Бархат

Бархатная накидка Патрисии неприятно раздражала кожу, когда свет перенимал Деннис. Деннис вообще не любил всех этих женских изысков в духе украшений, болеро и высоких каблуков — и визуальный шум, как рисунки на стенах у Хедвига и его живущий ночной жизнью хомяк Деннису тоже не прельщал, поэтому он был самим воплощением минимализма в обличии осколка личности. Когда Кевин был еще ребенком, Деннис, когда мать Кевина не слышала, шепотом разговаривал сам с собой, потому что ему было слишком скучно и слишком стыдно признаться в этом Кевину. Однажды белесая стена, которая проходилась глубокими трещинами от ударов кулаков матери, начала ему отвечать. Сначала практически неслышно — словно случайная мысль ударила в голову поневоле. Деннис ненавидел, когда что-то идет не по его правилам и он теряет контроль, даже если этот контроль был над его собственным рассудком. Он думал, что над собственным. И, как оказалось позже, ошибался. Потом стена, отвечающая ему, поимела голос. Женский, глубокий в своем бархате какой-то бесконечной смиренности, которая на деле всегда являлась спокойствием, таким несуразным для их ситуации и таким неподходящим для этого дома. Позже Деннис еще не раз сравнит голос Патрисии с ее бархатной накидкой, но это будет позже. Пока что от Патрисии нет ничего, кроме фирменного тона и умиротворения, которое она несет всем своим существом. Деннис появился мгновенно — когда Кевин больше не мог выносить боль от ударов нагретого утюга, его место занял собранный и перфекционистичный Деннис, к педантичности которого не мог придраться ни один гость в их доме, и против невозмутимости которого мать Кевина не могла найти оружие. На самом деле, оружие против Денниса не мог найти никто — кроме Патрисии. Личность Патрисии росла и развивалась по мере ухудшения состояния… нет, не Кевина. О состоянии Кевина отлично мог позаботиться Деннис, но о состоянии Денниса позаботиться было некому — поэтому эту роль на себя, так благородно и мило с ее стороны, взяла Патрисия. Они разговаривали темными ночами, которые отпечатывались в памяти запахом смога и чужого сигаретного дыма, просачивающегося через едва приоткрытую форточку окна в комнате Кевина. Комната Кевина стала их общей комнатой, и теперь ее делили три человека — двое из которых жили под кожей у Кевина, переформировывая его кости, забирая свет и внушая телу собственные нейроны мозга. Они были слишком разными друг для друга и слишком неправильными для целого мира — но именно из-за этого они продержались на плаву после смерти отца Кевина. Смерть осязаема. Горе — не настолько. Поэтому когда отец Кевина сел на поезд и не вернулся, контроль над светом полностью перенял Деннис, деля свет с одной только Патрисией. Так было легче для Кевина — и для его матери. Но в первую очередь так было легче для физического состояния их тела. Ожоги и открытые раны всегда любезно обрабатывала Патрисия, совсем не дергаясь от жжения мазей или щиплющего эффекта перекиси на глубокие порезы, оставленные осколками стекла, рукой матери Кевина. Деннис был ответственен за уборку, Патрисия — за порядок. Можно было бы сказать, что у них обоих развилось ОКР после такого нелегкого отрочества, и разумно было предполагать, что они будут близки друг с другом, а не с другими отколовшимися личностями, которые появились уже после смерти отца Кевина. Первое время Деннис и Патрисия вели себя как отшельники. Не общались ни с кем, кроме друг друга, и дистанцировались от света намеренно. Потом, после появления Барри и Хедвига, они медленно начали выходить в коммуникацию с другими альтер-эго. Очень часто Деннис и Патрисия выходили на свет одновременно — эта привычка у них была еще с детства Кевина, когда им нужно было одновременно и мыть комнату, и приводить ее в визуальный порядок. Теперь Деннису нужно, чтобы все всегда было до скрипа зубов чисто. А Патрисии — чтобы все было идеально ровно. Они были единственными личностями, чьи привычки не раздражали друг друга — потому что эти привычки формировались одновременно друг с другом. Но иногда, как сейчас, они выходили на свет по отдельности, перенимая контроль над телом целиком. Когда Деннис открыл глаза, ему в нос ударил запах арахисового масла, а на плечи давил неприятный материал бархатного болеро Патрисии, в которое она всегда куталась, словно мерзла. Она говорила, что ей просто нравится эстетический вид накидок. Но Деннис знал — она пытается спрятаться. Пока Деннис защищался скрещенными на груди руками, Патрисия защищалась лишними слоями ткани. Несуразно по мнению Денниса, но на опыте Патрисии — действенно. Деннис раздраженно скинул с себя болеро, но сразу после — поднял его, отряхнул, сложил вдвое и повесил на спинку стула. Через пару часов Патрисия вернется и будет жаловаться, что ткань помята и собрала всю пыль с пола, как тряпка. Патрисия никогда не вела себя как мать Кевина — никто из их личностей не был на нее похож. Но детские привычки не исчезают, особенно если они были вызваны травмами. Особенно если физическими. К Хедвигу строг никто не был, поэтому он имел дурную привычку разбрасывать вещи и мусорить в неположенных местах. Патрисия ругалась на него, конечно, но самым строгим наказанием было отстранение от света, а не физическая боль. Деннис никогда не завидовал Хедвигу в этом плане. Ну, почти никогда. — Ты снова скинул мое болеро, — цокнула Патрисия, перенимая второе полушарие мозга, левую руку, левую ногу — половину тела, и тембр голоса раздался прямо в голове Денниса, эхом отскакивая от его черепной коробки и рассыпаясь на осколки, которые он бы назвал «остатками его гордости», заставляя Денниса вздрогнуть от неожиданности. — Сейчас моя очередь заправлять светом, — с притворным раздражением процедил Деннис, и тон голоса вновь опустился до хриплого и басового. — Не злись, — Деннис чувствовал, как губы невольно искривляются в усмешке. Не в его усмешке — в усмешке Патрисии, — я не могу позволить тебе замерзнуть. Не успел Деннис задаться вопросом или возмутиться, как одна рука, ведомая Патрисией, уверенно накинула на себя болеро обратно. Часть нейронов мозга, принадлежащая Патрисии, ликовала от привычной тяжести ткани, а часть нейронов, принадлежащих Деннису, взрывались таким раздражением, будто кто-то испачкал его рубашку, в которой он должен был проходить остаток дня, кофе, которое потом будет очень тяжело отстирать. Но Деннис не двинулся с места. — Ты слишком много на себя берешь, — слегка помедлив, выдавил из себя Деннис сквозь зубы. — Не меньше твоего, — парировала Патрисия, и их голоса создавали до потешного забавный контраст, — здесь прохладно. — Я знаю. Это отрезвляет, — выдохнул Деннис. — Это снижает иммунитет и сужает сосуды, — сказала Патрисия с легкой усмешкой, — мы должны заботиться о теле, а не губить его. Даже если холод «помогает тебе думать». Не кипятись, болеро все еще теплое от моего тела. Погрейся. Такая формулировка предложения заставила что-то в голове Денниса неприятно треснуть. Проклятие. — Не неси чепуху, — проворчал Деннис, но болеро с себя не сбросил. Деннис заботился о Кевине лучше всех, а Патрисия была единственным человеком, который заботился о Деннисе. Почему-то Деннис ей это позволял.