По следу крови

Москва девяностых - город, который будто балансировал на грани двух миров, ещё не стёрлись до конца очертания привычной советской жизни, но уже вовсю пробивались сквозь трещины новые времена - шумные, резкие, безжалостные. По улицам неслись иномарки, казавшиеся тогда почти фантастикой, а рядом по-прежнему громыхали старые троллейбусы, пахнущие пылью и нагретым металлом. На каждом углу ларьки, пёстрые, кричащие, набитые жвачками, сигаретами и кассетами с зарубежной музыкой. Витрины магазинов соседствовали с железными киосками, где за доллары меняли рубли по курсу, который менялся чуть ли не каждый час. В воздухе витал запах перемен, и он был горьким. В подъездах ещё пахло варёной капустой и старым деревом, но на лестничных клетках всё чаще слышались чужие голоса и чужой смех, а на стенах появлялись надписи, которых раньше не было. Город будто сбросил с себя тяжёлое пальто прошлого и теперь стоял, зябко ёжась, в тонкой куртке из новой реальности. В девяносто восьмом году бригадиры начали задумываться о политической жизни и что неплохо было бы в нее влиться. Они уже много вместе прошли за свою жизнь в особенности за последние десять лет, бок о бок были вместе, но с плохим всегда сражается что-то хорошее, так вот этого «хорошего» у них было много, это точно. Были ли умны и красивы их избранницы? Однозначно да, рядом с ними не могло быть других. Одно дело трахаться без обязательств и за купюры, и совершенно иное брак и семья. Познакомлю вас, пожалуй, поближе с теми, кому повезло.

***

Октябрь тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года выдался в Подмосковье на редкость промозглым. Сырой, колючий ветер срывал последнюю пожухлую листву с придорожных берез и швырял её в запотевшие, дребезжащие окна пригородной электрички. Поезд лениво полз сквозь серые сумерки, глухо постукивая колесами на стыках рельсов. Девятнадцатилетняя Тамара, зябко кутаясь в простенькое трикотажное пальто, сидела в самом углу полупустого вагона. Из-под вязаной шапки выбилась тяжелая, длинная коса, которую она то и дело поправляла тонкими, онемевшими от холода пальцами. В руках девушка крепко сжимала потертую сумку с учебниками по анатомии и фармакологии — сессия в медицинском училище выжимала из неё все силы, и сейчас она мечтала только о горячем чае дома. На платформе «Перловская» в вагон шумно ввалилась компания из четырех подвыпивших парней в грязных болоньевых куртках. От них мгновенно пахнуло дешевым пивом, махоркой и той опасной, развязной агрессией, которая в те годы наводняла вечерние пригороды. Двери с шипением захлопнулись, и электричка снова двинулась вперед. — Опа, пацаны, глядите, какая краля скучает! — самый рослый из компании, с сальной улыбкой и сигаретой за ухом, размашисто развалился на деревянной скамье прямо напротив Тамары. — Слышь, деваха, а че это мы такие грустные? Учишься, что ли? Да брось ты свои книжки, поехали лучше с нами в Люберцы, погуляем красиво! Тамара испуганно вжалась в угол, сильнее прижав сумку к груди. Сердце бешено заколотилось в грудной клетке. — Пожалуйста, оставьте меня в покое, — тихо, со скрытым прерывистым вздохом попросила она, стараясь не смотреть парню в глаза. — Мне на следующей выходить. — Да ладно тебе, че ты ломаешься? — наглец протянул к ней грязную руку, пытаясь ухватить за край берета. — Чисто гипотетически, мы же просто познакомиться хотим… — Руку убрал. Быстро. Голос раздался из глубины вагона. Он был негромким, но удивительно низким, густым и пугающе спокойным. Настолько, что пьяная компания мгновенно замолчала, повернув головы к источнику звука. С дальнего сиденья медленно поднялся парень. Широкоплечий, мощный, в потертой синей спортивной куртке с надписью «СССР» на груди. Парень двигался размеренно и уверенно, как человек, который привык контролировать пространство вокруг себя. В его руках была простая брезентовая сумка, из которой торчали кожаные боксерские перчатки, пахнущие тальком и потом. Его прямой, честный взгляд карих глаз был намертво прикован к вожаку хулиганов. — Ты че, спортсмен, самый умный, что ли? — рослый попытался встать, играя желваками. — Иди мимо, куда шел, пока тебе лицо не поправили. Боксёр подошел ближе и остановился прямо посреди прохода, загородив собой сжавшуюся в комок Тамару. Его плечи казались каменными, а лицо оставалось абсолютно невозмутимым, лишенным уличной злости. — Я два раза повторять не буду, — так же тихо, со стальной хрипотцой произнес он, слегка переступив с ноги на носок и интуитивно распределяя вес тела для удара. — Девушку оставили в покое. На следующей платформе выходите. Без шума. Собственно говоря, прецедент исчерпан. Рослый парень окинул соперника взглядом, оценивая его железную боксерскую стойку, тяжелые кулаки и пугающую, железобетонную уверенность. Хулиганы переглянулись. Валера не кричал, не махал руками, но от него исходила такая глухая, первобытная сила, что связываться с ним расхотелось всей компании. — Ладно, ладно, командир, че ты… Мы пошутили просто, — буркнул вожак, пятясь назад под его свинцовым, сканирующим прищуром. — Пацаны, пошли в другой вагон, ну его на хрен. Как только электричка сбавила ход перед следующей станцией, компания поспешно вывалилась в тамбур. Двери с шипением открылись, и парни растворились в сырой подмосковной темноте. В вагоне повисла звенящая тишина. Тамара, всё еще тяжело и прерывисто дыша, медленно подняла голову. Молодой человек повернулся к ней, его суровое лицо мгновенно смягчилось, а взгляд стал удивительно теплым и бережным. Он аккуратно поставил свою спортивную сумку на пол и присел на край скамьи напротив неё. — Вы как? «Не напугали они вас?» — негромко спросил он, и его низкий баритон прозвучал для Тамары как самое надежное лекарство в мире. — Нет… спасибо вам большое, — выдохнула Тамара, чувствуя, как из глаз от пережитого стресса готовы брызнуть слезы. Она судорожно сжала пальцами ручки своей сумки. — Я так испугалась. Если бы не Вы… — Все нормально, успокойтесь, — парень протянул к ней свою крупную, мозолистую ладонь со сбитыми костяшками, но вовремя остановился, бережно убирая руку, чтобы не испугать девушку еще сильнее. Он открыто улыбнулся. — Я Валера. Филатов. Из боксерского клуба «Спартак». Еду вот после тренировки домой. — Тамара… — тихо ответила она, и на её бледных щеках впервые проступил слабый, нежный румянец. — Я в медицинском учусь. — Красивое имя, Тамара, — веско произнес Филатов, не сводя с неё своего прямого, честного взгляда. — Чисто гипотетически — вам одной по таким электричкам ездить поздно нельзя. Давайте я вас провожу? До самой двери. Чтобы без происшествий. Тамара посмотрела в его надежные светлые глаза, почувствовала ту самую глухую, железобетонную мужскую силу, которая отныне станет её личной броней на всю оставшуюся жизнь, и едва заметно, согласно кивнула: — Проводите, Валера. Если вам не трудно. Их первое свидание в тот холодный октябрьский вечер пахло сырой подмосковной осенью, дождем и тальком из его спортивной сумки. Валера Филатов шел рядом, бережно придерживая её под локоть на скользких ступенях перрона, а Тамара Филатова впервые в жизни чувствовала себя в абсолютной, глухой безопасности, совершенно не подозревая, через какие суровые криминальные штормы девяностых им предстоит пройти вместе рука об руку.

***

Начало девяностых для Вити Пчёлкина было временем, когда деньги и власть кружили голову быстрее, чем дорогой импортный алкоголь. Это была эпоха шальных, пахнущих порохом миллионов, кожаных курток и первого вкуса вседозволенности. Но встреча с Анастасией полностью сбила с него спесь, заставив Пчёлу впервые в жизни почувствовать себя растерянным мальчишкой. Их знакомство произошло в сентябре 1992 года на закрытом благотворительном приёме в старинном особняке на Волхонке. Пчёлкин, уже крутивший миллионные теневые потоки и легализовавший первые активы компании, приехал туда с Сашей Беловым для пиара и демонстрации статуса. На Вите был надет вызывающе дорогой, идеально скроенный тёмно-зеленый пиджак, массивная золотая цепь на шее, а на запястье поблёскивали массивные часы. Он чувствовал себя королём этой жизни, вальяжно попивая коньяк и снисходительно поглядывая на столичную интеллигенцию и дипломатов. Двадцатиоднолетняя Анастасия Андреевна, дочь потомственного московского профессора и искусствоведа, выглядела на этом вечере как утончённая фарфоровая куколка. На ней было простое, но безупречно элегантное чёрное платье в пол с открытыми плечами, а густые каштановые волосы были уложены объемными волнами с безупречным прямым пробором. Настя стояла у фуршетного стола, лениво рассматривая картину авангардистов и слушая скучную речь какого-то профессора. Пчёла, заметив сногсшибательную девушку с прозрачно-серыми, льдистыми глазами, тут же включил свой фирменный, наглый уличный шарм. Он вальяжно подошёл со спины, и широко, белозубо улыбнулся. — Почему прекрасная незнакомка скучает среди этих пингвинов в смокингах? — Пчёлкин картинно опёрся рукой о край стола, заставив золотые часы на запястье блеснуть в свете хрустальных люстр. — Девушка, вы тратите здесь своё драгоценное время. Меня Витя зовут. Для друзей — Пчёла. Поехали лучше отсюда, прокачу с ветерком на новой тачке, погуляем красиво, я сегодня угощаю. Анастасия даже не вздрогнула. Она медленно повернула к нему голову, окинула его ледяным, сканирующим взглядом с ног до головы, от лакированных туфель до золотой цепи, и на её губах появилась едва заметная, убийственно циничная ухмылка леди из высшего общества. Настя изящным движением сделала глоток из своего бокала. — Виктор, ваша манера общения не производит на меня никакого впечатления, — её тихий, вкрадчивый и сиропно-густой голос прозвучал как пощёчина, мгновенно срезав весь уличный пафос Пчёлкина. — Ваш зеленый пиджак и эти ювелирные излишества выглядят здесь, как минимум, нелепо и безвкусно. Смиритесь с этим. Издержки вашего воспитания слишком очевидны, без вариантов. Пчёла на секунду буквально потерял дар речи. Его фирменная, наглая ухмылка застыла на лице, а челюсть слегка отвисла. Ни одна девчонка в Москве ещё не разговаривала с ним таким леденящим, высокомерным тоном, полностью игнорируя его статус и деньги. — Слышь, ты чего, умная самая, что ли? — Пчёлкин попытался вернуть уверенность, поправив воротник пиджака, но внутри него уже бушевал дикий, азартный кураж игрока. Эта недосягаемая, гордая девушка зацепила его до глубины души. — Я вообще-то делами в этой Москве ворочаю, у меня банк свой открывается, бабки миллионами крутятся! Меня уважаемые люди знают! Соколова поставила пустой бокал на стол, расправила невидимую складку на платье и посмотрела прямо в его голубые, азартные глаза своим льдистым, уничтожающим прищуром. — Уважаемые люди, Виктор, не кричат о своих миллионах на благотворительных вечерах. Это дурной тон. Прецедент исчерпан, мне не интересны ваши теневые схемы. Всего доброго. Она гордо развернулась на каблуках и плавно пошла к выходу из зала, оставив Пчёлкина стоять посреди фуршета в полном шоке. Подошедший Белый, пряча усмешку в кулак, сильно похлопал друга по плечу. — Что, Пчёлкин, обломал зубки о московскую профессуру? — хохотнул Белый. — Это тебе не девчонок у палаток клеить. Тут порода, Витя. Пчёла проводил Анастасию долгим, горящим взглядом, в котором читалась глухая, непреклонная мужская одержимость. Он до боли сжал пальцами хрустальный бокал, и на его губах снова появилась ухмылка, но теперь это была улыбка хищника, который точно знал, что пойдёт на любой риск, но завоюет эту женщину. — Саня, она будет моей, — тихо, со стальной хрипотцой в голосе произнёс Витя, не сводя глаз с её удаляющегося силуэта. — Я из-под земли достану её адрес, завалю её дом розами, выучу все эти её дурацкие термины об искусстве, но она точно станет Пчёлкиной. Без вариантов. Их первая встреча была чистым интеллектуальным противостоянием характера и лоска. Вите Пчёлкину понадобился целый год красивых, утончённых ухаживаний, дорогих светских жестов и полного изменения своих манер, чтобы Анастасия наконец сменила свой ледяной гнев на милость, разглядев за его наглым уличным камуфляжем преданное, сильное мужское сердце. Но именно этот первый, высокомерный взгляд Насти на Волхонке заложил основу для их будущих отношений, где Настя всегда оставалась безупречной королевой, ради которой Пчёла был готов переписать все законы Москвы. После той сентябрьской встречи на Волхонке Витя Пчёлкин окончательно потерял покой. Наглая уличная уверенность, которая всегда выручала его в разборках, вдребезги разбилась о ледяной аристократизм профессорской дочки. Пчёла объявил Насте настоящую осаду. Он нанимал лучших флористов Москвы, чтобы каждое утро у ворот её сталинского дома на Фрунзенской набережной стоял курьер с огромными охапками белых роз, в которые были вложены короткие записки, написанные его размашистым, неровным почерком: «Ты всё равно будешь моей». Анастасия демонстративно игнорировала его подарки, отдавая цветы соседкам, но Пчёлкин не думал сдаваться. Чтобы доказать ей, что он не просто пальто с пистолетом в кармане, Витя начал стремительно меняться. Он часами заставлял Ольгу объяснять ему правила этикета, забросил кричащие золотые цепи, переоделся в строгие, безупречно скроенные темные костюмы и даже начал читать книги по искусству, которые раньше считал пустой тратой времени. Он караулил её у университета, молча шёл рядом, стойко выдерживая её колкие, высокомерные замечания, и постепенно, шаг за шагом, взламывал её ледяную оборону своей пугающей, искренней мужской одержимостью. Крепость Насти пала ровно через год, в октябре девяносто третьего, когда Пчёлкин, рискуя жизнью под пулями во время очередного жесткого передела в центре Москвы, приехал к её дому раненый, в разорванной рубашке, но с единственным уцелевшим флаконом её любимых французских духов в руках. Анастасия, увидев его бледное лицо и капли крови на пороге, впервые забыла про свой светский лоск, запереживала и впустила его в свою жизнь. На дворе бушевала гроза, крупные капли дождя хлестали по панорамным окнам, отражая редкие вспышки молний. В комнате царил глубокий, интимный полумрак, нарушаемый лишь отблесками свечей. Настя стояла у окна, её тонкий силуэт в шелковом платье казался хрупким фарфоровым изваянием, но Пчёлкин знал, какой стальной, гордый характер скрывается за этой красотой. Витя подошел со спины бесшумно, его тяжелые, горячие ладони легли ей на обнаженные плечи, заставляя девушку вздрогнуть. Он медленно убрал густые каштановые волосы на одну сторону и прижался губами к её шее, вдыхая терпкий аромат духов. Анастасия судорожно выдохнула, но не отстранилась, а наоборот, сильнее откинула голову назад, упираясь спиной в его крепкую грудь. — Насть, ты из меня душу вытрясла за этот год, — хрипло, со скрытой, накопленной страстью, прошептал Пчёлкин прямо ей в губы, разворачивая её к себе лицом. — Я спать не мог, только о тебе думал. Ты моя, слышишь? Анастасия подняла на него свои большие, льдисто-серые глаза, в которых прежнее высокомерие сейчас стремительно плавилось, уступая место обжигающей, запретной чувственности. На Насте не осталось и следа прежней строгой маски. Её пальцы впились в лацканы его дорогого пиджака, притягивая Пчёлу еще ближе. — Меньше слов, Пчёлкин, — вкрадчиво, со своей фирменной сиропной густотой в голосе ответила она, и её дыхание коснулось его губ. — Докажи. Это была безумная, отчаянная ночь, где уличная, животная энергетика Вити столкнулась с тайным, глубоким темпераментом Анастасии. Пчёла действовал напористо, собственнически, полностью теряя голову от близости женщины, которую добивался так долго. Его сильные ладони сжали её бедра, приподнимая и усаживая на широкий подоконник, а шелковое платье с тихим шорохом полетело на пол. Настя судорожно ловила ртом воздух, запрокидывая голову и царапая ногтями его голые плечи, полностью подчиняясь его ритму. В их интимной близости не было грубости, но градус страсти и откровенности зашкаливал, Витя брал её жестко, уверенно, заставляя Настю стонать, пряча лицо в его шее и выжигая из памяти всю её профессорскую сдержанность. Только в его руках эта ледяная королева полностью ломалась, превращаясь в покорную, горячую и безумно желанную женщину, которая отдавала ему себя без остатка. Пчёлкин буквально упивался своей победой, заставляя её шептать его имя в полумраке комнаты, пока гроза за окном смывала старые границы их миров. Именно в ту ночь, на стыке криминального адреналина девяностых и порочной страсти, зародился тот самый нерушимый союз, в котором Настя навсегда осталась для Вити единственной женщиной, ради которой он был готов перевернуть всю Москву.