Не самое романтичное признание

— Слава! — раздался за спиной знакомый мальчишеский голос. Он узнает этот его из тысячи: такой сладкий и родной. Когда кто-то с такими голосом окликает тебя хочется тут же обернуться и взглянуть на его обладателя, особенно если его обладатель — Митя. Но хруст снега под ногами не прекращался. Сердце болезненно колотило где-то под ребром. Ярослав понимал, что остановись он сейчас — все выдаст как есть. Смотря в Его шоколадные глаза хочется вывернуть всю душу на изнанку, показать каждый ее тёмный запыленный уголочек. Хочется отдать в Его тёплые руки самые заветные мечты и страхи, зная, что они станут частью него самого и никогда не выйдут наружу. Отдать Ему свое сердце такое, какое оно есть: неправильное и больное. Ему не хочется врать, Ему хочется говорить только правду, какой бы она не была. Но показать "это" — самое страшное чёрное пятно на его душе — означает смерть. Пусть весь мир откажется от Славы, пусть его публично лишат головы! Но Его отвержение он не переживёт. Ничего не будет иметь смысла без этих горящих глаз, глупых шуток и нелепой причёски. Ничего не будет иметь смысла без Димы. Шаг ускорялся. От холода ноги были свинцовыми и казалось, Слава идет на месте. Дыхание, сбивчивое и частое, улетучивалось в воздухе белыми облачками пара. Холодный ветер неприятно щипал краснеющие щеки. — Слава! Стой! Ярослав не заметил, как почти перешёл на бег. Как унизительно было бежать от собственного лучшего друга, просто нелепица какая-то! Но пусть его лучше сочтут дураком, чем узнают правду. Что угодно, но только не это. Миновав школьные ворота Безруков надеялся оторваться от Галыпина, но тот продолжал бежать за ним попятам. Сзади то и дело слышались возгласы и попытки остановить друга, но стук сердца заглушал их. Завернув за угол магазина Слава прижался к стене, жадно дыша. Морозный воздух обжигал горло, лёгкие пронизывала острая боль. Не успел тот и подумать о том, как он завтра в школе будет смотреть Диме в глаза после сегодняшних догонялок, как перед ним предстал Галыпин — запыханный, взъерошенный и напряжённый. Пробежка ему явно не понравилась. Ярослав было хотел прошмыгнуть мимо, пока парень хватал воздух ртом уперевшись руками в колени, но тут же был схвачен за запястье. Делать нечего, придётся объясняться за все грехи. — Стой..! Только посмей... еще раз деру дать..! — задыхаясь вымолвил Митя. Слава послушно стоял. Тело оцепенело, покрывшись мурашками: то ли от холода, то ли от прикосновения любимых рук, то ли от тревоги предвкушения сложнейшего разговора. Парень выпрямился. Ладонь сильнее сжала руку и Ярослав приготовился к крикам или хотя бы к хорошему словесному пинку. Но знакомый голос прозвучал звонко и привычно задорно, отчего тут же сделалось не по себе. — Ты чего за марафон устроил? По пробежкам соскучился? — пухлые губы расплылись в тёплой улыбке, оставив ямочки на красных щеках. Таким невинным и детским Митя выглядел, что хотелось заключить его в объятия и не отпускать никогда. До чего же черт красив. — Скажи честно, я тебя чем-то обидел? — уголки губ сползли чуть вниз, отчего озаренное светом личико в миг превратилось в мордочку напакостившего щенка. — Нет. — ответил Слава холодней, чем планировал. — Тогда почему ты меня как кошка от собаки шарахаешься весь день? — Митя сделал шаг на встречу другу, сокращая дистанцию. — Я не могу тебе сказать. От волнения закружилась голова, сделалось жарко и почти тошнотворно душно. Из всего многообразия ответов он выбрал именно тот, что вызывает больше всего вопросов! Галыпин вытращил глаза и чуть ослабил хватку. Ярослав мог вывернуться и сбежать. Но он продолжал стоять, рассматривая окурки, втоптанные в снег. — Почему? — Не могу. — Почему не можешь? — Потому что не могу! О таком не говорят! — Ты что, убил кого-то? — хохотнул Дима, пытаясь разрядить напряжённый диалог, но не встретив положительной реакции тут же себя одернул, — Я же твой лучший друг, Яр. Со мной ты можешь поговорить о чем угодно! — Не об этом. Об этом вообще никто знать не должен. Митя заметно напрягся: это стало очевидно по сгущающейся тени на его лице. Ладонь, обхватившая руку Славы, сжалась так крепко, что показалось, будто послышался тихий хруст. Последний шанс сбежать был упушен. — Слава, ты меня пугаешь. Говори как есть. — Не могу. — Почему? Что там такого страшного? Ты ограбил кого-то? Убил? Сталина оскорбил? — голос Галыпина нарастал с каждой секундой, становясь все громче и злее. Не получив ответа он сделал короткий вздох, после чего продолжил как можно более тихим, мягким тоном: — Я твой друг, Яр. Я переживаю за тебя! Места себе не нахожу, волнуюсь ведь! — Митя положил руку на плечо друга, — Все что ты скажешь останется только между нами. Я все пойму и приму. Слава чувствовал, как внутри все кипит и бурлит. Как Дима может говорить такое не зная, в чем он признается?!Ведь врёт же, врёт! Не поймёт, а если и поймёт, то точно оттолкнет. Может не расскажет никому, но точно за 9 верст обходить будет! Посмотрим на него, когда он услышит правду! Когда Безруков достиг точки кипения он буквально покраснел от накатившей злости. Собрав волю в кулак он вывалил: — Я... — он сглотнул — Я больной, Мить. На секунду Ярослав забыл как дышать. Сердце забилось так быстро, что будто было готово взорваться. К горлу подкатил острый, болезненый ком. — Я из "этих". Увидев ошарашенное лицо Мити он тут же пожалел о сказаном. Какой черт дёрнул его за язык? Неужели сказать правду было единственным разрешением ситуации? Он же знал, что одна фраза все разрушит в мгновение ока. Внутри зияла неумолимая пустота, пожирающая мысли, чувства и сердце. Галыпин молчал, а перед глазами Безрукова все рассыпалось в пыль: медленно и мучительно. — Подожди, я правильно расслышал? "Из этих"? То есть... подожди... я правильно понимаю что...? — слово за словом Дима пытался выстроить хоть одно внятное предложение, но поток мыслей был слишком интенсивным и хаотичным. — Из каких "этих"? Ну... "эти" могут быть и не "те" о ком я думаю вовсе... То есть... — Из "этих", Дим. Из "этих" самых. — выдавил Ярослав. Голос его был неестественно хриплым и болезненым, каким не бывал никогда. Дима молчал издевательски долго, будто что-то обдумывал и решал сам для себя. Минутная тишина растянулась в вечность. Гораздо легче было бы сразу получить в лицо, но стоять вот так, наблюдая, как привычная жизнь крупица за крупицей разрушается было сродни пытке. Искаженное шоком Митино лицо застыло в одном положении: вскинутые брови, распахнутые глаза обрамленные заснеженными ресницами, приоткрытый рот и — кажется — отвращение. Хотя, возможно, последний пункт Слава сам себе додумал. Прежде чем Безруков совсем похоронил себя и свое будущее Митя захохотал, разрезая холодную тишину между ними. Но смех его не был издевательским, скорее нервным и напряжённым. Ситуация принимала все более странные обороты. Нахохотавшись Дима заглянул другу прямо в глаза. В его собственных зрачках не читалось ни отвращения, ни злобы. Наоборот, было в них что-то тёплое и трепетное. И этот огонёк его прелестных глаз согревал кровоточащее сердце и страх будущего. Ради этого странного блеска он был готов на все, даже на самое страшное признание. Дима сделал глубокий вдох и сделал шаг на встречу. На губах засияла самая светлая улыбка. — Яр... — Темно-карие зрачки бегали по лицу собеседника, губы подрагивали, а дыхание то и дело сбивалось. Краем глаза было заметно, как дрожат его сжатые в кулак руки. Митя закусил нижнюю губу и продолжил, гораздо тише, чем начал, — Я... я тоже. Слава опешил. На мгновение он потерял ощущение реальности происходящего. Все вокруг стало казаться жутко неестественным и декоративным. Дыхни — и стены посыпятся как карточный домик, настолько все ощущалось искусственным. Рука невольно потянулась к лицу в попытке ущипнуть, но Ярослав одернул ее. Неужели это происходит наяву? Нет, он наверное издевается! Точно издевается! Вот только в озаренных детской радостью и облегчением глазах не было ни капли насмешки. Только лёгкость и искренность, подделать которые было невозможно. Нет, все это не может происходить наяву! Это ужасно, это отвратительно, это болезнь! Почему Дима смотрит на него с такой нежностью и теплом? Почему говорит такие вещи? Что им движет? Он же не такой, он нормальный! Его Митя не может быть таким. Его Митя самый правильный. Его Митя самый лучший. Его Митя идеальный. Не может же он быть "таким", правда? Но ведь до того, как они стали проводить больше времени вдвоём этих грязных мыслей не было. Ярослав был нормальным, пока Дима не начал вести себя странно рядом с ним. Все было хорошо, пока Дима не стал постоянно клеиться к нему. Все было хорошо... пока Дима не начал. — Это все ты... — сдавленный шепот вылетел из дрожащих губ Безрукова.