Утренние Бдения

— История эта произошла в 3/9 царстве... Впрочем как она могла там произойти, когда описываемые события происходили на территории 3/10 царства? А, точно, 3/10 захватило 3/9. Но ведь... Все истории 3/9 царстве уже рассказаны, что рассказывать-то? Короче... Произошла эта история в Советском Союзе в конце 30-ых годов. Тогдашний шэф НКВД Николай Иванович человеком был не глупым... А очень глупым, а потому смекнул сразу, что прикомандировали ему Лаврентий Павловича в качестве заместителя не для разгрузки его работы, а для погрузки за его работу — сначала в чёрный воронок, а потом и в местный крематорий со всеми вытекающими, которые превратятся в прах, зарытый где-то на Коммунарке. Такого исхода, разумеется, шэф НКВД позволить себе ну никак не мог — вишь как, мундир с наградами к тому времени уже прирос к коже Николая Ивановича. И вот однажды одним августовским утром Николай Иванович, мучаясь от сильного похмелья, с бадуна и под достойный закусон придумал гениальный план, до которого додуматься мог человек только такого высокого уровня, дескать, закон и уголовный кодекс нужно изменить так, чтобы много вопросов возникало ко всем остальным, кроме тебя. Прямо в своём кабинете под утренние басни Михаила Фриновского и вместе с ним и его левой рукой (правой был Фриновский) — чекушкой — они составили и дополнили новые законопроекты: добавили новые пункты к статье 58, звучащие как «За контрреволюционную гетеросексуальную деятельность», и к статье 121, звучищие как «За жёноложество». Ежов услышал то, что хотел услышать от Фриновского больше всего. Ежов: — Миш, погоди... Ну вот введём мы новое законодательство. Ладно я — со мной всё понятно... Но ты-то как будешь — у тебя же жена есть? Фриновский: — ну как-как — как и все — отправим жену в лагеря. Что, великая проблема что ли? Распространённая же практика нынче — модная даже. Вон Будённый свою старуху сослал на Колыму, а сам сейчас с её младшей сестрой развлекается — тройню ждут! А ты говоришь... Всё будет как по маслу. Масла, разумеется, на Лубянке хватало с избытком, чтобы всё было по нему — правда, заключённые Лефортово никогда его не видели, но да не их это дело — видеть что-то там — их дело даже не на протокол собственных допросов смотреть — лишь на ту часть, где должна быть корявая закорючка в виде подписи. — А как же мы пропихнём такие законы без ведома всевышних? — не унимался Ежов, медленно булькая Столичной. — Так ведь очень просто! У деда (Михаила Калинина) жена в лагерях сидит. Вот надавили на него, и он всё подпишет без каких-либо колебаний, — а не подпишет, так мы... Заставим жену его подписать нужные бумаги — баш на бал, подпись на подпись — всё что по чину. — А ну как не подпишет и к вождю пойдёт жаловаться? Что нам тогда делать, а? Ты вот говоришь... План-то на соплях держится... — На соплях, как и мы сами — заметил было Фриновский, опустошая свой стакан, громко крякая — Ты ведь пойми, что они этого Палача... Тьфу ты... Палыча прислали сюда не за просто так! Явно же копает под нас этот интеллигент... А притворяется безобидным: «Глядите, я в шляпе и пенсне, — а таких не бьют!» — так вот первый удар надо нанести ему такой, чтоб аж шапка слетела, а сам он уже не встал! Фриновский было хлопнул кулаком по столу, одновременно с ним хлопнул и Ежов, но не кулаком, а стаканом. — Соедините меня с Решетовым — сказал Ежов в трубку так, что на том конце произошла дизенфекция пространства — ко мне через 5 минут в кабинет. Да, тут всё было чин по чину — причём всегда. Смачно дыхнув своим перегаром на печать, Ежов впечатал её в бумагу, и вывел на ней же свою подпись настолько, насколько позволял ему утренний тремор, приказав тот час же прибывшему худому невысокому Решетову передать пакет с новыми законами на подпись к председателю Президиума. — Значит так... Если дед будет сопротивляться, напомни о его изменнице, и где она сейчас находится. Печать у него имеется, всё согласовано с СНК СССР и Вождём лично (тут он, конечно, немного приврал, чтобы не конфузить Решетова). Свободен. Решетов в чёрных как смоль начищенных сапогах вышел за дверь и пошёл по длинному коридору прямо в то место, где находился Михаил Иванович. — Эх, чую выгорет дело... — облокотился Николай Иванович в кресле, поджимая руку под щёку — за окном был чудесный вид, какой только может быть после летнего дождя: радуга, влага, прохлада... — Выгорит, не выгорит... Так мы хотя бы будем знать, что попытались не выгореть, ёлки-палки. Давай по второй... ____________ Решетов дошёл до Всероссийского старосты довольно быстро. Калинин было сначала испугался, выглядывая из своего окна из-за шторы на площадь и видя там не пустой тротуар, а рядом с ним стоящий чёрный воронок. «По мою душу приехали!!!??» — первая мысль выбила его из колеи. Но, видя, что из машины выходит невысокий человек в форме НКВД, а главное один — без конвоя или второго человека, а что ещё главнее с каким-то пакетом, Калинин было дело успокоился и совсем уж расслабился, вытирая раскрасневшийся лоб салфеткой из своего фирменного пиджака. Даже улыбнулся... Впрочем это не показатель, потому что он улыбался всегда: когда Сталин на застольях называл его Козлом и Пошляком; когда его жене выписали путёвку в санаторий на берегу Охотского моря — всегда он улыбался. Об искренности этой улыбки говорить не приходится. Между тем в кабинете Калинина пахло не спиртом или перегаром с табаком — пахло хвойной смолой... Довольно приятный сладкий еловый запах окутывал каждый его уголок. Почему-то именно еловый лес и всплывал в голове у всех, кто входил в его отделанный деревом кабинет. Имущество его было скромным: 2 стола, стулья, да он сам собственной персоной. К нему всегда была длинная очередь из тех, кому нужна была какая-либо помощь, чаще всего касающаяся пересмотра дел незаслуженно репрессированных... Но по иронии судьбы сегодня к нему заехали те, от кого он защищал простой люд — Решетов вошёл, вежливо постучавшись, и прошёл по бархатном у ковру в своих кристально чистых сапогах, передал дурно пахнущий пакет с новыми законами и встал, ожидая всех процедур и формальностей со стороны Михаила Ивановича. А глаза Михаила Ивановича расширялись всё больше и больше по мере прочтения сие документов, написанных в пограничном состоянии шэфами НКВД, и вскоре стали казалось больше стёкол его очков. — 1 апреля давно прошло, что Вы мне принесли? — Николай Иванович Ежов отправил меня к Вам за подписью и печатью новых законов. Калинин было впал в смятение и ступор. Он было хотел засмеяться, но передумал — приплетут ещё 58 за смех над главами НКВД. — Я наберу Иосиф Виссарионовича и Вячеслава Михайловича... — было замкнулся дедушка, но быстро осёкся. — Без набирания, Михаил Иванович, всё уже со всеми согласовано. — Но ведь их же подписей нет на документах!.. — Их подписи нет, но Вашей будет достаточно. — Ничего я подписывать не буду! Без санкций других товарищей и без заседания Президиума... Такие вопросы, товарищ, с кондачка не решаются! — Вопрос о судьбе Вашей Жены тоже решается не с кондачка, поэтому решите, пожалуйста, конкретно этот вопрос с кондачка — отчеканил с механическим лицом Решетов. Калинин стиснул зубы и губы, подумал минуту и поставил подпись... Теперь официально в уголовном кодексе РСФСР был добавлен пункт к статье 58 «Контрреволюционная гетеросексуальная деятельность» и пункт к статье 121 «Жёноложество» (Секс с Женщинами). Вот так росчерк пера с лёгкой подачи, страдающих похмельем, шэфов НКВД изменил судьбу 1/6 части суши, для примерно 8-10% мира.