство. Хотя, когда треск поленьев начинал бить по ушам, понимал, что это единственное развлечение — помимо душевных разговоров с грызунами — при котором не нужно было покидать избу. И каждый раз, как эти мысли посещали его, на душе становилось гадко.       Лесник прищурился, и среди морозных веточек и зверьков, как чернильная клякса на листе прописей, мелькнула неясная тень. Николай подсел ближе и протёр окно рукавом. Снаружи поднялась очередная вьюга. И среди этого снежного безумия витал до боли знакомый чёрный отсвет.       — Кого в такую погоду в лес потянуло? — Коля встал и бросил мышам остатки хлеба. — Нужно проверить.       Тяжёлый вздох вырвался из лёгких. Лесник отряхнул колени от крошек. Мыши пискнули, как бы на прощание, и, расхватав угощение, юркнули по щелям. Снова гости. Снова ложь. Снова косые взгляды. Но что уж? Коротко выдохнув, Николай шагнул за порог, прямиком в волны бушующей пурги.       Колючий блеск снега врезался в глаза, ослепив, заставив зажмуриться. Но такие фокусы уже давно не работали. Почти семь лет лесник прожил в тайге и за этот срок встречал зимы куда более злые. Укрытая снежной шапкой голова дёрнулась, раскидывая по сторонам чёлку, бледные пальцы смахнули с ресниц налипший лёд. Глаза прищурились, готовясь выискивать меж сосен привычный тягучий дым, но делать этого не пришлось. Тяжёлым взглядом лесник впился в гигантское чёрное облако, что с диким ветром неслось по лесу, окрашивая его пеплом.       «Настолько плохо?! — округлились стеклянные глаза. — За всё время, таких клубов не видал!»       Ноги сами понесли к месту, откуда, как казалось, шёл этот дым. Не замечая метровых сугробов, Коля мчался навстречу ветру. И без того седые волосы забились снегом, свитер побелел от режущих кристаллов. Но лесник бежал, пока взгляд не уткнулся в мутный силуэт. Посреди небольшой опушки, сбиваемый порывами ветра, стоял мужичок с огромной сумкой на плечах. По сравнению с тучей, витающей над ним, сам мужичок выглядел сгоревшей спичкой. Крохотной. Сгорбленной. Чуть дунешь — сломается.       «Нашёл», — кивнул Николай.       Но прежде, чем он успел подойти, сквозь гул ветра протиснулся слабый жалобный голос:       — Лесник! Николай! Смилуйся! Покажи тропинку! — Мужичок кружился юлой, вглядываясь в сплошное белое полотно.       Смотреть на это было просто невыносимо. А от голоса как-то противно кололо в груди. Коля отряхнул свитер и парой скачков оказался за спиной несчастного.       — Здравствуй, дядь! — прохрипел лесник, прикрывая глаза от снега.       Мужичок вздрогнул как ошпаренный и обернулся. Коля уже был готов продолжить свою обыкновенную речь, но суетливый голос нарушил планы:       — Боже правый! В такой мороз, да в одном свитере! — Мужичок скинул сумку с плеч и нырнул в неё, как лисица в сугроб.       Коля опешил, наблюдая за данной картиной. Казалось, никто ещё толком и не замечал его вида. Редко попадались те, кто вот так сразу подмечали неладное.       — Я… Николай… Лесник… — Коля постарался вернуться в нужно русло, но никак не мог успокоить мысли.       Мужичок же растерянно поднял голову, округлив и без того огромные глаза.       — Юрий… Юрий Петрович!.. — Он стянул рукавицу и протянул подрагивающую ладонь.       Стеклянный взгляд упустил это. Он впился в лицо мужичка: в широко распахнутые глаза, в дрожащие губы. При виде него в груди защемило. Память скрипнула в давно запертой, напрочь проржавевшей двери и выпустила оттуда неясный образ. Он, пыльный, еле заметный, накладывался на растерянное лицо поблёкшей фотографией. Что на ней было? Коля никак не мог вспомнить — лишь мутные очертания лица.       Колени подогнулись. Лесник сделал полшага назад, спотыкаясь о собственную тень, и тряхнул побелевшей головой. Земля под ногами поплыла, стала тонкой плёнкой над штормящем морем. Коля уставился на мужичка и не мог вымолвить ни слова. Его прошибло противным, но в то же время согревающим чувством. Как растопленная печь в продрогшей избе. С треском. С жаром. С жизнью.       — Б-будем знакомы! — Лесник протянул дрожащую руку.       Юрий, немедля ни секунды, сцепился в рукопожатии и тут же вскрикнул, не отстраняя руки:       — Спасители милостивые! Ледяные! — Он обхватил ладонь лесника своими и сжал покрепче, пытаясь согреть.       Дрожащая улыбка потянулась по бледному лицу. Коля высвободил руку и прищурился, зазывая нового гостя к себе:       — Они всегда такие… Пойдёмте. Я вас чаем напою…       И ноги вновь понесли в непроходимое снежное месиво. Но в этот раз тихо. Неспешно. Коля то и дело оглядывался, стараясь не терять Юрия из виду. Почему-то возвращение в избу казалось чем-то настолько далёким, что и не дойти вовсе. Но тропа петляла. Сосны пролетали мимо. А из-за спины, как молитвы, звучали жалобные уговоры:       — Ну душа у меня не на месте, когда на тебя смотрю! — И дрожащая рука протягивала леснику помятую ушанку.       Коля, в ответ лишь качал головой, но глубоко внутри продолжало нарастать ноющее чувство, от которого невозможно было скрыться. Как бы лесник ни старался, о чём бы не думал, все мысли возвращались к этой скулящей неизвестности. Вскоре между деревьями начало мелькать знакомое тёмное пятнышко. Сторожка, как любящая хозяйка встречала гостей крохотным подмигивающим оконцем.       — Привет, родная… — выдохнул Коля, ускоряя шаг. Юрий на странное обращение ничего не ответил. Вместо этого он окинул лесника взглядом, от которого ноги последнего подкосились, не желая больше держать тонкое тело. Николай еле удержался, дабы не полететь кубарем со склона.       «Что за чёрт?!» — мелькнуло в голове, пока ослабшие ноги метровыми скачками несли к порогу.       Туманный разум не успевал за телом. Мгновение — и вот Коля уже подходит к воющему на печи чайнику. Ещё миг — рука тянется к вырывающемуся из носика пару. Жгучему. Резкому. Но не для Николая. Для него это дикое рвение абсолютно ничтожно. Ледяная ладонь не дрогнула. Не оттаяла. Она не чувствует.       Стук. Ещё. Глухие. Резкие. Коля одёрнул руку и впился взглядом в дверь. Юрий, стоя на крыльце, отряхивал ботинки от налипшего снега. Странный жест. Никто так не делал. Лесник покосился на ноги. Его обувь была чиста. Снег растаял и исчез где-то в щелях, под полом.       — Николай… — шёпот вошедшего гостя заставил встрепенуться. — Куда… одёжу кинуть?       И снова ступор.       «Зачем он спрашивает? Нет. Зимой все спрашивают».       На ватных ногах лесник подошёл к Юрию и взял его куртку. Тяжёлая. Сколько она весила? Тонну? Напитавшаяся водой от тающего снега, она пахла табаком и бензином, пахла смолой и древесной стружкой. Что-то щёлкнуло в голове от этого запаха. Николай с трудом закинул её на лежанку и замер лицом к печи. В нос ударил аромат сушёных трав и палёных шишек. Привычный. Но сейчас отчего-то чужой до боли в затылке.       Стеклянный взгляд скатился на гостя. Юрий по-прежнему стоял у дверей, переминая побелевшие от холода пальцы. Теперь, без куртки, он казался ещё меньше — оловянный солдатик из детского набора. Голова пошла кругом. Лесник повёл плечами и вновь удалился к воющему чайнику.       — Чего, как бедный родственник? — захрипел дрожащий голос. — Садитесь.       Глухие шаги простучали по полу, сбивая Колю с ног. Окаменевшие пальцы сжались на сухой ручке чайника, будто он был способен уберечь от падения.       «Да что с тобой?! — взмолился лесник. — Успокойся!»       И вновь натянутая улыбка расползлась по лицу. Николай вышел из-за печи и прочеканил шаги до стола.

***

      Тишина. Никогда она ещё не была так мучительна. Юрий сидел напротив лесника, сжимая в руках чашку горячего чая. Холодный свет проскальзывал сквозь зимние узоры, рассыпаясь по столешнице мелким бисером. А Лесник тем временем безостановочно бегал по избе, словно заведённая игрушка. Ноги просто не вели его к столу. Куда угодно, но не туда.       — Николай, — наконец вздохнул Юрий, у которого от бесконечных перебежек уже кружилась голова. — Присядь…       Стена встала перед лесником. Он застыл посреди сторожки с какой-то баночкой в руках и растерянно глянул на гостя. Взгляд, печальный и уставший, пригвоздил Николая к месту. Пара серых глаз затягивала, словно омут, и не позволяла отвести изумлённого взора. В груди заныла необъяснимая горечь. Коля поёжился и опустил взгляд на замёрзшую баночку в руках.       — Я… — Он робко подошёл к столу. — Искал… К чаю…       Побелевшие руки сжимали баночку брусничного варенья. Слой инея покрывал стекло настолько плотным слоем, что даже и не думал таять в тепле избы. Юрий неловко улыбнулся такому жесту. Коля же, в который раз поймав на себе его взгляд, почувствовал, как в груди затрепетало сердце.       — Ну, раз нашёл, садись. Сам-то и чашки чая не выпил.       Лесник, нащупывая под собой лавку, опустился и поставил баночку на стол. Аккуратно, как ставят свечу, когда грозовой ночью в деревне отключают свет.       — Простите… — дрогнул хриплый голос. — Другого… В избе не нашёл…       Юрий глянул в окно. Взгляд мелькнул непониманием. На улице по-прежнему бушевала вьюга, заметая последние следы.       — В такую погоду собаку на улицу не выставишь, — шепнул Петрович. — Куда уж тебе-то? Я бы и не пустил.       Улыбка скользнула на кукольном лице, как первые лучи солнца после полярной ночи. Коля уже и забыл, что способен на что-то подобное. Эта скромная, тихая улыбка была не похожа на кривые гримасы, которые он старательно корчил перед гостями. Она была настоящей. Искренней. И от осознания этого в груди закололо ещё сильнее. Но вместе с болью росло и тепло. Лесник, казалось, был готов целую вечность терпеть то лезвие, лишь бы жар, согревающий обледеневшую душу, не исчез.       — Спасибо, — беззвучно дрогнули бледные губы.       Рука потянулась к кружке, и тонкие пальцы осторожно обхватили её, будто пытаясь согреться. Игривые ленточки пара скользнули по бледной коже, погладили по впалым щекам. Всё ещё ничего. Это тело не чувствовало ни морозного инея на баночке, ни жара кипятка в стакане. Но лесник лишь вздохнул. Думать об этом сейчас хотелось в последнюю очередь. Стеклянный взгляд наполнился искрящимся любопытством. Коля ждал истории. Ждал вопроса. Но Юрий молчал. Молчал и всё глядел своими большими пыльными глазами.       — Как вы… — сдался лесник. — В лесу-то оказались?       В смутной тишине громовым раскатом дрогнуло чьё-то сердце. Николай не понял чьё именно. Возможно, они слились в одном общем ударе.       — На рыбалку ходил, — рассмеялся Юрий, пытаясь ухватить кружку окоченевшими пальцами. — Подергушку свою у соседа наконец отобрал. Гад в том году на день брал, а в итоге весь год у него жила! — Он кивнул на свою сумку, из которой торчала ручка той самой удочки «подергушки». — С утра всё чисто было. Только на лёд вышел, ветер как рванул! Тропу замело, стою, как в чистом поле. Ни ёлочки, ни кустика… — Он на миг замолчал, а после, глянув в окно, спросил: — До Каменки далеко?       — Далеко… — еле выговорил лесник. — И как только ноги донесли?.. Юрий отхлебнул чая и поджал продрогшие плечи.       — Да чёрт его знает! Тридцать лет ходил! Тридцать! А такого позора ещё не было. Мужики узнают — засмеют, черти!       Лесник хмыкнул. Казалось, истории этого чудака можно было слушать вечно. Слушать и наблюдать, как движутся наложенные временем морщины, как сверкают бездонные, отливающие синевой глаза, как в тусклом свете по лицу рассыпаются тени. Каждое движение грело душу. Коля наблюдал, как Юрий улыбался, как хмурился, вставляя в рассказ что-то новое.       Одна лишь деталь не давала покоя, вечно ускользая от внимательного взгляда. Одна деталь, которая могла бы поставить точку в этой неизвестности. Один взгляд. Одно слово. Как потерянный кусочек, что оторвался от протёртой фотографии.       Задумчивый вид лесника Петрович заметил сразу, но спрашивать не стал. Уж слишком тот выглядел погружённым в свои мысли. Он просто продолжал рассказ, будто читая сказку давно уснувшему ребёнку. Свет в окне давно померк. Луна старательно пускала в окно серебристые вспышки. А Николай всё слушал. Всё смотрел. Он уже не понимал о чём конкретно ему говорили. Просто наслаждался льющейся речью.       И тут, лунный блик мелькнул в серых глазах. Николая прошибло осознанием. Он вскочил с лавки и чуть было не завопил от ударившей в голову истины. На лице, впервые за долгие годы, отразился животный страх. Страх, что не сравнился бы ни с чем. Ни с чем, что когда-либо пережил молодой лесник. А может, это именно он стальной горечью рвался из памяти? Юрий отшатнулся к стене и замолк. Для него очнувшийся лесник казался раненым оленем, что выбежал на огни фар.       — Т-ты… чего?.. — выдавил Петрович, успокаивая мечущееся в груди сердце.       — Что? — опомнился Коля. — Я… Простите… Я… Я задумался, а потом… — Он перевёл взгляд в окно. — Время позднее… Давайте на боковую…       — К-коль… — сорвалось с губ.       Сердце ёкнуло. Лесник медленно обернулся и срывающимся голосом повторил:       — Ночь… Спать… пора…       Глаза заблестели мокрым стеклом. Коля указал трясущейся рукой на лежанку и, спотыкаясь о собственные ноги, побрёл к кровати. Он изо всех сил старался не подавать виду, но собственное тело предательски выдавало каждым неловким движением.       — Н-но… — попытался что-то сказать Юрий, но его голос растворился в густом мраке сторожки.       На ватных ногах он поднялся с лавки и вышел в центр избы. Помутневшие глаза опустились на безвольно рухнувшего в кровать Николая. Сказать было нечего. Все слова вылетели из головы, оставив лишь звенящую пустоту.       — Доброй… ночи… — шепнул Петрович, уходя к печи.       — И вам… — еле слышно прохрипело из тёмного угла.

***

      Луна скрылась за тучами. В печи догорели последние угли. Избушку захватил холодный мрак. Как хозяин, он разгуливал по скрипящим половицам, скрёбся о стены, дразнил лесника присутствием. Но Коле было не до него. Он лежал, глядя в потолок, и мантрой повторял лишь одно: «Это. Не. Он.»       После сотого такого повторения, лесник уткнулся носом в подушку и тихо, чтобы никто не смог услышать его минутной слабости, заскулил. На плечи вдруг водрузили скалу. И вес её выдавил из лёгких давно забытый отчаянный вой. Слышал ли его Юрий? Возможно. Только вот Коля этого не осознавал. Всю ночь он не мог отделаться от мыслей, что хвалёная людьми «судьба» решила подкинуть в сугроб обитые гвоздями грабли.       «За что?! Чем я теперь провинился?! Не поверю! Не он! Не он! Не он!» — продолжал повторять Николай, хватаясь за волосы и мотаясь из стороны в сторону, словно ему выжигали клеймо. Клеймо, что сверкнуло в глазах Юрия при лунном свете.

***

      Тихий звон. Тонкий. Такой, знакомый, что мысли спутались. Юрий приоткрыл глаза. Над ним — тёмный пыльный потолок, покрытый сотнями трещин. Ватное тело подалось вперёд, позволяя выглянуть с печи. Лесник накрывал на стол.       — Утречко, — проговорил Петрович, сползая с лежанки.       Суетливый лесник застыл посреди избы и молча кивнул, здороваясь. Солнце только начало золотить узоры на окне. Утро, заспанное и ленивое, нехотя поднималось над горизонтом, как согнанный с нагретого подоконника кот.       — Чего… не спишь? — заикнулся Юрий, пытаясь разглядеть выражение лица Николая.       Но все попытки были тщетны. Лесник лишь пожал плечами и вернулся к прежнему занятию, перетаскивая на стол посуду. Больше заговорить Петрович не решился. Измученный вид лесника просто не позволял языку повернуться. Так и прошло их утро. В молчании. В притворном неведении.       Николай всё ещё не мог угомонить тот поток мыслей, что вихрем кружил в голове, смешивая прошлое с настоящим. В памяти поднялась настоящая вьюга. Лишь в редкие мгновения затишья Коля всё же поднимал глаза на поникшего гостя. Но тут же в голове звучал гул очередного порыва, принуждающий увести обледеневший взгляд куда подальше.       Только когда побелевший солнечный луч упал на стекло керосиновой лампы, лесник издал нервный смешок — первый звук со вчерашней ночи. И он явно не задумывался таковым. Юрий осторожно взглянул на Николая. В мутных глазах ледяной звездой горела тоска. Лесник медленно перевёл взгляд к окну и прошептал чуть слышно:       — Пора…       — П-пора?.. — Юрий поперхнулся чаем. — Что пора?       Коля не ответил. Он молча поднялся с лавки и шагнул к двери, кивком приглашая с собой. Петрович понял. Он мигом стянул с печи одежду и закинул на плечи сумку. Коля улыбнулся. Не наигранно. Не зло. Печально… Улыбнулся и вышел из избы, проваливаясь в сугробы, которые намело вчерашней вьюгой.       Юрий не торопился. По крайней мере так казалось Николаю. Каждая секунда тишины была вечностью. Он потерялся. Заблудился во времени. В памяти. Застрял где-то в пустой и холодной неизвестности. Стоя на нижней ступеньке крыльца и вглядываясь в чернеющие сосны, он видел лишь хищные скалы. Шум ходящих от ветра ветвей казался рёвом далёкого моря. Коля попытался, как в детстве, выпустить изо рта облачко пара, но ничего не вышло. Не страшно. Это лишь малая часть того, что он уже четырнадцать лет не мог сделать.       Вдруг на макушку упало что-то мягкое, прикрыв глаза. Лесник вздрогнул и дрожащими руками стянул с головы пушистое нечто. Ушанка. Та самая, которую Юрий так упорно пытался всучить ещё вчера. Тёмная. С повидавшим виды жёлто-серым мехом и утерянной в небытии звездой, на которую намекало лишь светлое пятнышко. Коля обернулся. На него печально смотрел Юрий.       — Шапку хоть надень…       Взгляд невольно опустился на ушанку. Странно. Казалось, ледяные пальцы ощутили тепло. К горлу подступил ком памяти.       — Спасибо, — шепнул Николай, натягивая шапку, и побрёл по видимой только ему тропе.       Всю дорогу висела гробовая тишина. Юрий шёл чуть позади, след в след шагая за лесником. Сугробы словно расступались перед ним. Волшебная картина — тропа появлялась меж рядов трещащих сосен. Но Петрович не успел налюбоваться — лес исчез за спиной, открывая растерянному взору пустую трассу.       Юрий огляделся. Чуть правее от возникшего прохода белел знак: «п. Ореховый 2 км».       — Вот это я забрёл… — сорвалось с губ. — Аж до Орехового… — Он обернулся на Колю.       Тонкое тело подрагивало и качалось, как молодая берёзка на ветру. Лесник выглядел настолько крошечным и хрупким, словно мог бы уместиться в ладонях.       — Николай?.. — Рука сама протянулась к дрожащему плечу, но Коля живо встрепенулся и стянул с себя ушанку.       Тощие пальцы вцепились в неё, словно выжимая потерянное тепло, а глаза, пересчитывая ворсинки, вгляделись в грязно-белый мех. И тут, пара сверкающих капель пробежала по бледным щекам. Коля нехотя поднял голову и открыл Петровичу взгляд полный едких слёз. Губы дрогнули в попытке что-то сказать, но огромный ком перекрыл дыхание, не позволяя вымолвить и слова.       — Коля?.. — Юрий потерял дар речи.       — Ю… Юрий… Пет… рович… — Из глаз хлынули ручьи обжигающих слёз.       Их невозможно было остановить. Коля в отчаянии растирал щёки рукавом, но от этого становилось только хуже. Эмоции, что лесник так старательно сдерживал многие годы, вырвались наружу, словно сошедшая с промёрзших горных вершин лавина. Они сметали всё на своём пути. Весь стыд, всё нарочитое спокойствие. Оставалась лишь режущая сердце боль. Лесник рухнул на колени, уткнувшись лбом в короткий мех. Пахло домом. Пахло речной свежестью. Опилками. Рыбалкой. Тихим миром семейного застолья. Тем, что было настолько давно, что и не вспомнить. Отчаянный вой вырвался из пыльных углов памяти.       Юрий шагнул навстречу, но Коля, заслышав хруст снега, попытался встать, захлёбываясь в слезах.       — О-отец… — выдавил он. — Вы очень… похожи… на отца… — Ноги отказывались держать. — Я… Если бы я… задержал… хоть на минуту… — Николай вгляделся в туманный серый омут и проговорил вполголоса: — Можно… попросить?..       Молчание. Тяжёлое свинцовое молчание. Ушанка выпала из рук. Взгляд померк. Зубы заскрипели, сдерживая очередной стон. Голова потяжелела.       «Что я творю?» — дрогнули побелевшие губы.       Бряк! — звонко ударило о снег. Сугробы зашуршали, и волна тепла накрыла онемевшее тело.       — Коль… — прошептали над ухом. — Не молчи… Не молчи, Коль…       Слёзы снова подступили к горлу. Промёрзшие пальцы вцепились в грубую ткань, и голос сорвался на вой:       — Прости… Прости, прости, прости!.. Я не хоте-ел!.. Клянусь! Всем, что осталось от меня, кляну-усь!       Слёзы текли, словно бурные реки, словно весенние ручьи от тающего снега. Коля прижался к груди Юрия, как если бы тот был последним брошенным ему спасительным канатом.       — Холодно… — шепнул лесник.       По телу растеклась колкая дрожь. А следом, как заплутавший путник, прошло тепло — тепло Юрия, прижимающего к себе. Николай поднял голову. Морозный зимний ветер, защипал мокрое от слёз лицо. Больно. Коля слышал глухой стук в чужой груди и на миг ему показалось, что и собственное сердце начало биться. Лесник ещё крепче вцепился в Юрия, словно то был не незнакомый мужик, а отец. Такой родной. Такой близкий человек. Тоска притупилась. Померкла. И время вновь двинулось с места. Пора прощаться. Лесник отпрянул от горячей груди и поднял ушанку, бережно отряхивая мех подрагивающими пальцами.       — Спасибо… — Тёплая улыбка мелькнула на лице.       Николай протянул ушанку, но Юрий лишь махнул головой.       — Оставь… На память…       В мутных глазах вдруг вспыхнул дрожащий огонёк. Как тот, что из года в год зажигали бледные руки за исцарапанным стеклом керосиновой лампы.       — Спасибо, па… — голос сорвался.       Так странно. То, что годами пылилось где-то в дальнем углу, сейчас так резво стремилось вырваться на волю. Юрий помолчал, вгляделся в искрящийся огонёк за мутными стёклами и робко, еле слышно шепнул:       — Не за что… сынок…       На Колю тёплой шалью упала мутная дымка. Затмив собой мир, она оставила лишь одно — далёкое эхо сказанного слова. Когда лесник слышал его в последний раз? Вздох — и дорога уже опустела. Распахнув пыльные сундуки памяти, лесник не заметил, как скрылся в лесу. Не понял, как Юрий поймал попутку, и как еле заметно помахал на прощание. Даже когда машина удалилась за горизонт, Коля робко глядел ей вслед, провожая «отца».       — Не прощаюсь… — шепнул он, натягивая ушанку. — Ещё встретимся… Они обещали…