×Смертельный контракт×

***

Хосок сидел с сигаретой во рту, глядя в потолок. Его зрачки были расширены, глаза прикрыты, взгляд расфокусирован из-за приторно-сладкого запаха валерьянки, мелиссы и мяты. Едкий дым сушил слизистую рта. Смолы оседали на лёгких. Тело при каждом вдохе судорожно вздрагивало, а пальцы рефлекторно сжимали кожаную обивку кресла, оставляя неглубокие царапины от коротко-подстриженных, но очень острых коготков. — Намджун, ты с самого начала хотел унизить меня перед всеми, так почему же ты сейчас стоишь передо мной на коленях? — спросил омега, охрипшим от усталости голосом. Намджун, по своей привычке, не ответил сразу. Его дыхание было тяжелым, а взгляд, устремленный в пол, казался почти фанатичным. Он медленно поднял голову, и в его карих глазах, обычно спокойных и рассудительных, сейчас горел странный, лихорадочный блеск, который Хосок видел впервые. — Унизить? — мужчина усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья, лишь болезненная искренность. — Хосок, ты всё ещё думаешь, что я пришёл сюда ради забавы или игры в карателя? Ты всегда недооценивал то, насколько далеко я готов зайти, лишь бы ты просто… посмотрел на меня так, как смотришь сейчас. Даже если это взгляд полного презрения и отвращения, он мне всё равно нужен. Альфа подался чуть вперёд, не нарушая дистанции, но сокращая пространство между ними до опасного предела. Его пальцы, лежавшие на ковре, слегка подрагивали от предвкушения. — Я нахожусь здесь не потому, что проиграл, — продолжил он, чеканя каждое слово сквозь зубы. — Я стою здесь, потому что это единственное место, где я могу быть уверен, что ты не отвернёшься. Назови это унижением, если тебе так легче, но для меня это единственный способ наконец-то достучаться до тебя через все те стены, которые ты выстроил. Намджун замолчал, ожидая реакции. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим шипением электронной сигареты, когда Хосок сделал ещё одну вынужденную затяжку, не сводя с него сосредоточенного, изучающего взгляда. — Прикажи своим псам убрать от меня свои руки. Пусть их пальцы не прикасаются моей промежности, когда им хочется, иначе я больше не буду скрывать свой истинный облик и выпущу его наружу. Я не буду его контролировать. Я разорву кого-то из них прямо здесь и прямо у тебя перед глазами, — рявкнул омега, когда руки одного помощника Намджуна шире раздвинули ему колени, а указательные и средние другого проворно принялись массировать внутреннюю сторону левого и правого бёдер, которое всё это время скрывалось под специальными одеждами. Хосок резко вздрогнул, вжимаясь в спинку кресла. Его голос, низкий и вибрирующий от злости, заставил воздух в кабинете наэлектризоваться. Из его дрожащих губ выпала электронная сигарета, скатившись куда-то в противоположную сторону. Намджун, мгновенно среагировав на этот рык, резко обернулся к своим людям, его лицо в одно мгновение стало ледяной маской, не сулящей ничего хорошего. — Убрать руки. Живо, — отрезал он, и в голосе прозвучало не просто требование, а угроза, от которой двое помощников вздрогнули и тут же отпрянули, словно их ударило током. Они поспешно отступили в тени углов комнаты, опустив головы, но их присутствие всё ещё давило на нервы. Намджун снова перевёл взгляд на Хосока. Он не встал с колен, но теперь он медленно поднял руку, останавливая её на уровне колена омеги, не касаясь, но словно очерчивая невидимую границу контроля. — Ты прав, — голос Намджуна звучал хрипло, он жадно ловил каждое движение омеги, каждую искру гнева в его глазах. — Они здесь лишние. Мне не нужны никакие «псы», чтобы иметь возможность прикасаться к тебе. Я хотел показать, что твоя воля — закон в этом доме, но, кажется, переоценил их понимание того, как именно нужно почитать того, кто держит наши жизни в своих руках. Он сделал паузу, его глаза потемнели, в них отражалось пламя от зажженной электронной сигареты Хосока. — Значит, один? Ты хочешь видеть здесь только меня одного? — он подался еще ближе, почти касаясь губами ткани брюк Хосока, его дыхание опаляло, но он всё еще соблюдал дистанцию, словно боясь, что одно неосторожное движение разрушит хрупкий баланс между их ненавистью и влечением. — Если это цена за то, чтобы ты перестал «удерживать себя», то я готов платить её всю оставшуюся жизнь. Скажи мне, Хосок, чего именно ты от меня ждешь? — Чтобы ты перестал думать обо мне, как о человеке, и отпустил меня к моим соплеменникам. Разве это не очевидный ответ для омеги из редкого вида гибридов? — фыркнул омега, предварительно проглотив комок вязкой слюны с послевкусием успокаивающих трав. Намджун замер, и на долю секунды в его взгляде промелькнуло нечто, похожее на истинное отчаяние, которое он тут же спрятал за маской спокойствия. Он медленно опустил руки на свои колени, сжимая ткань собственных брюк так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Отпустить? — тихо повторил он, и это слово прозвучало почти как насмешка над ним самим. — Хосок, ты ведь прекрасно знаешь, что в мире, который мы создали, понятие «отпустить» не существует для того, кто стоит на вершине пищевой цепочки. Ты — не просто редкий вид. Ты — моя единственная причина не сгореть в этом аду окончательно. Мужчина поднял взгляд, и теперь в нём не было лихорадочного блеска — только холодная, высеченная в камне решимость. — Твои соплеменники… Они такие же, как ты? Они способны понять ту бездну, которая разделяет тебя и любого другого из них? — Намджун усмехнулся, медленно поднимаясь с колен, но не отходя ни на шаг. Он возвышался над креслом, подавляя своим присутствием, хотя продолжал держать руки на виду, показывая, что больше не допустит вмешательства «псов». — Ты просишь меня отринуть инстинкты, но сам же призываешь их, когда говоришь, что готов «разорвать наше единство». Намджун наклонился, сокращая дистанцию до минимума, так что Хосок мог почувствовать тепло, исходящее от него, и услышать тяжелый, сбивчивый ритм его сердца. — Ты хочешь, чтобы я перестал видеть в тебе человека? — Намджун почти прошептал это, его дыхание едва не касалось кожи Хосока. — Что ж. Тогда давай перестанем играть в эту цивилизованность. Если ты уйдешь, ты не вернешься в стаю. Ты вернёшься в клетку, только уже не мою, а тех, кто будет охотиться за тобой ради твоего генома. Ты действительно думаешь, что в мире есть место, где тебя оставят в покое, стоит тебе только выйти за эти двери? Он резко выпрямился и сделал шаг назад, давая Хосоку пространство для маневра, но его взгляд оставался прикованным к омеге, как у хищника, который не собирается упускать добычу из вида. — Выбирай: остаться здесь, где ты — единственный, кто может мне приказывать, или выйти наружу, где ты перестанешь быть личностью и станешь просто трофеем. Что из этого ближе твоему «редкому виду»? — Сука ты Намджун, у меня действительно не получается играть по таким раннее установленным правилам, — хотел проговорить омега, но его кто-то резко схватил за левое белоснежное ухо, смочив в каком-то растворе клок шерстинок. Вскрик застрял у Хосока в горле, сменившись коротким, прерывистым выдохом от неожиданной, резкой боли. Его голова рывком дернулась в сторону под напором чьей-то грубой руки. В комнате мгновенно воцарилась звенящая тишина. Один из тех двоих, кого Намджун только что приказал убрать, проигнорировал приказ своего господина. Охранник, стоявший до этого в тени, с нескрываемым презрением и первобытной жаждой власти в глазах, навис над креслом. Он не просто схватил Хосока — он впился пальцами в основание уха, болезненно выкручивая хрящ, словно проверяя омегу на прочность. — Ты забываешься, зверёк, — прошипел охранник, чьи зрачки от возбуждения стали почти вертикальными, выдавая в нём такого же гибрида, но гораздо менее сдержанного. — Хозяин слишком долго позволял тебе играть в эти игры. Ты здесь не для того, чтобы раздавать приказы. Хосок почувствовал, как к глазам приливает кровь от ярости и унижения. Боль пронзала всю левую сторону головы, отдаваясь пульсацией в висках, но самым страшным было то, как изменилось лицо Намджуна. Намджун не бросился на помощь. Он стоял, не шевелясь, его лицо превратилось в каменную маску, а взгляд стал абсолютно пустым. Он смотрел на эту сцену с пугающим спокойствием, словно ставя над Хосоком какой-то жестокий эксперимент — ждал, сломается ли омега под чужим насилием или ответит. — Намджун… — голос Хосока сорвался на рычание, в котором перемешались боль и чистая, неразбавленная ненависть. Он вцепился в подлокотники кресла так, что кожа затрещала под пальцами, а его собственная аура начала давить на пространство, заставляя воздух вокруг вибрировать. — Убери своего пса, пока я не лишил его руки… или головы. Намджун медленно перевел взгляд с Хосока на своего подчиненного, и в этой тишине отчетливо прозвучал холодный, предвещающий смерть вопрос: — Ты действительно решил, что я позволил тебе касаться того, что принадлежит только мне? — Да я и лапой не касался твоего второго гибрида! Да, возможно, у меня порой отказывают тормоза, но я бы никогда не стал избивать Чимина и поджигать ему хвост. Я же знаю, что это больно, — омега повторно дёрнулся, чтобы освободиться от захвата и пут, которые всё это время сковали его движения. Хосок резко рванулся всем телом, и в этот раз его ярость была настолько осязаемой, что воздух в комнате словно сгустился, став тяжелым и душным. Металлические наручники, прикованные к подлокотникам кресла, жалобно скрипнули, врезаясь в запястья, но не поддались. От этой борьбы ухо, которое всё ещё сжимал охранник, отозвалось острой, пульсирующей болью, из глаз Хосока невольно брызнули слезы — не от страха, а от чистого, первобытного гнева. Охранник, чья рука всё ещё впивалась в белое ухо, на мгновение замялся, почувствовав исходящую от омеги волну подавляющей силы, но тут же оскалился, готовясь усилить хватку. Намджун среагировал быстрее, чем можно было ожидать. Он не кричал. Он просто сделал шаг — широкий, властный, мгновенно оказываясь за спиной своего подчиненного. Прежде чем охранник успел среагировать, рука Намджуна с железной хваткой вцепилась в горло «пса», припечатывая того к спинке кресла прямо над головой Хосока. — Ты глухой? — прорычал Намджун, и в этот момент в его голосе проступила звериная нотка, пугающая своей откровенностью. Его глаза, казалось, на долю секунды полыхнули алым. — Я сказал: убрать руки. С хрустом, от которого у любого другого сжалось бы сердце, Намджун рывком отшвырнул охранника в сторону. Тот с глухим стуком ударился о массивный дубовый стол, опрокинув графин, и повалился на ковер, хватая ртом воздух. Намджун даже не взглянул на поверженного, он полностью развернулся к Хосоку. Его дыхание было тяжелым, он тяжело опирался руками о подлокотники кресла, оказываясь лицом к лицу с омегой. Его глаза сканировали лицо Хосока, задерживаясь на покрасневшем, подергивающемся от боли ухе, и в этом взгляде сейчас читалось нечто пугающе близкое к искреннему бешенству из-за того, что кто-то посмел причинить омеге боль. — Ты сказал, что не касался Чимина… — Намджун медленно выдохнул, пытаясь взять себя в руки, но его пальцы, сжимавшие подлокотники рядом с запястьями Хосока, дрожали. — Ты думаешь, мне важно, кто именно из моих людей решил устроить самосуд? Важно лишь то, что в моём доме, в моём присутствии, кто-то позволил себе коснуться тебя без моего приказа. Он подался вперед, сокращая расстояние до опасного минимума, и почти невесомо, одними подушечками пальцев, коснулся воспаленной кожи у основания уха Хосока, бережно, почти благоговейно. — Ты считаешь меня чудовищем, Хосок, — его голос стал тихим, вкрадчивым, полным какой-то болезненной обреченности. — Но ты хоть понимаешь, что сейчас, когда я вижу твою боль, единственное, что меня останавливает от того, чтобы перегрызть глотку каждому в этом здании — это страх, что ты возненавидишь меня еще сильнее? Он замолчал, вглядываясь в глаза омеги, и добавил, уже совсем тихо: — Скажи мне, если я прямо сейчас прикажу им уйти, если я сниму эти путы… ты воспользуешься этим, чтобы попытаться сбежать? Или ты останешься, чтобы закончить этот разговор? Хосок вздрогнул от прикосновения Намджуна, а затем резко отвёл взгляд тела, которые упало с грохотом на пол. Он судорожно вздохнул, закрыл глаза и честно признался. — Да. Я сбегу. Но не потому, что я тебя ненавижу, а потому что в этом доме я даже имея своё пространство должен всем доказывать то, что я не делал. А мне не верят, — омега поджал первое ухо к голове и оттопырил ещё больше левое. Намджун замер, его пальцы, еще секунду назад осторожно касавшиеся горячей кожи, застыли. В комнате стало настолько тихо, что было слышно, как тяжело и неровно дышит охранник на полу, приходя в себя после удара. Намджун медленно убрал руку, сжал её в кулак и опустил, будто не в силах больше выносить эту близость, зная, какой ответ получил. Его лицо, до этого искаженное гневом на подчиненного, теперь приняло выражение глухой, выматывающей усталости. — Значит, дело не в ненависти, — тихо, почти одними губами произнес он. — А в недоверии. Он выпрямился, возвышаясь над креслом, но теперь в его фигуре не было той хищной доминантности, что раньше. Он казался человеком, который только что осознал, что построил вокруг себя крепость, ставшую для него самого и его пленника тюрьмой. Намджун сделал шаг назад и достал из кармана ключ от кандалов. Он долго смотрел на холодный металл в своей ладони, прежде чем подойти к правой руке Хосока. Щелчок замка прозвучал, как выстрел в тишине кабинета. Когда освобожденная кисть упала на подлокотник, Намджун взялся за вторую. — Ты прав, — произнес он, не глядя Хосоку в глаза, пока щелкал вторым замком. — В этом доме правда — самая дефицитная валюта. Здесь привыкли к силе, к интригам и к тому, что каждый пытается откусить кусок побольше. И я… — он замялся, его голос дрогнул, — я позволил этой атмосфере отравлять всё, к чему я прикасаюсь. Даже тебя. Намджун освободил вторую руку, но не отошел. Он остался стоять перед ним, опустив голову, словно позволяя Хосоку увидеть его уязвимость — то, как он не знает, что делать дальше. — Я не прошу тебя остаться прямо сейчас. Я сказал, что отпущу, если ты захочешь, — Намджун поднял взгляд, и в его глазах, лишенных привычного блеска власти, читалась странная, пугающая надежда. — Но послушай меня: если ты уйдешь сейчас, ты выйдешь в мир, где на тебя будут смотреть как на вещь, как на «редкий экземпляр». Здесь ты был объектом подозрений, там ты станешь объектом охоты. Он сделал ещё полшага назад, открывая Хосоку свободный путь к выходу из кабинета. Его поза была расслабленной — он больше не пытался его удерживать. — Дверь открыта, Хосок. Если ты считаешь, что там, снаружи, тебе поверят быстрее, чем я — иди. Но знай: я никогда не хотел, чтобы тебе пришлось оправдываться за то, чего ты не совершал. Просто… иногда инстинкты лидера, оберегающего стаю, заставляют меня видеть угрозу там, где её нет. Он замолчал, ожидая, сделает ли омега первый шаг к свободе, которая могла оказаться опаснее плена. — Значит во мне ты видел тоже угрозу, как и другие твои омеги, с которыми ты меня так удачно познакомил несколько месяцев назад, — прошептал Хосок, потирая свои запястья. Он встал с кресла и сделал несколько шагов охнул от того, что на этот раз кто-то схватил его за пушистый длинный хвост. Хосок резко выдохнул, когда неприятный рывок за хвост заставил его потерять равновесие и пошатнуться. Боль, прошедшая по позвоночнику от самого основания хвоста, была острой и пронзительной — это не просто грубое обращение, это было унизительное посягательство на его чувствительную часть тела. Намджун, который секунду назад казался почти сломленным, в мгновение ока преобразился. Его лицо исказилось от ярости, но уже не направленной на Хосока, а на того, кто снова посмел нарушить его приказ. Это был второй охранник, тот самый, что стоял в тени и до этого момента казался почти незаметным. Он вцепился в пушистый хвост омеги с маниакальным упорством, оскалившись в предвкушении того, как сейчас Хосок упадет перед ним на колени. — Ты… — голос Намджуна был тихим, ровным, но в нем слышался рокот начинающейся бури. Намджун не стал тратить слова. Он сорвался с места, как хищник, бросающийся на добычу, защищающую свою территорию. Он перехватил руку охранника, державшую хвост, и с силой, не оставляющей шансов на сопротивление, вывернул её в локтевом суставе. Раздался неприятный хруст, и охранник, взвыв от боли, отпустил Хосока, рухнув на пол. Намджун не остановился — он нанес серию точных, жестких ударов, каждый из которых был пропитан его ненавистью к тому, что происходит в стенах его собственного дома. Закончив, он отшвырнул тело в сторону, тяжело дыша. Его кулаки были в крови, но он даже не взглянул на свои руки. Он обернулся к Хосоку, который все еще стоял, прижимая ладони к болевшему месту, его уши были прижаты к голове, а хвост нервно дергался. Намджун сделал осторожный шаг, но остановился, боясь снова коснуться его. В его взгляде, обращенном к Хосоку, читалось невыносимое осознание того, что его «защита» превратила жизнь этого омеги в сущий ад. — Хосок… — его голос сорвался на хрип. — Ты прав. Они не видели в тебе живое существо. Они видели во мне слабость из-за того, что я был к тебе привязан, и пытались «устранить проблему». А я… я был слишком слеп, чтобы понять, что мои собственные методы превратили тебя в мишень для этих ублюдков. Он медленно опустился на одно колено, смиренно склонив голову, не пытаясь больше давить или удерживать. — Я не могу просить прощения за то, что произошло, это не исправит боли, которую они тебе причинили. Но послушай… — он поднял глаза, и в них была голая, пугающая искренность. — Если ты уйдешь сейчас, я не стану тебя останавливать. Я даже дам тебе фору. Но если ты останешься, я клянусь — я выжгу из этого дома каждого, кто посмел хотя бы косо посмотреть в твою сторону. Ты не будешь больше ни перед кем оправдываться. Ты станешь здесь законом, а не жертвой. Он замолчал, ожидая, сможет ли Хосок после всего случившегося увидеть в этом предложении хоть каплю правды или же предпочтет рискнуть всем ради свободы за пределами этих стен. Омега хотел что-то сказать, но не успел, ведь с той стороны двери донёсся спор Чонгука и Тэхёна — двух верных помощников Намджуна, которые никак не могли понять, что сам Хосок — это собственность Намджуна, а не их. Голоса за дверью становились всё громче. Тэхён, чей тон был пропитан язвительным раздражением, перекрыл басовитые, упрямые возражения Чонгука: — …я тебе говорю, он лишь морочит голову Намджуну! Омега такого вида — это всегда угроза, а не трофей. Посмотри, как он крутит нашим господином! Если мы сегодня же не «объясним» ему его место в иерархии стаи, завтра он окончательно выставит нас за дверь, а Намджуна превратит в свою марионетку! — Заткнись, — рыкнул в ответ Чонгук, хотя в его голосе слышалось опасное сомнение. — Его слова — приказ, ты сам видел, как он смотрел на нас. Но хозяин явно теряет хватку, раз позволяет такому гибриду так с собой разговаривать. Я не позволю, чтобы из-за чьих-то прихотей пострадала наша безопасность. Если Хосок считает, что он тут главный… пора напомнить ему, как сильно болит, когда пытаешься прыгнуть выше головы. Хосок почувствовал, как шерсть на его загривке встала дыбом, а хвост нервно обвился вокруг бедра, защищаясь. Он посмотрел на Намджуна — тот всё ещё стоял на коленях, но теперь его лицо превратилось в маску такого холода, что воздух в кабинете, казалось, начал покрываться инеем. Намджун медленно поднялся. Каждый его мускул был напряжен, как натянутая струна. Он не смотрел на Хосока — его взгляд был устремлен на закрытую дверь, за которой разворачивался этот фарс. — Слышишь? — голос Намджуна был тихим, почти шепотом, но в нем слышался рокот, от которого вибрировали стекла в книжных шкафах. — Они считают, что знают, как управлять моим домом лучше, чем я сам. Они считают, что могут решать судьбу того, кто… Он сделал короткую паузу, сжал кулаки так, что кожа на костяшках натянулась до прозрачности, и вдруг резко повернулся к Хосоку. В его глазах больше не было просьбы или мольбы — там горел чистый, первобытный инстинкт вожака, который наконец-то вспомнил, что именно он здесь Альфа. — Хосок, — он сделал шаг к омеге, закрывая его собой от двери, — если ты сейчас выйдешь — ты можешь уйти. Но если ты останешься, я сделаю так, что они навсегда забудут, как произносить твое имя иначе, чем с благоговением. Ты хотел, чтобы я доказал, что верю тебе? Намджун резко дёрнул ручку двери на себя, и в проеме показались ошарашенные Тэхён и Чонгук. — Вы, — отрезал Намджун, не давая им и слова вымолвить. — Кажется, забыли, чья кровь течет в моих жилах и кто здесь отдает приказы. Вы обсуждаете мою собственность? Вы решили, что имеете право вершить суд над тем, кого я выбрал? Он шагнул вперед, выходя в коридор и выталкивая их обратно, подальше от Хосока, но, обернувшись, посмотрел на омегу с вызовом, в котором читалось: «Это твой шанс. Или ты смотришь, как я их уничтожаю, или ты проходишь мимо и покидаешь этот дом навсегда». Чонгук и Тэхён перевели взгляд на Хосока. Они посмотрели на его запястья и в унисон хмыкнули. — Вряд-ли он уйдёт сейчас, он слишком пахнет подозрительно и у него запястья красные. Если он ступит за порог этой комнаты, его Джин с потрохами съест, ведь подумает, что ты, Намджун, уже несколько раз его семенем пометел, — немного осмелев произнёс Чонгук, а Хосок от такого заявления нервно завилял хвостом. — Закрой рот, Чонгук, — прорычал зло омега. Воздух в коридоре, казалось, застыл, став густым и тяжелым, как свинец. Намджун, стоявший между Хосоком и его помощниками, мгновенно напрягся. Его плечи развернулись, а в глазах, направленных на Чонгука, зажглось не просто раздражение — там вспыхнуло пламя неконтролируемой ярости. Тэхён, заметив, как Намджун медленно подаётся вперёд, на секунду отвел взгляд, но Чонгук, ослепленный собственной уверенностью и чувством «справедливости», даже не шелохнулся. Его ухмылка стала еще более омерзительной. — А что я такого сказал? — Чонгук демонстративно перевел взгляд на Хосока, игнорируя рык последнего. — Разве я не прав? Запах выдает его с потрохами. Весь этот кабинет пропитан вашими инстинктами. Если он выйдет сейчас, стая Джина сочтет его за «испорченную» вещь, принадлежащую тебе, Альфа. И поверь, они не будут спрашивать, хотел он этого или нет. В этот момент Хосок почувствовал, как внутри него что-то надломилось. Не страх, а ледяная, абсолютная ярость. Он сделал шаг вперед, становясь прямо за спиной Намджуна, и его голос, когда он заговорил, был тихим, но в нем слышался скрежет металла по стеклу: — Ты, «верный пёс», говоришь о запахе, но забываешь, кто именно его здесь распространяет. Ты так усердно следишь за моей промежностью и моими запястьями, что, кажется, забыл о собственных границах. Намджун, не оборачиваясь, поднял руку, преграждая Хосоку путь — не для того, чтобы удержать, а чтобы самому встретиться с Чонгуком. Он сделал один единственный шаг, сокращая дистанцию до такого минимума, что его дыхание коснулось лица Чонгука. — Ты решил, что можешь обсуждать, как и чем я пометил своего омегу? — голос Намджуна был пугающе тихим, лишенным всяких эмоций, что было намного хуже любого крика. — Ты решил, что твои домыслы о «стае Джина» дают тебе право нести этот бред в моем присутствии? Намджун внезапно схватил Чонгука за воротник и с силой впечатал его в стену коридора так, что штукатурка посыпалась на пол. Тэхён дёрнулся, чтобы вмешаться, но Намджун даже не повернул головы, бросив через плечо ледяное: — Только попробуй, Тэхён. И ты отправишься следом за ним. Он снова посмотрел на Чонгука, чьи глаза расширились от внезапного осознания того, что он зашёл слишком далеко. — Ты говоришь, что снаружи его ждет опасность? — Намджун оскалился, демонстрируя клыки. — Я согласен. Мир жесток. Но здесь, внутри, я только что понял одну вещь. Ты прав в одном: я действительно слишком долго был «мягким». Он отпустил Чонгука, но тут же нанес ему сокрушительный удар в живот, от которого помощник согнулся пополам, хватая ртом воздух. — Вы оба. Вон. Прямо сейчас, — Намджун указал рукой на выход из поместья, его голос дрожал от напряжения. — Если я увижу хоть одного из вас в радиусе километра от этого кабинета в ближайшие сутки, я не буду разбираться в причинах. Я вырву ваши клыки собственноручно. Он обернулся к Хосоку, его лицо было бледным от сдерживаемой ярости, а руки всё еще дрожали. — Ты слышал их, Хосок, — Намджун говорил уже не с ними, а только с ним, глядя в глаза омеге с мольбой, смешанной с властностью. — Ты слышал, что они думают. Они считают тебя «испорченным». Я не позволю им так говорить. Скажи мне, если я прямо сейчас вышвырну их из стаи, если я докажу, что они были для меня ничем по сравнению с твоим покоем… останешься ли ты, чтобы посмотреть, как я исправля ю свои ошибки? Хосок судорожно дёрнулся, когда Чонгука спиной впечатали в стену. Он неосознанно прикрыл один глаз и тихо охнул, схватившись пальцами за свой хвост. — Намджун, ты точно потом не будешь жалеть о содеянном? Джин ведь твой фаворит. Он ведь дольше меня с тобой был, — прохрипел омега, когда из-за невров из его ушек начала выпадать шелковистая шерсть. Намджун замер. Тихий, болезненный вздох омеги и вид этих невесомых белоснежных шерстинок, медленно оседающих на темный ковер из-за нервного напряжения, подействовали на него сильнее, чем любой удар. Вся его ярость, направленная на Чонгука, мгновенно утратила смысл, уступив место горькому чувству вины. Он брезгливо отпустил воротник Чонгука, отталкивая его в сторону, словно тот был заразным. Намджун даже не удостоил взглядом Тэхёна, который поспешил подхватить оседающего на пол товарища. — Пошли вон, — бросил Намджун им вслед ледяным тоном, не терпящим никаких возражений. — И если вы хоть словом обмолвитесь Джину или кому-то еще о том, что здесь произошло… пеняйте на себя. Когда тяжелая дубовая дверь наконец захлопнулась, отрезая их от внешнего мира и чужого яда, Намджун медленно повернулся к Хосоку. Он подошёл ближе — плавно, без резких движений, чтобы не спровоцировать новый приступ паники. Остановившись в шаге от него, альфа опустил взгляд на дрожащие руки, судорожно сжимающие пушистый хвост, и на прижатые, подрагивающие ушки. Намджун медленно поднял руку и осторожно, почти невесомо, коснулся виска Хосока, собирая с кожи несколько выпавших от стресса шерстинок. — Джин… — он произнёс это имя с тяжелым выдохом, в котором не было ни капли той привязанности, которую ожидал услышать омега. Его голос звучал низко и предельно откровенно. — Ты действительно думаешь, что количество прожитых рядом месяцев или лет определяет ценность? Намджун осторожно, но уверенно накрыл своей большой, теплой ладонью дрожащие пальцы Хосока, мягко заставляя его ослабить хватку на собственном хвосте. — Джин был со мной дольше, это правда. Он был частью стаи, надёжным тылом, тем, кто понимал и принимал правила моей игры. Но он никогда не был тобой, — Намджун заставил себя заглянуть в глаза омеги, и в его взгляде горел непреклонный, темный огонь. — Я никогда не смотрел на Джина так, как смотрю на тебя. Большими пальцами он начал бережно поглаживать костяшки рук Хосока, пытаясь унять его крупную дрожь. — Джин — это понятное, распланированное прошлое. А ты выбил у меня почву из-под ног. Ты заставил меня сомневаться в собственных решениях, терять контроль, сходить с ума от одного твоего запаха и стоять перед тобой на коленях, умоляя просто посмотреть на меня, — Намджун горько усмехнулся собственной уязвимости. — Я не пожалею о том, что поставил на место своих псов. И я не пожалею, если мне придётся перегрызть глотку каждому в этой стае, включая Джина, если они посмеют угрожать тебе. Альфа сделал последний, самый важный шаг, сокращая расстояние между ними до минимума, но по-прежнему оставляя Хосоку возможность отстраниться. — Мне не нужны удобные фавориты, Хосок. Мне нужен ты. И я буду доказывать тебе это каждый день, пока твоя шерсть не перестанет осыпаться от страха в моем присутствии.

***

В это же время Чимин, сидящий у камина в своей комнате уткнувшись лицом себе в колени, тяжело выдохнул. Его уши на макушке тоже были прижаты к голове, а хвост нервно подрагивал в такт неровному дыханию. Он не хотел думать, что сейчас к нему кто-то ворвётся в покои, повалит на пол и начнёт новый урок воспоминания… Тишина в покоях Чимина, прерываемая лишь сухим потрескиванием поленьев в камине, была бесцеремонно разорвана резким, оглушительным звуком удара, из-за чего дверь почти не слетела с петель, врезавшись в противоположную стену. Чимин даже не успел вскрикнуть. Сильная, грубая рука вцепилась в воротник его домашней одежды, с рывком опрокидывая его на холодный каменный пол прямо перед камином. Жар огня, еще секунду назад казавшийся уютным, теперь обжигал кожу, создавая пугающий контраст с ледяными пальцами, впившимися в его плечи. Над ним, тяжело дыша, навис Чонгук. Его глаза, обычно холодные и расчётливые, сейчас полыхали первобытной, почти неконтролируемой яростью. Его собственная одежда была в беспорядке, а на скуле наливался синяк — след недавнего столкновения с Намджуном. — Ты, должно быть, очень доволен собой, да? — прошипел Чонгук, прижимая Чимина к полу коленом так, что у того перехватило дыхание. Его пальцы, длинные и цепкие, впились в основание хвоста Чимина, заставляя того вскрикнуть от резкой, пронизывающей боли. — Пока ты тут греешься у камина и строишь из себя невинную жертву, «наш» общий любимчик Хосок превращает жизнь господина в хаос, а нас — в изгоев. Чонгук резко дёрнул хвост на себя, заставляя Чимина выгнуться дугой в немой мольбе, но тут же придавил его обратно, не давая ни шанса на сопротивление. — Ты — единственный, кто всегда был «тихим», — Чонгук наклонился ниже, так, что его дыхание, пропитанное горечью и яростью, обожгло ухо Чимина. — Но я помню всё. Я помню каждый твой взгляд, каждую попытку сбежать, каждое проявление твоей «особой» привязанности к Хосоку. Альфа свободной рукой схватил Чимина за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза, полные искаженного гнева. — Намджун ослеп. Он готов жечь стаю ради того, чтобы этот гибрид перестал дрожать. Но я вижу всё как есть. Ты ведь знаешь, что будет, когда он окончательно потеряет голову? Он уничтожит нас всех. И сегодня… — Чонгук навис над ним тяжелой тенью, — мы проведем урок памяти. Я напомню тебе, кто здесь настоящий хозяин и чья верность должна стоять выше, чем жалость к этому белому зверьку. Он с силой ударил Чимина рукой по лицу, не для того, чтобы нанести увечье, а чтобы унизить, сбить спесь, и в его голосе прозвучало нечто пугающе близкое к безумию: — Начнем с того момента, когда ты впервые решил, что имеешь право сочувствовать тому, кто нас всех погубит. Вспоминай, Чимин. И не вздумай лгать, или я вырву твое сердце прямо здесь, на этом ковре. Чимин приоткрыл рот, чтобы нормально вдохнуть, его губы моментально высохли и начали дрожать. — Что я должен вспоминать? То, как ты каждый раз калечишь меня, когда Намджун остаётся с Хосоком наедине, а Тэхён молча потом мне обрабатывает раны, прося ничего никому не говорить? — прохрипел омега и упёрся руками в накаченные ключицы Чонгука. Чонгук издал короткий, ядовитый смешок, от которого у Чимина по спине пробежал холодок. Он не сдвинулся ни на дюйм, наоборот — вдавил Чимина в пол еще сильнее, заставляя его лопатки болезненно хрустнуть о камень. — О, так ты все-таки считаешь, что это я калечу тебя? — Чонгук низко наклонился, его лицо оказалось всего в паре сантиметров от лица омеги. Его глаза, подёрнутые пеленой безумия, не мигали. — Ты так жалко цепляешься за свою роль жертвы, что сам начинаешь в нее верить. Ты ведь прекрасно знаешь, почему Тэхён обрабатывает тебе раны. Не из жалости. А чтобы Намджун, не дай бог, не увидел на тебе следов того, как ты на самом деле себя ведешь, когда никого нет рядом. Чонгук резко схватил Чимина за волосы, оттягивая голову назад так, что горло оказалось полностью открытым и беззащитным. — Вспоминай не то, как я «калечу» тебя. Вспоминай, как ты сам подставлялся под мои удары, лишь бы я не пошел к Хосоку. Вспоминай, как ты защищал его, даже когда он не знал о твоем существовании, как ты шептал его имя, когда Намджун заставлял тебя подчиняться! Он дёрнул Чимина за волосы, вынуждая того вскрикнуть, и в этом звуке было столько боли, что даже в глазах Чонгука на мгновение мелькнула тень замешательства, которую он тут же подавил новой волной жестокости. — Ты думаешь, Тэхён — святой? Он молчит, потому что боится, что если ты заговоришь, он потеряет свое место подле Альфы. Все мы здесь — звенья одной цепи. И если одно звено — ты — решит, что может играть в благородство из-за этого беловолосого гибрида, цепь порвётся. А я не позволю моей жизни развалиться из-за того, что ты решил поиграть в преданность! Чонгук отшвырнул голову Чимина обратно на пол и с силой впечатал ладонь в его грудь, прямо над сердцем, которое билось в бешенном ритме. — Еще раз, Чимин. Рассказывай мне правду о том, что ты шептал, когда я заходил в эту комнату в прошлый раз. Кто, по-твоему, здесь лишний? Ты? Или этот редкий вид, который пришел сюда, чтобы уничтожить нас всех? Не смей молчать, или я заставлю тебя забыть, как вообще дышать. — Я лишний. И ты, если вовремя не сможешь остановить свой гнев, — прокашлявшись ответил Чимин, прикрыв глаза. Чонгук на долю секунды замер, словно пощечина, которую он только что собирался нанести, застыла в воздухе. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь треском огня и рваным дыханием Чимина. Слова омеги, сказанные с такой пугающей спокойной уверенностью, подействовали на Чонгука как ледяной душ. Он резко дёрнулся, убирая руку от груди Чимина, и отшатнулся, словно его обожгло. Его лицо, до этого искаженное безумной яростью, внезапно побледнело, а в глазах на мгновение промелькнуло что-то похожее на растерянность. — Ты… ты хоть понимаешь, что ты сказал? — голос Чонгука сорвался, превратившись в хриплый шепот. — Ты предлагаешь мне отступить? После того, как я потерял всё? После того, как этот гибрид одним своим присутствием превратил нас всех в ничто для Альфы? Он вскочил на ноги и начал метаться по комнате, словно зверь в клетке. Его руки дрожали, он сжимал и разжимал кулаки, пытаясь подавить в себе этот нарастающий, разъедающий его изнутри хаос. — Я не могу остановить гнев, Чимин, — он резко остановился, повернувшись к омеге, лежащему на полу. Его взгляд был теперь направлен не на Чимина, а куда-то сквозь него, в пустоту. — Если я оставлю гнев, мне придется признать, что я проиграл. Что всё это время я защищал то, что больше не имеет значения. Он снова подошёл к Чимину, на этот раз медленно, почти осторожно, и опустился перед ним на корточки. Его голос теперь звучал почти приглушенно, в нем слышалась горькая, почти отчаянная обреченность. — Ты говоришь, что я лишний? — он тихо рассмеялся, и в этом смехе не было ни капли веселья. — Возможно, ты прав. Но если я лишний, то что ты будешь делать, когда я уйду? Ты ведь знаешь, что без моего контроля в этом доме наступит ад. Ты готов к тому, что придет на смену моему гневу? Он протянул руку, словно хотел коснуться лица Чимина, но остановился в миллиметре от кожи, боясь, что его прикосновение снова принесёт боль. — Скажи мне, Чимин… если я прямо сейчас уйду и оставлю всё как есть — ты действительно считаешь, что Хосок спасет нас всех? Или ты просто надеешься, что твоя смерть будет тихой? Он ждал ответа, вглядываясь в лицо омеги, и в этом ожидании читалось не столько желание причинить боль, сколько какая-то болезненная, извращенная попытка найти хоть какой-то смысл в том безумии, которое поглотило их всех. — Я надеюсь, что моя смерть будет тихой, ведь бракованный омега должен погибнуть именно так, — прошептал Чимин и сам подался вперёд к Чонгуку. Он облизал свои окровавленные губы и дал Чонгуку едва ощутимый щелбан. Этот жест — такой абсурдный, такой нелепый в своей небрежности — стал последней каплей. Чонгук замер, словно его ударили не пальцем, а стальным прутом. Он смотрел на Чимина, на его окровавленные губы, на эту странную, искажённую улыбку, и его лицо стремительно теряло всякое выражение, превращаясь в непроницаемую маску. Тишина, воцарившаяся в комнате, была настолько плотной, что казалось, её можно резать ножом. Треск поленьев в камине вдруг стал оглушительно громким. Чонгук медленно, почти механически, поднял руку к собственному лбу, туда, куда пришелся этот невесомый щелбан. Он провел пальцами по коже, словно пытаясь стереть след этого жеста, а затем его взгляд медленно, мучительно медленно опустился обратно на лицо Чимина. — Ты… — голос Чонгука прозвучал совсем тихо, в нем не осталось ни злости, ни угрозы — только острая, колючая растерянность. — Ты действительно думаешь, что ты «бракованный»? Он вдруг подался вперёд, сокращая дистанцию до такой степени, что их лбы соприкоснулись. Чонгук тяжело дышал, и его дыхание смешивалось с дыханием омеги, пахнущим кровью и металлом. — Если ты — брак, то что тогда мы все? — он резко схватил Чимина за запястья, но уже не с той грубой силой, что была раньше, а как-то испуганно, судорожно. — Ты всегда был единственным, кто видел всё это насквозь. И ты решил, что лучший исход — это тихая смерть? Чонгук издал какой-то странный, сдавленный звук, похожий на подавленный всхлип, и на секунду прижался своим лицом к плечу Чимина, зарываясь носом в его волосы, пахнущие гарью и теплом камина. — Ты не уйдешь, — прорычал он куда-то в ткань одежды, и в этом рыке была уже не ярость, а отчаяние человека, который только что осознал, что сам разрушил единственный якорь, удерживавший его в здравом уме. — Ты не имеешь права на такую «тихую» смерть, пока я не получил ответ на свой вопрос. Ты решил, что можешь просто так отдать свою жизнь, когда я ещё даже не закончил с тобой играть? Он отстранился, его глаза лихорадочно блестели. Чонгук медленно провел большим пальцем по нижней губе Чимина, стирая капельку крови, и в его взгляде читалось нечто пугающее и собственническое. — Если ты хочешь погибнуть, Чимин, то это произойдет только тогда, когда я сам решу, что смысл в тебе исчерпан. А пока… — он потянул омегу на себя, заставляя того окончательно оказаться в его власти, — ты будешь здесь. Со мной. И ты будешь смотреть, как я исправляю то, что мы все натворили. Или как я сжигаю этот чертов дом дотла. Он замер, ожидая, ответит ли Чимин на этот раз не покорностью, а тем самым вызовом, который заставлял Чонгука терять голову. — Пошёл ты на-хуй со своими приказами, — усмехаясь, ответил Чимин и запустил свои короткие пальцы в тёмные волосы Чонгука. — Играть ты хочешь… И во что тебе хочется поиграть на этот раз? Поджечь что-то и свалить на кого-то другого? Подмять и подчинить то, что не подчиняется тебе? Или тебе хочется сделать что-то другое? — спросил омега и глянул на свой хвост. Чонгук оторопел. Его пальцы, ранее сжимавшие запястья Чимина, заметно дрогнули. От наглости омеги, от того, как уверенно и почти с вызовом он запустил руку в его волосы, у Чонгука перехватило дыхание, а по венам ударила резкая, горячая волна — смесь злости и неожиданного, опасного возбуждения. Он не отстранился. Напротив, он подался вперед, позволяя Чимину держать себя за волосы, позволяя ему видеть себя таким близким и таким безумным. — Ты решил, что можешь играть со мной в эти игры? — Чонгук прохрипел это прямо в губы омеги, его голос вибрировал от сдерживаемого напора. — Ты спрашиваешь, во что я хочу поиграть? Он медленно перевел взгляд туда, куда смотрел Чимин — на его подрагивающий хвост, который когда-то был предметом его гордости, а теперь стал символом всего того, что он так отчаянно пытался сломать. Чонгук вдруг сжал свободную ладонь в кулак, и его костяшки побелели. — Я хочу поиграть в честность, Чимин, — тихо произнес он, и в его глазах промелькнуло что-то пугающе искреннее. — Я хочу, чтобы ты перестал смотреть на меня как на монстра, который просто хочет разрушить всё вокруг. Я хочу, чтобы ты признал: тебе нравится, когда я теряю контроль. Тебе нравится этот хаос, потому что в нем ты наконец-то чувствуешь, что живёшь, а не просто существуешь в тени Намджуна. Он резко дёрнул головой, увлекая руку Чимина глубже в свои волосы, и его дыхание опалило кожу омеги. — Ты спрашиваешь, хочу ли я поджечь что-то? — Чонгук усмехнулся, но это была кривая, полная горечи усмешка. — Я хочу поджечь всё, что мешает нам быть здесь и сейчас. Я хочу, чтобы ты перестал защищать Хосока, перестал ждать своей «тихой смерти» и признал, что ты такой же испорченный, как и я. Ты хочешь, чтобы я подчинил тебя? Или ты хочешь, чтобы я доказал тебе, что даже на коленях ты можешь быть сильнее любого Альфы в этом доме? Он медленно провел рукой по бедру Чимина, придвигаясь еще ближе, чувствуя, как тело омеги напряглось, но не отстранилось. — Выбирай правила, Чимин. Если я «пойду на-хуй», то кто останется здесь, чтобы следить за тем, как этот дом сгорает? Только ты и я. Ты готов к такой игре, или ты снова спрячешься за свою маску «бракованного»? — Ты же знаешь, что если мы сейчас переспим, меня точно Намджун не убьёт тихой смертью. Я ведь тоже его собственность, как и другие гибриды-омеги этого дома. Только у меня меньше привелегий, чем у Хосока и тем более Сокджина. Так что мне нельзя много времени проводить с тобой, — признался Чимин и попытался отодвинуться назад. Чонгук не позволил ему отстраниться. Едва Чимин попытался податься назад, ладонь Альфы жёстко легла на поясницу омеги, прижимая его обратно к себе, в пространство, где жар камина смешивался с удушливым запахом их общей тревоги. Чонгук смотрел на него сверху вниз, и в этом взгляде читалось не просто собственничество, а нечто куда более опасное — осознание того, что они оба загнаны в угол, который сами же и выстроили. — Ты думаешь, это о «привилегиях»? — Чонгук издал низкий, вибрирующий смешок, который отозвался в грудной клетке Чимина. Он перехватил запястья омеги, удерживая их над головой Чимина, прижимая к полу. — Ты чертовски ошибаешься, если считаешь, что статус — это хоть какая-то страховка. Хосок? Сокджин? Ты правда веришь, что их «привилегии» спасут их, когда Намджун окончательно решит, что больше не нуждается в своих игрушках? Он подался вперед, нависая над Чимином всей своей тяжестью, заставляя того чувствовать каждое движение своего напряжённого тела. — Намджун не убьёт тебя «тихой смертью», Чимин. Он просто перестанет замечать тебя, как перестает замечать стул или старую книгу. И именно это — худшее, что может случиться с таким, как ты. С твоей гордостью, с твоей внутренней искрой, которую ты пытаешься затоптать в пепел. Чонгук опустил голову, касаясь губами шеи омеги, проходясь по чувствительной коже, заставляя Чимина судорожно втянуть воздух сквозь зубы. Его рука скользнула ниже, по позвоночнику, к основанию хвоста, вызывая у омеги невольную дрожь. — Ты боишься его гнева? — прошептал Чонгук в кожу Чимина. — Но ты не боишься того, что я могу сделать прямо здесь, прямо сейчас, вопреки всем правилам этого дома? Если ты — собственность, так веди себя как вещь, которая принадлежит мне. Наплевать на Намджуна. Наплевать на Сокджина с его ледяным спокойствием. В эту минуту в этой комнате есть только я, ты и то, насколько далеко ты готов зайти, чтобы доказать мне, что ты не просто «бракованный». Он резко сжал пальцы на бедре Чимина, оставляя ощутимые следы. — Ты сказал, что тебе нельзя проводить со мной время? Значит, я украду это время. Я сделаю так, что каждый раз, когда Намджун будет смотреть на тебя, он будет чувствовать мой запах на твоей коже, даже если ты будешь пытаться смыть его до крови. Это будет мой след, Чимин. И никто, слышишь, никто в этом доме не посмеет заявить свои права на то, что уже помечено моим отчаянием. Чонгук поднял взгляд, и в его глазах теперь не было ни тени сомнения. Он выглядел как человек, который сжигает мосты, даже если знает, что на другом берегу его ждет только пустота. — Ты хочешь знать, во что мы будем играть? — он рывком приподнял Чимина за талию, усаживая его себе на колени, лицом к лицу, так, что их тела соприкоснулись в самой уязвимой точке. — Мы будем играть в то, что тебя больше не существует для этого дома. Только для меня. Ты готов стать моим единственным грехом, за который меня вышвырнут отсюда раньше, чем я успею закончить? Или мне нужно напомнить тебе, как больно бывает, когда ты пытаешься сопротивляться тому, что неизбежно? — Лучше напомни, как больно бывает, когда ты пытаешься сопротивляться тому, что неизбежно. Потому что если я сейчас добровольно тебе отдамся, меня отдадут на чёрный рынок, ты же помнишь, как мне угрожал Сокджин, когда он снова думал, что это я спал с Намджуном, а не Хосок? — простонал омега и уткнулся носом в лоб Альфы. Чонгук замер, когда дыхание Чимина, горячее и прерывистое, коснулось его кожи. Слова омеги ударили под дых, отрезвляя сильнее ледяного душа. Сокджин. Угрозы чёрного рынка — не пустой звук в их мире; это была реальность, где «бракованных» или неугодных продавали тем, кто не спрашивал имён. Руки Альфы, сжимавшие талию Чимина, на мгновение расслабились, но тут же вцепились в одежду омеги с отчаянной силой, будто Чонгук пытался удержать его от падения в бездну. — Чёрт, — выдохнул Чонгук, и в этом звуке не было злости — только горечь, пропитавшая его насквозь. Он прижался лбом к Чимину, закрывая глаза, и на секунду показалось, что он готов сломаться прямо здесь, под тяжестью их общего обречённого положения. — Сокджин… — Чонгук процедил это имя сквозь зубы, как проклятие. — Этот ублюдок только и ждёт, чтобы я совершил ошибку, чтобы потом пойти к Намджуну и потребовать «очистить ряды». Он думает, что он выше всех, потому что держит дистанцию, но он такой же зверь, как и мы, просто с более отполированными клыками. Чонгук медленно провёл ладонью по спине Чимина, опускаясь к основанию хвоста, но на этот раз его касания были лишены прежней грубости — в них проступала странная, пугающая нежность, граничащая с прощанием. — Если я отпущу тебя сейчас, ты выйдешь отсюда, и Сокджин будет наблюдать за каждым твоим шагом, — прошептал он, и его голос дрожал. — Он будет ждать, когда ты оступишься, чтобы превратить твою жизнь в товар. Чонгук резко поднял голову, заставляя Чимина смотреть ему в глаза. В зрачках Альфы метались тени, а в глубине их застыла невыносимая решимость. — Значит, сделаем иначе. — Он едва заметно усмехнулся, и это была усмешка человека, у которого не осталось ничего, кроме выбора без выбора. — Ты боишься, что я подставлю тебя, если мы переспим? Что ж, тогда мы не будем делать того, что ждут от нас «хозяева». Мы не будем играть в «покорную вещь» и «властного Альфу». Чонгук чуть отстранился, его пальцы всё ещё не отпускали Чимина, удерживая его на безопасной дистанции. — Расскажи мне, — потребовал он тихим, вкрадчивым голосом. — Что именно сказал тебе Сокджин, когда ты был с ним наедине? Что он собирался сделать? Если я узнаю, какие карты у него на руках, я не просто «сопротивлюсь неизбежному», я вырву эти карты у него из рук. Но для этого мне нужно, чтобы ты перестал ждать своей смерти как избавления. Перестань быть «бракованным», Чимин. Будь моим союзником, пока этот дом не загорелся. Что ты готов отдать, чтобы Сокджин никогда не смог тебя тронуть? — У меня в принципе нет ничего такого. Хотя. Нет. Ничего, — уклончиво ответил Чимин и потихоньку снова начал вставать. — К моим покоям идут. Отпусти меня, пожалуйста. Я не хочу, чтобы нас застали в такой позе. Иначе снова придётся оправдываться, — прошептал омега и всё же время отодвинулся в сторону, ведь в комнату вольяжно вошёл Сокджин, а за ним его несколько слуг. Чонгук среагировал мгновенно, хотя внутри него всё еще бурлила смесь ярости и отчаяния. Он резко отпрянул от Чимина, принимая максимально отстраненный, холодный вид, словно они не только что вели самый опасный разговор в их жизни. Он быстро поднялся на ноги, отходя к камину и демонстративно поправляя рукава своего пиджака, не глядя на вошедших. Сокджин вошел в комнату с той безупречной, ледяной грацией, которая всегда заставляла окружающих чувствовать себя грязными и неуместными. Его взгляд — острый, как скальпель, — скользнул по комнате, задержавшись на взъерошенных волосах Чимина и на едва заметном покраснении на его шее. Слуги, сопровождавшие Сокджина, замерли у порога, их лица были непроницаемыми масками, но Чимин прекрасно знал: каждый из них был «глазами и ушами» Сокджина, докладывающими ему обо всём, что происходит в стенах этого поместья. — Какая… оживленная беседа, — произнёс Сокджин, его голос был мягким, но в нем слышался подтекст, от которого у любого пошли бы мурашки по коже. Он медленно подошел к Чимину, остановившись так близко, что омеге пришлось задрать голову, чтобы посмотреть на него. — Чонгук, я думал, у тебя были дела в кабинете Намджуна. А ты, Чимин… — он протянул руку и кончиками пальцев коснулся припухшей губы Чимина, — ты выглядишь так, будто принимал участие в драке, а не отдыхал у огня. Сокджин перевел взгляд на Чонгука, и в этой тишине отчетливо прозвучала угроза. — Хосок сейчас находится с Намджуном. Полагаю, они заняты очень… важными вопросами единства, — он почти выплюнул слово «единство». — В доме ходят странные слухи о том, что некоторые помощники решили взять на себя роль судей. Чонгук, я надеюсь, ты не один из них? Намджуну сейчас не нужны лишние проблемы, а мое терпение не бесконечно. Сокджин повернулся к одному из своих слуг, который тут же сделал шаг вперед, подавая ему маленький, бархатный футляр. — Чимин, — продолжал Сокджин, игнорируя попытки Чонгука вмешаться. — В последнее время ты стал крайне небрежен в своем поведении. Это вызывает вопросы. И, как ты знаешь, вопросы в этом доме часто решаются радикальными методами. Он открыл футляр, внутри которого тускло поблескивал тонкий ошейник с впаянным в него датчиком — метка для тех, кого планируют отправить на «перевоспитание» или, что было гораздо вероятнее, на продажу. — Скажи мне, — Сокджин наклонился к самому уху Чимина, его голос опустился до ледяного шёпота.— Ты действительно хочешь доиграться до того, что я буду вынужден сам лично отвезти тебя на аукцион? Или ты, наконец, расскажешь мне, что именно ты обсуждал с этим псом за закрытыми дверями? — «С этим псом»? Я ничего не мог обсуждать за закрытыми дверями, так как эти двери были открыты. Ты наверное не заметил, когда входил. Я добрый. Я тебе напомню, — прошептал также тихо Чимин и сделал несколько шагов в сторону. Сокджин замер. Его тонкие брови слегка приподнялись, а на губах заиграла опасная, почти прозрачная улыбка, которая пугала куда больше, чем открытый гнев. Он медленно обернулся, прослеживая взглядом движение Чимина. В комнате повисла тишина, нарушаемая только приглушённым шипением дров в камине и тяжелым, прерывистым дыханием Чонгука, который стоял в тени, сжав кулаки до побелевших костяшек. — «Добрый», значит? — переспросил Сокджин, растягивая гласные. Он плавно двинулся вслед за Чимином, его шаги были бесшумными, как у хищника, преследующего добычу. — Как интересно. Ты стал таким храбрым, Чимин. Скажи, это Хосок так на тебя влияет, или ты просто решил, что твое время истекло и тебе больше нечего терять? Сокджин остановился, преграждая омеге путь к выходу. Он не смотрел на Чонгука — он вообще его игнорировал, как будто того не существовало, что злило Альфу еще сильнее. Сокджин снова открыл футляр, и холодный металл ошейника блеснул в свете огня. — Двери, говоришь? Открытые двери — это приглашение для любопытных глаз, — Сокджин чуть наклонил голову, и его глаза, обычно холодные, сейчас потемнели от скрытого раздражения. — Но ты забываешь одну простую вещь: в этом доме всё, что находится за «открытыми дверями», всё еще принадлежит Намджуну. И если я здесь, значит, я исполняю его волю. Он резко сократил дистанцию, нарушая личное пространство Чимина, и понизил голос до самого опасного предела: — Хочешь напомнить мне? Что ж, напомни. Расскажи мне, почему я должен оставить тебя здесь, а не отправить прямо сейчас в подвалы, где твоя «доброта» быстро сменится мольбами о пощаде? И если ты сейчас скажешь хотя бы слово, которое мне не понравится… — он кивнул своим слугам, и те сделали шаг вперед, перекрывая Чонгуку путь к отступлению. — Я не стану ждать, пока Намджун протрезвеет от своих иллюзий насчет «единства». Я сам решу судьбу этого «бракованного» экземпляра. Чонгук, не выдержав, сделал резкий шаг вперед, его голос прозвучал как рычание: — Отвали от него, Джин. Твои игры в «управляющего» всем уже надоели. Хочешь приказа Намджуна? Иди и спроси его сам, а не вымещай свою неуверенность на тех, кто слабее. Сокджин даже не обернулся. Он продолжал смотреть только на Чимина, ожидая ответа, в то время как его люди уже начали окружать их, замыкая кольцо. — Потому что я в отличие от тебя могу родить этому дому наследников, а вот ты — нет. Двойню. Тройню. Продолжать дальше? — усмехнулся и опёрся щекой о своё плечо. В комнате воцарилась такая звенящая тишина, что стало слышно, как гудит пламя в камине. Слуги Сокджина непроизвольно сделали шаг назад, их лица побледнели от ужаса — никто в этом доме не смел произносить такие слова вслух, а уж тем более в адрес того, кто считался фаворитом и правой рукой Намджуна. Лицо Сокджина на мгновение застыло, словно фарфоровая маска, по которой пошла трещина. Его глаза, обычно расчётливые и холодные, расширились, а затем в них вспыхнуло пламя такой чистой, первобытной ненависти, что воздух вокруг него, казалось, завибрировал. Он медленно опустил руку с футляром, и тот с глухим стуком упал на пол, раскрывшись, но никто не обратил на него внимания. — Повтори, — выдохнул Сокджин. Его голос был неестественно спокойным, лишенным всяких интонаций, что было в сто раз опаснее любого крика. Он сделал шаг к Чимину, и его аура — властная, подавляющая аура старшего омеги стаи — обрушилась на комнату тяжелым гнетом. — Ты действительно решил, что этот биологический потенциал дает тебе право разговаривать со мной в таком тоне? Чонгук, до этого момента готовый броситься в драку, замер. Он смотрел на Чимина с искренним изумлением, в котором смешивались шок и странный, пьянящий восторг. Чимин только что перешел черту, за которой обратного пути не было — он нанес Сокджину самый болезненный удар, задев его главную уязвимость. — Ты думаешь, это сделает тебя ценным? — Сокджин сжал ладони в кулаки так, что костяшки побелели. Он был в шаге от Чимина, его дыхание было неровным. — Ты — просто инкубатор. Если Намджун узнает, что ты используешь свои репродуктивные возможности как рычаг давления на меня… ты не доживёшь до того момента, когда живот начнет расти. Сокджин резко взмахнул рукой, давая знак своим слугам остановиться, но его взгляд не покидал Чимина — он впивался в него, пытаясь найти хоть каплю страха, хоть тень раскаяния. — Ты уверен, что хочешь пойти по этому пути, Чимин? — прошипел Сокджин, подаваясь вперед, почти касаясь лбом лица омеги. — Игра в «плодовитость» — это очень опасная ставка. Если ты неправ, если ты сейчас блефуешь… тебя не спасут ни твои короткие пальцы, ни хвост, ни даже защита этого пса. Что ты скажешь, если я прямо сейчас прикажу провести осмотр? Если ты не сможешь доказать свои слова… ты вылетишь из этого поместья вперед ногами. Чонгук напрягся, готовый в любой момент сорвать приказ Сокджина, но он знал: сейчас всё зависит от того, что ответит Чимин. Омега только что поставил на кон свою жизнь. Сокджин застыл. Улыбка Чимина, такая спокойная и лишенная тени сомнения, ударила его сильнее, чем любая оплеуха. В глазах старшего омеги на долю секунды мелькнула паника, которую он тут же попытался скрыть за маской ярости. Он привык контролировать всё: каждый вдох, каждый взгляд, каждую тайну в этом доме. Но Чимин — тихий, всегда приниженный Чимин — сейчас превратился в угрозу, которую нельзя было просто устранить. Чонгук, стоявший в тени, перестал дышать. Он смотрел на Чимина, пытаясь понять: это блеф отчаявшегося существа или правда, способная взорвать фундамент всего их мира? — Проверить? — Сокджин издал короткий, нервный смешок, в котором слышались истерические нотки. Он медленно наклонился, его лицо оказалось в опасной близости от лица Чимина. — Ты ведь понимаешь, что осмотр — это не просто лекарь. Это инвазивная процедура, полная унижения. Если я приведу сейчас сюда главного медика стаи, и он подтвердит, что ты не… «бракованный», ты станешь самой охраняемой и одновременно самой ненавистной фигурой в этом поместье. Ты превратишься в объект. Тебя запрут в золотой клетке, где ты будешь лишь сосудом для наследников Намджуна. Ты действительно этого хочешь? Сокджин резко выпрямился, оглядываясь на своих слуг, которые застыли, ожидая приказа. Он метался между желанием уничтожить Чимина на месте и страхом перед тем, что тот действительно может быть прав. Если Чимин говорит правду, то любая расправа над ним — это покушение на интересы Альфы, которое Намджун не простит даже ему. — Ты очень смелый, Чимин, — Сокджин медленно начал обходить омегу по кругу, словно дикий зверь, изучающий добычу. — Ты рассчитываешь на то, что Намджун защитит тебя, как только узнает? Ты думаешь, он посмотрит на тебя с нежностью, а не как на полезный инструмент? Он остановился прямо за спиной Чимина и прошептал ему на ухо, так, чтобы только он мог слышать: — Ты ведь понимаешь, что если ты не лжёшь, то для меня ты становишься не врагом, а самой большой ошибкой в истории этого дома? Я уничтожу всё, что мне дорого, чтобы не допустить твоего возвышения. Ты готов стать целью для всего, что я могу придумать, чтобы избавиться от тебя, даже если ты будешь носить в себе ребенка Альфы? Чонгук сделал шаг вперед, его рука потянулась к рукояти ножа, спрятанного за поясом, но Сокджин даже не обернулся. Он ждал. Он смотрел на Чимина с жадным любопытством, ожидая увидеть, не дрогнет ли эта пугающая, неестественная улыбка на лице омеги. — Ну же, — Сокджин жестом приказал слуге вызвать медика. — Давайте проверим, насколько дорого стоит твоя жизнь, Чимин. Если это блеф — ты сегодня же покинешь этот дом. В наручниках. — Джин, ты снова пытаешься манипулировать моим сознанием. Вряд-ли у тебя получится. Потому что сейчас мне крайне тяжело себя сдерживать, — проговорил также тихо Чимин и посмотрел прямо в глаза старшему омеге. — Но я пройду обследование после тебя и после того, как мне прикажешь это сделать не ты, а Намджун. Лично. Так, чтобы каждый в этом доме слышал, что ты снова пытаешься оскорбить того, кто носит наследника, — добавил младший и резко обернулся к собеседнику лицом. Сокджин застыл, словно его ударили током. Слуги, стоявшие у дверей, инстинктивно опустили головы, стараясь не присутствовать при этом столкновении двух омежьих воль, где один поставил на кон всё, а другой внезапно оказался в ловушке собственной спеси. Чимин не просто ответил — он нанес контрудар, который отрезал Сокджину путь к отступлению. Упоминание того, что Намджун должен услышать это лично и при всех, превращало ситуацию из тайной расправы в публичный вызов, который Альфа стаи проигнорировать просто не сможет. — Ты… — голос Сокджина дрогнул. Его идеальное, фарфоровое лицо исказилось. Он понял, что Чимин только что перевернул доску. Если Намджун узнает, что Сокджин пытался «оскорбить» омегу, способного дать ему наследников, гнев Альфы обрушится на самого Джина. Сокджин сделал шаг назад, его дыхание стало прерывистым. Он чувствовал, как власть, которую он выстраивал годами, начала расползаться под натиском этой внезапной, холодной уверенности младшего. — Ты думаешь, ты в безопасности, потому что нашел способ нажать на нужные точки? — старший омега прищурился, его взгляд метался по лицу Чимина, пытаясь найти хоть трещину в этой маске. — Ты играешь с огнем, Чимин. Если Намджун узнает, что ты скрывал свою… «особенность» всё это время, он не поблагодарит тебя. Он задаст вопрос: почему ты молчал? И тогда твоя игра в «доброго» закончится. Чонгук, всё это время стоявший за спиной Чимина, едва заметно выдохнул. Он видел, как у Сокджина задрожали руки. Альфа сделал осторожный шаг ближе к Чимину, закрывая его своей спиной от Сокджина, как бы говоря: «Я здесь, и я не дам тебе его тронуть». — Джин, — голос Чонгука прозвучал низко и опасно, как рык перед броском. — По-моему, ты слышал его. Обследование будет, но не по твоему приказу. Уходи. Пока твоё «терпение» не превратило тебя в того, кого из этого дома вынесут первым. Сокджин перевел взгляд с Чимина на Чонгука. В его глазах отразилась целая буря эмоций: от жгучей ненависти до осознания того, что сейчас он действительно проигрывает. Он посмотрел на ошейник, лежащий на полу, потом снова на Чимина, чьи глаза горели странным, пугающим спокойствием. — Хорошо, — процедил Сокджин, разворачиваясь на каблуках. Его голос был полон яда. — Намджун скоро вернется из кабинета. Мы посмотрим, как он отреагирует, когда узнает, что его «тихий» омега превратился в змею, готовую укусить всех в этом доме. Он махнул рукой своим слугам, и те поспешно последовали за ним. Когда дверь с тяжелым стуком захлопнулась, в комнате на секунду повисла вакуумная тишина. Чонгук резко обернулся к Чимину, его глаза расширились, а в них читалось нескрываемое потрясение. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделал? — прошептал Чонгук, хватая Чимина за плечи. — Ты только что объявил войну Сокджину и открыл карты перед Намджуном. Если ты не беременный… если это хоть на грамм неправда… он разорвет тебя на части. Ты зачем это сказал, Чимин? Зачем так рисковать? — Потому, что если бы я молча надел этот ошейник, он бы точно пустил меня по кругу среди тех, кто докладывает ему о каждом моём шаге, — прошипел Чимин сперва глядя на Чонгука, а затем на ошейник, который до сих пор лежал на пол. — Может быть ты и сегодня пытался меня спасти своеобразным способом, но это бы вряд-ли остановило бы свиту Джина, зная, что ты не имеешь права забирать собственность Намджуна без его ведома, — добавил омега и нервно начал вилять рыжим хвостом. — А по поводу беременности… Я что-то придумаю. Хотя возможно уже и придумывать не надо, — буркнул Чимин, отодвинул Чонгука и сел возле «украшения» на корточки. Он взялся за золотую цепочку двумя пальцами и принюхался к ней, чувствуя какой-то сладковатый запах. Чонгук замер, глядя на Чимина сверху вниз. Внутри Альфы бушевал пожар: смесь восхищения смелостью этого «тихого» омеги и ледяного ужаса от того, насколько близко они оба подошли к краю пропасти. Когда омега отодвинул его и опустился на корточки к ошейнику, Чонгук почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Сладковатый? — альфа присел рядом, его ноздри затрепетали. Он тоже уловил этот аромат — приторный, дурманящий, неестественно тягучий. Это не был запах металла или кожи. Это был запах химии, что-то, чем пропитывали ошейники для подавления воли, чтобы омеги становились сговорчивее и «тише». — Это не просто датчик, — прорычал Чонгук, глядя на ошейник так, будто это была ядовитая змея. — Сокджин не просто хотел тебя пометить. Он хотел тебя сломать. Если бы ты надел его, через неделю ты бы уже не помнил, как тебя зовут, не то что как сопротивляться. Он планировал сделать из тебя овощ, а потом продать, ссылаясь на то, что ты «не справился с адаптацией». Альфа протянул руку и накрыл ладонью пальцы Чимина, которыми тот держал цепочку, заставляя его отпустить её. — Ты сказал, что «возможно, уже и придумывать ничего не надо», — Чонгук перевел взгляд на живот Чимина, его голос стал непривычно низким и осторожным. — Чимин, ты сейчас не шутишь? Если ты действительно носишь наследника… то игра меняется радикально. Ты понимаешь, что теперь ты — главная цель для всех в этом доме? Не только для Джина. Для всех, кто хочет выслужиться перед Намджуном или, наоборот, убрать его линию крови. Чонгук резко схватил ошейник, брезгливо отбросил его в сторону камина — в самое пекло, где золото быстро начало чернеть и деформироваться под воздействием жара. — Ты сейчас ходишь по лезвию ножа, — альфа снова посмотрел на омегу, и в его взгляде больше не было той собственнической ярости, что была в начале. Теперь там читалось нечто вроде мрачной готовности идти до конца. — Если ты беременный, ты больше не «собственность». Ты — человек, за чью жизнь Намджун будет обязан стоять горой. Но он также будет ждать от тебя безупречности. Альфа рывком поднял Чимина с пола, прижимая его к себе — не для того, чтобы подчинить, а чтобы почувствовать его пульс, его тепло, его жизнь. — Если ты не лгал про беременность… то ты понимаешь, что теперь я не просто могу, я обязан сделать всё, чтобы ты выжил? — он прижался лбом к виску Чимина, его голос дрожал. — Я прикрывал тебя, когда ты был «просто» омегой, которого били. Но теперь… скажи мне правду, Чимин. Это правда? Или ты настолько загнал себя в угол, что решил пойти ва-банк, даже если это приведет нас к эшафоту? Чимин несколько минут молчал. Он просто уткнулся лбом в лоб Чонгука и хрипло дышал через приоткрытые губы. — Я не знаю, что с моим организмом, но я уверен на все 1000% процентов — в нашем доме будет наследник. Он появится в течение нескольких месяцев, и за эти месяцы нужно сделать так, чтобы Сокджин был сосредоточен только на мне, а не на нём. Но этот ошейник пах не только химией, но и кое-кем ещё. А именно Ким Тэхёном, — сказал твёрдо омега и закусил нижнюю губу. Чонгук резко отстранился, его глаза опасно сузились, а челюсти сжались так, что на висках заходили желваки. Имя Тэхёна, прозвучавшее в контексте этой ядовитой химии, подействовало на него как удар током. — Тэхён? — прошипел он, и в его голосе проступила такая ледяная угроза, что казалось, температура в комнате упала на несколько градусов. — Этот тихий ублюдок, который всегда стоит в тени, делает вид, что обрабатывает твои раны из сочувствия, а на самом деле… Чонгук ударил кулаком по каминной полке, не чувствуя боли. Вся картина сложилась воедино: Тэхён, который всегда был рядом, всегда предлагал «помощь», всегда знал, где искать Чимина. — Он не просто помогал Джину, — Чонгук начал ходить из стороны в сторону, его движения были рваными и агрессивными. — Он был его инструментом. Джин слишком высокомерен, чтобы марать руки в химии, а Тэхён… Тэхён идеальный исполнитель. Он травил тебя по капле, чтобы ты становился послушным, чтобы ты не мог даже помыслить о побеге, когда придет время тебя «продать». Альфа остановился перед Чимином, глядя на него с тем выражением, которое бывает у зверя, осознавшего, что его кормили отравой. — Значит, наследник… — Чонгук медленно опустился на колени перед Чимином, на этот раз его поза была не властной, а защитной. Он осторожно, почти боясь повредить, положил ладони на живот омеги, чувствуя под тонкой тканью тепло его тела. — Если это правда, Чимин… если внутри тебя действительно новая жизнь, то ты теперь — мишень номер один. И то, что Джин и Тэхён объединились против тебя, говорит о том, что они боятся. Они поняли, что ты можешь изменить баланс сил в доме, и попытались устранить тебя до того, как ты стал неприкосновенным. Альфа поднял взгляд на Чимина, и в его глазах больше не было того безумия, которое горело в начале их разговора. Теперь там была только холодная, расчетливая ярость волка, который будет грызть глотки всем, кто посмеет подойти к его стае. — Ты хочешь, чтобы Джин был сосредоточен только на тебе? — Чонгук усмехнулся, и это была самая страшная улыбка, которую Чимин когда-либо видел у него. — Мы дадим ему эту возможность. Мы заставим его думать, что он держит тебя в руках, пока ты будешь плести свою паутину. Но Тэхён… — Чонгук сжал кулаки, — я найду способ заставить его сознаться во всем, что он подмешивал в твои мази. Он прижался лицом к животу Чимина, вдыхая его запах, в котором теперь, сквозь тревогу и кровь, он искал тот самый, едва уловимый аромат новой жизни. — Скажи мне, Чимин, что нам делать дальше? Ты уже придумал, как именно мы заставим их обоих прыгать под твою дудку, не выдав того, что ты знаешь про Тэхёна? Потому что если ты хочешь войны, я стану твоим клинком. Но не вздумай больше молчать о том, что чувствуешь. Теперь от этого зависит не только твоя жизнь. — Чонгук, ты действительно хорошо играешь роль заботливого альфы, — усмехнулся Чимин. Он отошёл от альфы и сел на свою кровать. Его пальцы вытащили из-под подушки круглую баночку с кремом. — Этим средством меня лечил Тэхён. Он смазывал мне не только ссадины, но и шею, ключицы и запястья, — признался омега и сделал глубокий вдох, чувствуя, как снова кто-то приближается к его комнате. Чонгук резко выпрямился, его взгляд приковался к баночке в руках Чимина с такой интенсивностью, будто это была бомба с часовым механизмом. В воздухе, который до этого был наэлектризован их близостью, теперь отчетливо чувствовался запах опасности — сладковатый, приторный флёр, исходящий от крема. — Тварь, — выдохнул Чонгук, едва слышно, но с такой ненавистью, что слова отозвались эхом в пустой комнате. Услышав шаги в коридоре, он в одно движение оказался рядом с кроватью и приглушил свет в покоях, оставляя их в полумраке, освещаемом лишь догорающими углями в камине. Он жестом приказал Чимину убрать баночку, но сам остался стоять так, чтобы закрывать омегу собой от входа. Его мышцы были напряжены, как стальные пружины, готовые к рывку. — Если это Тэхён, — прошипел он Чимину, почти не разжимая губ, — он пришел проверить, как подействовала «доза». Спрячь это средство так, чтобы он не заметил подмены, или сделай вид, что намазался им прямо сейчас. Мы не можем позволить ему заподозрить, что мы всё поняли. Шаги за дверью стали отчётливыми, размеренными. Кто-то остановился прямо перед покоями Чимина. Чонгук метнулся к камину, схватил кочергу и вбросил её в огонь, создавая шум, а сам резко развернулся к двери, принимая максимально непринужденную, вызывающую позу, словно он всё ещё был здесь «хозяином положения». — Слушай меня внимательно, — быстро прошептал он Чимину, чья рука всё еще сжимала баночку. — Если он зайдет, играй свою роль «слабого и покорного». Пусть думает, что ты доверяешь ему больше всех. Я буду стоять в тени. Как только он подойдёт достаточно близко, чтобы коснуться тебя — я дам тебе знак. И тогда мы узнаем, насколько «заботливым» может быть Тэхён, когда у него нет пути к отступлению. Чонгук чуть отступил вглубь комнаты, растворяясь в темноте угла, откуда он мог видеть всё, оставаясь невидимым для вошедшего. Его глаза, полыхающие хищным блеском, были прикованы к дверной ручке, которая начала медленно, плавно поворачиваться. — Давай, Чимин, — едва слышно донеслось из темноты. — Покажи ему, как хорошо ты умеешь лгать. Дверь начала медленно отворяться, и в проёме показался тонкий, высокий силуэт. Это был Тэхён. Он держал в руках поднос с чистыми бинтами и какой-то склянкой, его лицо было освещено мягкой, почти ангельской улыбкой, которая сейчас казалась Чимину омерзительно фальшивой. — Чимин? — негромко позвал Тэхён, делая шаг в комнату. — Ты здесь? Я принёс то, что поможет тебе поскорее прийти в себя после… инцидентов. Он остановился, обводя глазами комнату, и его взгляд задержался на кровати, где сидел омега. Чонгук в углу затаил дыхание, сжимая кулаки так сильно, что кожа на костяшках натянулась до предела. — Привет, Тэхён, — омега помахал рукой, поприветствовав входящего. Он слабо улыбнулся, а затем сразу же прикрыл ладонью рот, нарочито громко зевая. — Ты как раз вовремя. Я тут собирался отдохнуть и хотел расслабиться. А наши домашние птички, наверное, тебе уже нашептали что и как было в моих покоях. Они шустрее меня оказались, — смутился омега и острожно отложил немного приоткрытую баночку на прикроватную тумбочку и расслаблено прикрыл глаза. — А что ты принёс? Оно так вкусно пахнет? Так расслабляет, — пробормотал Чимин и завилял кончиком хвостика. Тэхён замер на пороге, его улыбка не дрогнула, но в глазах на долю секунды мелькнуло что-то настороженное, холодное. Он медленно закрыл за собой дверь и прошел вглубь комнаты, мягко ступая по ковру. Его движения были плавными, почти кошачьими, а запах, который он источал, был обманчиво чистым, травяным — идеальный камуфляж для той отравы, которую он приносил с собой. — «Птички»? — Тэхён тихо рассмеялся, поставив поднос на тумбочку рядом с кроватью. Его взгляд на мгновение задержался на баночке, которую Чимин так неосторожно оставил на виду. — О, в этом доме новости разлетаются быстрее, чем дым от пожара. Все обсуждают твой… скандал с Джином. Ты был очень смел, Чимин. Даже слишком. Тэхён подошёл ближе, его пальцы привычным жестом потянулись к плечу Чимина, чтобы мягко размять напряженные мышцы. Он действовал уверенно, но каждое его касание теперь ощущалось Чимином как прикосновение крысы. — Это отвар из редких горных трав, — прошептал Тэхён, наклоняясь к самому уху Чимина. Его голос был вкрадчивым, обволакивающим. — Он поможет тебе успокоить нервы и… немного притупить боль. Аромат специально подобран так, чтобы ты перестал думать обо всех этих интригах. Намджуну не нужен нервный омега, верно? Ты должен быть спокоен. Ты должен быть… податлив. Он начал медленно растирать плечо Чимина, проходясь пальцами по линии шеи — именно туда, где кожа была наиболее чувствительной. В этот момент Чонгук, затаившийся в тени угла, сделал едва заметный шаг вперед. Его дыхание стало тяжелым и сбивчивым, он едва сдерживал себя, чтобы не выскочить и не переломить хрупкую шею Тэхёна прямо сейчас. Тэхён, ничего не подозревая, чуть сильнее надавил на кожу Чимина, его улыбка стала шире, обнажая ровные белые зубы. — Почему ты такой уставший, Чимин? — спросил он, продолжая втирать лечебный состав, который пах приторно-сладко. — Ты ведь знаешь, что сопротивление — это всегда так утомительно. Если бы ты просто позволил мне заботиться о тебе… если бы ты просто перестал «играть»… всё было бы так просто. И для тебя, и для того Альфы, который, как я вижу, всё ещё не оставил попыток разрушить твою жизнь. Тэхён сделал паузу, его глаза блеснули в полумраке, и он слегка повернул голову, словно принюхиваясь, пытаясь уловить в комнате чужой запах. — Чонгук здесь, не так ли? — голос Тэхёна стал почти шепотом, но в нем прорезались стальные нотки. — Он всегда был таким нетерпеливым. Чимин, ты ведь понимаешь, что он не спасет тебя? Он — лишь ещё одна помеха на пути к… спокойствию. Чонгук напрягся, его ладонь легла на рукоять спрятанного ножа. Он ждал знака от Чимина. Один жест — и этот «ангел» с флаконом яда окажется на полу, истекая кровью, прежде чем успеет позвать на помощь. — Тэхён, ты ведь тоже играешь. Ты сейчас пытаешься показать мне свою заботу, а на самом деле делаешь то, что может меня разрушить? — невинно спросил Чимин и посмотрел на Тэхёна снизу вверх. — Ты ведь тоже хочешь избавиться от меня так, как и Сокджин? Если да, то скажи мне, что я плохого лично тебе сделал? — омега охнул и прикоснулся к чужим прохладным пальцам, чтобы остановить массаж. Тэхён замер. Его пальцы, всё еще лежавшие на плече Чимина, на мгновение напряглись, а потом медленно, почти лениво, расслабились. Он не одернул руку, но его взгляд — этот глубокий, непроницаемый взгляд, в котором всегда пряталась какая-то скрытая усмешка — изменился. Он стал острее, холоднее, как лезвие, обнаженное в темноте. — «Плохого»? — Тэхён тихо, почти мелодично рассмеялся, и в этом звуке не было ни капли тепла. — Милый Чимин, ты мыслишь такими приземленными категориями. «Плохое», «хорошее»… В этом доме мы не совершаем ошибок, мы просто следуем за потоком. Он медленно перевел взгляд на свои пальцы, которые Чимин удерживал, и чуть наклонил голову. — Ты не сделал мне ничего плохого, — проговорил он, и его голос опустился до едва уловимого шёпота. — Ты просто… слишком громко светишься. Ты как яркая вспышка в подвале, где все привыкли к полумраку. Это раздражает, Чимин. Это мешает остальным видеть дорогу. Сокджин боится потерять контроль над тем, что он считает своим. А я… я просто не люблю, когда нарушается гармония. Тэхён чуть подался вперед, сокращая расстояние до минимума. Его свободная рука медленно потянулась к воротнику рубашки Чимина, и в его глазах блеснуло что-то пугающе собственническое. — Ты спрашиваешь, хочу ли я избавиться от тебя? — он замолчал на секунду, вслушиваясь в тишину комнаты, и Чимин почувствовал, как Чонгук в углу напрягся, готовый к рывку. — Если я скажу «да», ты начнёшь кричать? Если я скажу «нет», ты поверишь мне? Тэхён снова рассмеялся — на этот раз короче, суше. — Ты такой наивный, Чимин. Ты думаешь, что твои вопросы могут что-то изменить. Ты думаешь, что если ты выведешь меня на чистую воду, я испугаюсь? — он резко сжал запястье Чимина, не больно, но властно, заставляя того смотреть прямо себе в глаза. — Ты здесь один. Твой защитник… он ведь всё ещё стоит там, в углу, не так ли? Чонгук, я знаю, что ты здесь. Выходи. Тэхён даже не повернул головы в сторону угла, где прятался Альфа. Его улыбка стала совсем узкой, почти оскалом. — Ты хотел знать, во что мы играем? Игра началась уже давно. И этот крем… — он кивнул на тумбочку. — Был лишь способом усыпить твою бдительность, чтобы ты не почувствовал, как яд проникает в твою кровь. Но раз уж карты на столе… скажи, Чонгук, ты действительно думаешь, что сможешь вынести его отсюда, когда снаружи охрана уже получила приказ «зачистить всё, что не подчиняется»? В комнате стало катастрофически тихо. Чонгук в углу медленно выпрямился, и в темноте блеснуло лезвие ножа. — Чимин, — Тэхён нежно провел пальцами по щеке омеги, — хочешь знать, что ты мне сделал? Ты заставил меня выбрать сторону. А я ненавижу выбирать. Он резко дёрнул Чимина на себя, прижимая его к своей груди, и его свободная рука метнулась к карману халата, где что-то коротко и остро блеснуло. Это был момент истины: или Чимин сейчас вывернется, давая Чонгуку шанс, или этот «ангел» закончит всё прямо здесь. — Ты всё же наёмник. Жаль. Очень жаль, — прошептал ещё тише Чимин, резко освобождаясь от захвата и толкая Тэхёне на свою кровать. В следующую секунду омега уже на ногах, а в его руках находится тот предмет, которым его пытались убить. Тэхён, не ожидавший такой прыти от «покорного» омеги, отлетел на кровать, сбитый с толку внезапной сменой ролей. Его обычно невозмутимое лицо на долю секунды исказилось гримасой досады, когда он почувствовал, как острый предмет — его собственное оружие — оказывается в руках Чимина. Чонгук не терял ни секунды. Едва Чимин оттолкнул Тэхёна, Альфа сорвался с места, словно выпущенная из лука стрела. В два прыжка он оказался у кровати, перехватывая Тэхёна за горло прежде, чем тот успел хоть как-то сгруппироваться. — Нас называли псами, Тэхён, — прорычал Чонгук, вдавливая Альфу в матрас так, что у того хрустнули доски кровати. — Но даже у псов есть инстинкт, который ты проглядел. Ты думал, мы просто «неугодные», которых можно отравить горными травами? Чонгук навис над Тэхёном, его глаза пылали нескрываемым безумием. Вся та ярость, которую он сдерживал всё это время, вырвалась наружу. Он не собирался убивать его сразу — он хотел вытрясти правду. Чимин стоял рядом, сжимая в руках холодный металл. Он видел, как Тэхён — этот безупречный, вечно улыбающийся Тэхён — сейчас задыхается под мощными руками Чонгука, и в его собственных глазах не было жалости. Только холодный расчет. — Чонгук, стой, — голос омеги прозвучал пугающе спокойно, разрезая густой воздух комнаты. Он сделал шаг вперед, направляя острие предмета прямо на грудь Тэхёна. — Не здесь. Если мы убьем его здесь, слуги поднимут шум, и мы не успеем дойти до Намджуна. Чимин наклонился к самому лицу Тэхёна, который уже начал синеть, хрипло хватая ртом воздух. — Ты ведь не один, верно? — прошептал Чимин, и в его голосе слышалось торжество хищника. — Скажи мне, кто приказал тебе? Джин или кто-то повыше? Чей голос ты слышишь, когда травишь таких, как я? Говори, или я проверю, насколько твое горло устойчиво к твоему же собственному «инструменту». Тэхён, видя, что Чимин не шутит, и чувствуя на своем горле хватку Чонгука, которая грозила вот-вот сломать ему шею, попытался что-то прохрипеть. Его глаза метались между ними двумя, и в них наконец-то промелькнул самый настоящий, животный страх. — Он не один, — Чонгук чуть ослабил хватку, давая Тэхёну возможность вдохнуть, но тут же прижал острие своего ножа к его щеке. — Говори, Тэхён. Кто в доме знает, что Чимин носит наследника? Кто приказал тебе зачистить его до того, как об этом узнает Намджун? Тэхён, тяжело дыша, посмотрел на Чимина и, несмотря на свое положение, выдавил кривую, окровавленную усмешку. — Ты думаешь… это только их игра?.. — прохрипел он, глядя Чимину прямо в глаза. — Намджун… он знает всё. Всегда знал. Вы просто… пешки, которые решили, что стали ферзями. Чонгук замер, его рука дрогнула. Чимин же медленно перевел взгляд на дверь, за которой, казалось, теперь слышались шаги — уже не осторожные, а тяжелые, уверенные шаги Альфы, который привык к тому, что в его доме всё подчиняется только ему. — Намджун здесь, — тихо произнес Чимин, и его хвост нервно дёрнулся. — Тэхён, если ты солгал, это будет твой последний вздох. Чонгук, будь готов. Мы сейчас узнаем, насколько «своими» мы были в этом доме. Шаги в коридоре стихли прямо перед дверью. Чонгук мгновенно отпустил горло Тэхёна, но в ту же секунду рывком впечатал его лицом в кровать, пригвоздив к матрасу локтем, чтобы тот даже не дёрнулся. Чимин спрятал отобранное оружие в складки одежды, его сердце колотилось где-то в горле, но внешне он оставался пугающе собранным. Дверь распахнулась без стука. Намджун вошел первым. Его присутствие — тяжелое, властное, подавляющее — мгновенно заполнило пространство, вытесняя даже запах химии, который всё еще висел в воздухе. За его спиной, чуть поодаль, шел Хосок. Его взгляд, обычно мягкий, сейчас метался по комнате, и, увидев Чимина, Хосок едва заметно выдохнул — в этом вздохе было столько облегчения, смешанного с подавляющим страхом, что Чимину стало почти больно. Намджун остановился в центре комнаты. Его холодные, проницательные глаза медленно обвели помещение: смятую постель, Чонгука, который всё еще удерживал Тэхёна, и, наконец, остановились на самом Чимине. — Я слышал, у вас здесь… оживленно, — голос Намджуна был тихим, ровным, но в нем слышался тот самый стальной звон, который заставлял всех в поместье преклонять колени. Он даже не посмотрел на Тэхёна, словно тот был лишь досадным пятном на ковре. — Чонгук, убери руки. Чонгук подчинился, но отошёл лишь на шаг, оставаясь между Намджуном и Чимином, готовый закрыть омегу собой в любую секунду. Тэхён, тяжело дыша, сполз с кровати, растирая шею, и поспешил отойти в сторону, пряча взгляд. Намджун перевёл взгляд на Чимина. Его глаза сузились, изучая омегу, словно он пытался прочитать в чужой позе нечто, что тот ещё не успел произнести вслух. — Я слышал как в коридорах судачат о каком-то «наследнике», — Намджун медленно подошёл ближе, и каждый его шаг казался ударом сердца Чимина. — Сокджин в ярости. Он утверждает, что здесь творится нечто неподобающее. Чимин, ты всегда был самым тихим в моем доме. А теперь ты стал причиной, из-за которой мои лучшие слуги вцепляются друг другу в глотки. Хосок сделал шаг вперед, его пальцы нервно сжимали край пиджака. — Намджун, я… — начал он, но запнулся, поймав взгляд Чимина. В глазах беловолосого омеги сейчас читалась такая мольба об «игре» до конца, что Хосок замолк, сжав зубы. Намджун не ответил Хосоку. Он подошел к Чимину настолько близко, что тот почувствовал исходящий от Альфы запах — холодный, как горный воздух, и властный, как сама судьба. — Говори, — приказал Намджун, глядя прямо в глаза омеге. — Ты сегодня очень смел. Сначала Сокджин, теперь Тэхён. Ты хочешь что-то сказать мне сам, или мне стоит выслушать версию Сокджина, которая, боюсь, будет стоить тебе жизни? Чимин сделал глубокий вдох. Он чувствовал, как за его спиной Чонгук замер, превратившись в натянутую струну. Сейчас решалось всё: либо он получит защиту, либо эта ложь, ставшая правдой, станет его эшафотом. — Намджун, — голос Чимина дрогнул, но он заставил себя не отвести взгляда. — Я молчал, потому что боялся, что если скажу, меня устранят ещё до того, как ты успеешь узнать правду. Сокджин не просто так пришел с этим ошейником. Он боится не меня. Он боится того, что теперь у меня есть то, что делает мою жизнь неприкосновенной для твоих «помощников». Намджун приподнял бровь, и на долю секунды в его глазах мелькнуло искреннее, пугающее любопытство. — И что же это? — тихо спросил он. — То, что стоящий перед тобой омега может выносить для тебя начальников, — стараясь улыбнуться, проговорил рыжеволосый омега и краем глаза посмотрел на Хосока. Намджун замер. Тишина, повисшая в комнате, стала настолько густой, что казалось, её можно резать ножом. Хосок, стоявший чуть поодаль, резко выдохнул — его лицо на мгновение исказилось от нескрываемого шока, который он тут же попытался скрыть, опустив взгляд в пол. Чонгук за спиной Чимина напрягся так, что его дыхание превратилось в прерывистое шипение; он понимал: если сейчас Намджун решит, что это блеф, они не выйдут из этой комнаты живыми. Намджун медленно перевел взгляд с Чимина на Хосока, затем на Тэхёна, который всё еще стоял у стены, белый как полотно. Альфа был абсолютно нечитаем. Ни тени эмоций, ни вспышки гнева, ни намека на радость — только пугающее, расчетливое спокойствие, которое всегда предвещало либо великую милость, либо кровавую расправу. — Наследников, — эхом повторил Намджун, пробуя это слово на вкус, как яд или дорогое вино. Он сделал ещё один шаг вперед, и теперь он был так близко, что Чимин чувствовал исходящий от него жар. Намджун протянул руку и — вопреки всем ожиданиям — не для того, чтобы наказать, а чтобы медленно, кончиками пальцев коснуться живота Чимина. Его рука была тяжелой, горячей, и под этим прикосновением Чимин почувствовал, как внутри всё сжимается от первобытного страха и надежды. — Хосок, — голос Намджуна прозвучал ровно, но в нем прорезались опасные нотки. — Ты знал? Хосок вздрогнул. Он поднял глаза на Чимина, посмотрел на то, как тот храбро выдерживает взгляд главы дома, и тихо, почти бесцветно произнес: — Я… догадывался, Намджун. У Чимина были странные признаки в последние недели. Я хотел сказать, но… боялся ошибиться и подвести тебя. Намджун медленно убрал руку с живота омеги и повернулся к Тэхёну. Тот прижался спиной к стене, глядя на Намджуна как на саму смерть. — А теперь скажи мне, Тэхён, — Намджун повернулся к нему всем корпусом, и воздух в комнате словно стал тяжелее. — Почему мне докладывают, что мой «омега-помощник» пришёл в покои того, кто носит наследника, с ядовитым ошейником в руках? Тэхён открыл рот, чтобы что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип. — Я… я… Сокджин приказал… — пролепетал он, срываясь на почти детский шёпот. Намджун лишь слегка склонил голову. — Уведите его, — бросил он, даже не глядя на Тэхёна. Чонгук среагировал мгновенно, рывком подхватывая Тэхёна под локти, чтобы вытащить его из комнаты, но Намджун поднял руку, останавливая его. — Нет. Оставьте его здесь. Пусть стоит и слушает, что произойдёт с теми, кто считает, что может распоряжаться моей кровью. Он снова повернулся к Чимину. В глубине его темных глаз теперь теплилось нечто похожее на собственнический голод. — Если ты солгал, Чимин, я не буду тебя убивать. Это было бы слишком просто. Ты проведёшь остаток своих дней в глубочайших подземельях, где даже свет не напоминает о солнце. Но если ты прав… — Намджун сделал паузу, и его тон стал мягким, почти обволакивающим, что пугало еще больше, чем угрозы. — Если ты действительно дашь мне наследников, ты получишь всё. Ты станешь центром этого дома. Сокджин будет первым, кто поклонится тебе. Он снова сократил дистанцию, глядя на Чимина с пугающей интенсивностью. — Скажи мне, Чимин, кто ещё в этом доме знает о твоём состоянии? Кто помогал тебе скрывать это, помимо Хосока? И самое главное — кто из тех, кого ты считал своими врагами, пытался подобраться к тебе ближе всего? Сейчас — твой единственный шанс обеспечить себе безопасность. Говори всё. Сейчас. — Об этом состоянии знаем только мы, Сокджин и его слуги, которые принесли мне «подарок». Пепел от него в камине. А мазь… Мазь на тумбочке, — сказал Чимин и снова глянул Намджуну в глаза, понимая, что он снова прикрывает Хосока. Намджун медленно повернул голову к камину, где среди догорающих углей уже почернело золото ошейника. Затем его взгляд скользнул к тумбочке, на баночку с мазью. В комнате повисла тишина, настолько плотная, что, казалось, даже пылинки застыли в воздухе. Он жестом подозвал одного из охранников, оставшихся у двери. Тот подошёл, принял приказ без единого слова и аккуратно, используя платок, забрал баночку с кремом. — Если в этом креме хоть капля яда, Тэхён не доживёт до рассвета, — произнес Намджун, не оборачиваясь. Его голос был спокойным, как гладь озера, под которой скрывалась бездонная тьма. Он снова посмотрел на Чимина. В этом взгляде больше не было ни угрозы, ни холода — только пронизывающий, почти болезненный интерес владельца к самой ценной вещи в своей коллекции. Он не задал вопросов о том, почему Чимин защищает Хосока — в этом доме умели читать между строк, и Намджун прекрасно понимал, что если его омега решил играть в эту игру, значит, у него есть свои причины. — Значит, Сокджин, — Намджун едва заметно усмехнулся, и это была усмешка человека, который уже начертал имя врага на надгробном камне. — Он всегда был склонен к драматизму. Видимо, он решил, что если он не может контролировать твое чрево, то должен уничтожить его. Намджун сделал шаг назад, давая Чимину пространство, но его присутствие всё еще давило на плечи, как тяжелый плащ. — Чонгук, — позвал он, не отрывая взгляда от рыжих волос Чимина. — С этого момента ты больше не занимаешься делами по хозяйству. Ты переходишь под личное командование Чимина. Если с его головы упадет хоть один волос, если он будет чувствовать хоть малейшую угрозу — я лично спрошу с тебя. И не важно, кто будет стоять на твоём пути: Сокджин, мои советники или сама судьба. Он повернулся к Хосоку. Его взгляд на секунду задержался на нем — долгий, изучающий, заставивший Хосока едва заметно вздрогнуть. Но Намджун лишь кивнул. — Ты проявил верность, Хосок. Продолжай в том же духе. Порой молчание стоит дороже тысячи клятв. Намджун подошёл к Чимину, его рука на этот раз легла на затылок омеги, притягивая его к себе. Он не целовал его, просто прижался своим лбом к его, и Чимин почувствовал холодный, но невероятно сильный запах альфы, который теперь, казалось, должен был стать для него единственной защитой. — Ты поставил на кон всё, Чимин, — прошептал он прямо в губы омеги. — Ты превратил мой дом в поле боя. Теперь ты обязан доказать, что это того стоило. Сокджин придет сюда через час, чтобы просить прощения или оправдываться. Ты хочешь присутствовать при этом разговоре? Ты хочешь лично посмотреть, как я буду решать судьбу того, кто хотел лишить меня будущего? Он слегка отстранился, заглядывая Чимину в глаза, ожидая ответа, от которого зависело, будет ли этот час триумфом или началом конца. — Я хочу видеть ваших наследников счастливыми и здоровыми, — искренне прошептал омега и для того, чтобы больше не видеть ни Хосока, ни других альф опустил взгляд в пол. Намджун на мгновение замер. В его глазах, которые еще секунду назад напоминали холодную сталь, промелькнуло что-то странное — почти человеческое, почти уязвимое. Он медленно отстранился, убирая руку с затылка Чимина. Его пальцы на прощание едва ощутимо коснулись щеки омеги, словно признавая право того на этот выбор. — Счастье — это роскошь, которую я редко могу позволить себе дарить, — негромко произнес Намджун, уже не глядя на остальных присутствующих. — Но если ты действительно носишь в себе жизнь, то ты получишь всё, что нужно для того, чтобы этот дом перестал быть для тебя клеткой. Он обернулся к Чонгуку, который всё еще стоял на страже, готовый по первому приказу разорвать любого. — Чонгук, обеспечь покой. Никаких слуг, никаких «помощников», никаких визитов. До моего возвращения с Сокджином Чимин должен оставаться в безопасности. Если кто-то попытается подойти к этим дверям — ты знаешь, что делать. Намджун кивнул Хосоку, и они вместе направились к выходу, уводя за собой онемевшего от ужаса Тэхёна. Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным стуком, отрезая комнату от внешнего мира. В покоях мгновенно стало тише. Чонгук, до этого момента сдерживавший дыхание, резко выдохнул, но не отошёл от двери. Он подошёл к Чимину, который сидел на кровати, обессиленно прикрыв глаза, и осторожно опустился рядом. Он не касался его — просто сидел на таком расстоянии, чтобы омега чувствовал его присутствие как незыблемую стену. — Ты это сделал, — прошептал Чонгук. Его голос дрожал от напряжения, которое наконец начало отпускать. — Ты просто взял и поставил на колени всех, кто годами держал нас в страхе. Он осторожно, почти боясь прикоснуться, поправил одеяло, которое Чимин скомкал под собой. — Хосок ушёл, чтобы не выдать себя, но он теперь твой союзник до гроба. Намджун… он будет смотреть на тебя иначе. Теперь ты для него не просто омега. Ты — папа его будущего. Чонгук поднял взгляд на Чимина, в его глазах читалось глубокое, почти благоговейное восхищение. — Теперь у нас есть этот час. Сокджин будет здесь очень скоро, и он будет в ярости. Но он больше не посмеет тронуть тебя, пока Намджун не закончит с ним. Скажи мне… когда всё это закончится, когда утихнет эта буря… ты действительно веришь, что мы сможем быть счастливы здесь, в этом доме? Или ты уже планируешь, как нам сбежать отсюда, когда наследники появятся на свет? — Чонгук, ты правда такой наивный и глупый или только притворяешься таким? — на выдохе поинтересовался омега, скрестив руки на груди. — Ты разве не понял, что я сейчас говорил не о своих наследниках, а о тех, которые сейчас находится в животе другого гибрида. Тем более я с Намджуном давно не спал, — рыжеволосый замолчал, отодвинулся назад и лег на спину, немного раздвинув ноги. Чонгук замер, словно его окатили ледяной водой. Воздух в комнате, казалось, стал разреженным, не дающим вдохнуть. Он медленно поднял взгляд на Чимина, и его лицо, обычно выражающее готовность к бою, сейчас отражало полную, обезоруживающую растерянность. — Другого… гибрида? — его голос прозвучал глухо, почти как сдавленный хрип. Чонгук подался вперед, опираясь руками о кровать по обе стороны от Чимина, и вгляделся в его лицо, ища хоть намек на шутку, на издёвку, на что угодно, кроме этой холодной, пугающей правды. — Ты сказал Намджуну, что это твои наследники. Ты позволил ему поверить в то, что это его дети, которые скоро появятся… — Чонгук начал тяжело дышать, его глаза сузились, когда до него наконец дошел масштаб того, что затеял Чимин. — Если ты не беременный от него, если ты вообще не беременный… Чимин, это не просто авантюра. Это смертный приговор. Как только это вскроется — а это вскроется, как только живот начнет расти или когда придет срок — Намджун не просто убьет тебя. Он уничтожит всех, кто был рядом. Альфа тряхнул головой, его кулаки сжались до боли, впиваясь в простыни. — Значит, ты подставил под удар Сокджина, используя чужую беременность? Чей это ребенок, Чимин? Кто тот гибрид, о котором ты говоришь? Ты хочешь использовать чужую жизнь, чтобы выжить самой? Чонгук смотрел на него с дикой смесью ужаса и невольного, почти болезненного восторга перед тем, как далеко зашла эта игра. Он медленно наклонился к самому лицу омеги, его голос стал едва слышным шепотом, наполненным опасным предвкушением: — Ты не просто играешь с огнем, ты строишь вокруг себя костер, который сожжет этот дом дотла. И если ты не спал с Намджуном… то кто отец? И почему ты так уверен, что этот ребенок поможет тебе победить Сокджина, если в конечном итоге правда всё равно выйдет наружу? Он замолчал, внимательно изучая лицо Чимина, и в его глазах вспыхнуло осознание: он понял, что сейчас перестал быть просто его защитником. Теперь он стал соучастником в самой масштабной и безумной лжи, которую когда-либо видел этот дом. — Ответь мне, Чимин, — прошептал он, практически касаясь его губ своими. — Ты ведь понимаешь, что после того, как ты сказал это Намджуну, назад пути больше нет? Теперь ты либо королева этого дома, либо труп. Какой у тебя план на случай, если этот «другой гибрид» не сможет или не захочет играть в твою игру? Чимин повернулся на бок, положил голову на подушку и ещё тише признался. — На самом деле беременный тот, кто стоял возле Намджуна. И он просто боится в этом признаться, ведь знает, что Намджун слишком резкий в порыве эмоций и страсти, а Сокджин сам начал эту игру, когда пытался устроить меня, Хосока и его будущего наследника, — прошептал Чимин, чуть не засыпая. Чонгук застыл, не в силах даже шелохнуться. Его мир, до этого момента вращавшийся вокруг противостояния с Сокджином и защиты Чимина, перевернулся с ног на голову. — Хосок… — выдохнул он, и в этом звуке смешались шок, понимание и горькая усмешка. — Тот, кто всегда был в тени, кто всегда вытирал наши слёзы и перевязывал раны… Хосок носит ребенка Намджуна. В голове альфы начали складываться все детали: почему Хосок так дрожал, почему он был готов пойти на риск и почему Чимин так отчаянно пытался его прикрыть, подставляя под удар себя. Это было не просто спасение — это была жертва. Чимин принял на себя роль «главной цели», чтобы отвлечь внимание от того, кто действительно был уязвим. Чонгук посмотрел на Чимина, который уже погружался в сон — его рыжие волосы разметались по подушке, а хвост обмяк и перестал нервно дергаться. Чимин только что переложил на свои плечи груз, который мог раздавить любого, лишь бы защитить того, кого любил или кому доверял больше всех. Альфа осторожно натянул на Чимина одеяло. Он понимал: его собственная роль теперь изменилась. Он больше не просто защитник омеги, он — хранитель самого опасного секрета в этом поместье. Если Намджун узнает, что Чимин лгал, чтобы выгородить Хосока, он, возможно, убьёт обоих. И Чонгука заодно, как соучастника. Чонгук сел на край кровати, вглядываясь в полумрак комнаты, где еще совсем недавно пахло ядом Тэхёна, а теперь царила тишина, пропитанная ложью, способной разрушить целую династию. — Ты сумасшедший, — прошептал он Чимину, который уже провалился в сон. — Ты ведь понимаешь, что теперь нам нужно сделать так, чтобы Хосок доносил до конца? Что теперь нам нужно следить за тем, чтобы никто, даже самый преданный слуга, не заметил, как меняется его тело? Он прислонился спиной к спинке кровати, сжимая кулаки так, что костяшки снова побелели. Чонгук знал, что за дверью сейчас решается судьба дома. Намджун скоро вернется с Сокджином, и начнется самый страшный спектакль в их жизни. — Спи, — тихо добавил он, не сводя глаз с двери. — Ты начал эту войну, ты нарисовал мишень на своей спине, чтобы спасти его. А я буду тем, кто не даст этой мишени стать смертельной. Чонгук прикрыл глаза, превращаясь в живой щит. Теперь у них была одна цель: выжить, пока этот чужой наследник не появится на свет, даже если для этого придется продолжать лгать самому дьяволу.

***

Коридор, ведущий в покои Сокджина, казался бесконечным, а каждый шаг Намджуна отдавался в груди Хосока глухим стуком, похожим на барабанный бой. Хосок шел, опустив голову, стараясь контролировать дыхание — внутри него рос панический ужас от того, что Чимин только что сделал. Чимин подставил себя под удар, чтобы защитить его, Хосока, и того, кто скрывался под сердцем. Но цена этой защиты была чудовищной. Если Намджун поймет, что его обманули, он не просто накажет — он сотрёт их всех в пыль. Намджун остановился перед массивными дверями покоев Сокджина. Его лицо было непроницаемым, как застывшая маска, лишь желваки на скулах слегка дернулись. Он не обернулся к Хосоку, но его голос прозвучал низко и жестко: — Внутри будет некрасиво, Хосок. Если ты чувствуешь себя неважно, можешь остаться в коридоре. Хосок вздрогнул, едва не выдав себя резким вдохом. Он знал, что Намджун просто так не предлагает «остаться». Это была проверка. Любое проявление слабости сейчас могло быть истолковано, как признак вины. — Я в порядке, господин, — ответил Хосок, заставляя свой голос звучать ровно. — Я обязан присутствовать, если этого требуют интересы вашего дома. Намджун коротко кивнул и толкнул дверь. В покоях Сокджина пахло дорогими благовониями, которые сейчас казались приторно-сладкими, почти удушливыми. Сокджин сидел в кресле, он был бледен, его руки дрожали, когда он пытался поднести к губам бокал с вином. Увидев Намджуна, он вскочил, едва не опрокинув столик. — Намджун… — голос Сокджина сорвался. — Я могу объяснить. Тот омега… он опасен. Он ведёт двойную игру, он… — Молчать, — отрезал Намджун. Его голос не был громким, но в нем прозвучала такая власть, что Сокджин захлебнулся собственными словами. Намджун медленно подошел к нему, сокращая дистанцию, пока не оказался вплотную к старшему омеге. — Чимин сказал мне нечто интересное, — Намджун сделал паузу, наблюдая, как лицо Сокджина стремительно теряет краски. — Он утверждает, что носит моего наследника. А ты пришёл к нему с ядовитым ошейником. Ты хотел уничтожить мою кровь, Сокджин? Сокджин пошатнулся, его глаза расширились от ужаса. Он перевел взгляд на Хосока, который стоял за спиной Намджуна, бледный, сжавший руки в кулаки. Сокджин, казалось, на секунду понял всё — он понял, что Чимин разыграл партию, в которую он сам же и вложил козыри, когда преследовал их. — Это ложь… это всё… — прохрипел Сокджин, но Намджун перебил его, схватив за подбородок и заставляя смотреть себе в глаза. — Через пять минут мы идём в покои Чимина. И там, у него на глазах, ты либо докажешь свои слова, либо навсегда покинешь этот дом. Подумай хорошо, Сокджин. Моё терпение закончилось еще до того, как я вошёл в эту дверь. Хосок стоял за спиной Альфы, глядя на Сокджина, и чувствовал, как внутри него всё сжимается. Сокджин сейчас пойдет на всё. Он будет пытаться разоблачить ложь Чимина, не зная, что в этой игре ставки гораздо выше, чем он думает. Хосок понимал: обратного пути нет. Их ждет либо триумф, либо гибель в покоях Чимина через несколько минут. Сокджин, почувствовав, что Намджун загнал его в угол, внезапно выпрямился. Страх, сковывавший его движения, начал сменяться яростным, отчаянным азартом загнанного зверя. Он понял, что единственный способ выжить — это утянуть за собой остальных. — Ты веришь ему? — Сокджин дерзко усмехнулся, его голос окреп, приобретая стальные нотки. Он указал дрожащим пальцем на Хосока, который стоял, стараясь сохранять невозмутимость, хотя его сердце колотилось в горле. — Намджун, посмотри на них! Они всегда были заодно. Чимин — лишь ширма, а Хосок… Хосок всегда считал, что он лучше остальных. Его «скромность» и «верность» — это тонко выверенная маска для его высокомерия. Сокджин сделал шаг к Намджуну, его глаза лихорадочно блестели. — Вспомни, как Хосок смотрел на твои дела, как он давал советы, когда его не просили. Он всегда был рядом, всегда нашёптывал тебе то, что ему было выгодно. Разве это не «грех» для того, кто должен знать свое место? Он годами притворялся тенью, чтобы в нужный момент ударить в спину. Омега резко развернулся к Хосоку, и в его взгляде читалась жгучая ненависть. — А ты, Хосок? Ты ведь был «верным слугой», да? Но что ты делал, когда Чимин начал свою игру? Ты поддерживал его. Ты был его сообщником. Если Чимин носит наследника — чьего? Может, того, кто слишком близко крутился возле него всё это время? Кто, как не ты, помогал ему скрывать «признаки»? Сокджин снова посмотрел на Намджуна, его лицо исказилось в гримасе злорадства. — Пойдём в покои Чимина, Намджун. Идем! Но не жди там правды. Ты найдешь там лишь двух омег, которые сплели сеть лжи, чтобы сделать тебя своим орудием. Хосок всегда мечтал об этом — стать тем, чьи слова будут законом для Главы дома. Теперь у него есть Чимин, и у них есть общая «тайна». Намджун слушал, не перебивая, но его молчание становилось всё более тяжелым, словно свинцовым. Он медленно обернулся к Хосоку. Его взгляд, пронзительный и холодный, буквально сканировал лицо омеги, пытаясь найти в нём хоть малейшее подтверждение слов Сокджина. — Хосок, — голос Намджуна прозвучал пугающе тихо. — Тебе есть что ответить? Сокджин говорит о твоём «высокомерии» и о том, что ты вел свою игру за моей спиной. Хосок почувствовал, как к горлу подкатил ком. Один неверный звук, один дрогнувший мускул — и он будет уничтожен. Он медленно поднял глаза на Намджуна, стараясь вложить в свой взгляд всю ту преданность, которую он действительно испытывал, несмотря на весь страх. — Я никогда не был высокомерен с тобой, Намджун, — тихо, но твердо произнес Хосок. — Я был лишь твоим щитом. А Сокджин… он просто боится, что кто-то другой оказался полезнее для дома, чем он сам. Разве желание защитить самое ценное — это грех? Намджун на мгновение задержал на нем взгляд, а затем резко развернулся к выходу. — Идём, — бросил он, не оборачиваясь. — Сейчас Чимин сам скажет мне, кто здесь лжец, а кто — предатель. И если хоть одно слово Сокджина окажется правдой, Хосок, твоя верность не спасет тебя от того, что я сделаю с вами обоими. Хосок последовал за ним, чувствуя, как с каждым шагом к покоям Чимина петля на его шее затягивается всё туже. Сокджин, проходя мимо Хосока, замедлил шаг всего на долю секунды. Его губы едва заметно дрогнули, складываясь в беззвучное, но до боли ядовитое слово, которое хлестнуло Хосока, как пощечина. Оскорбление, полное презрения к его происхождению и к той тайне, что пульсировала в его чреве, ударило под дых. Хосок почувствовал, как мир на мгновение накренился. Его ноги подкосились, в глазах потемнело от осознания того, что Сокджин знает — или по крайней мере видит достаточно, чтобы угадать. Инстинкт, отточенный годами выживания в этом «змеином гнезде», сработал быстрее мысли: Хосок судорожно вцепился в собственный локоть, глубоко впиваясь ногтями в кожу. Боль привела его в чувство, заставив выровняться и сделать шаг, чтобы не отстать от Намджуна. Намджун, шедший впереди, не обернулся, но его плечи напряглись. Он, возможно, ничего не услышал, но почувствовал изменение в воздухе — этот резкий всплеск страха, исходящий от Хосока. — Ты притих, Хосок, — бросил Намджун, не замедляя шага. — Надеюсь, это от осознания серьёзности момента, а не от того, что тебе есть что скрывать. Сокджин, идущий по другую сторону, коротко и торжествующе усмехнулся, хотя его лицо моментально приняло маску глубокой печали и беспокойства, как только он поравнялся с Намджуном. — Он просто слишком эмоционален, Намджун, — сладко пропел Сокджин, бросив на Хосока взгляд, полный притворной жалости. — Порой мне даже жаль его. Столько лет скрывать истинное лицо — это утомительно, правда, Хосок? Хосок молчал. Он чувствовал, как внутри него, в самом низу живота, начинает дрожать крошечная жизнь — или это был его собственный страх, переданный плоду? Он не мог ответить Сокджину, не мог спровоцировать скандал раньше времени. Его спасение было лишь в одном: дойти до Чимина. Когда они подошли к дверям покоев Чимина, Хосок заметил, как из-за двери донёсся едва уловимый шорох — Чонгук там, он слышит их приближение. — Ну что, — Намджун остановился, его рука легла на дверную ручку. — Сейчас мы узнаем, кто в этом доме говорит правду, а кто заслуживает того, чтобы его имя было забыто. Он резко толкнул дверь. Внутри было тихо, лишь догорали свечи. Чимин лежал на постели, а Чонгук, как верный пёс, стоял чуть в стороне, его поза была готова к прыжку. Намджун вошел первым, его взгляд сразу сфокусировался на Чимине, который медленно открыл глаза, глядя на вошедших с той самой пугающей безмятежностью, которую Намджун в нем раньше не замечал. Хосок вошёл последним, чувствуя, как на него, словно прожектор, падает взгляд Чонгука, а затем — пристальный, оценивающий взгляд Чимина. Тишина, установившаяся в комнате, была тяжелее любого приговора. — Здравствуйте, господин Намджун, господин Хосок. Сокджин, как жаль, что ты не споткнулся, — Чимин первое предложение действительно произнёс очень уважительно, а второе с нескрываемой издёвкой. Намджун не ответил на приветствие. Он медленно прошел в центр комнаты, его взгляд был прикован к Чимину, который, несмотря на всю ситуацию, выглядел пугающе спокойным. Сокджин, стоявший за спиной альфы, при этих словах Чимина побагровел, его ноздри раздулись от ярости, но он промолчал, опасаясь гнева Намджуна. — Довольно любезностей, Чимин, — отрезал Намджун. Его голос был холодным и сухим. Он указал рукой на Сокджина, который нервно переминался с ноги на ногу. — Сокджин утверждает, что твои слова о наследнике — это искусная ложь, направленная на то, чтобы посеять раздор в моём доме. Он также ставит под сомнение чистоту намерений Хосока, называя его твоим сообщником в этой игре. Намджун сделал паузу, медленно обходя кровать, на которой полулежал Чимин. Его присутствие подавляло, словно воздух в комнате становился всё плотнее. — Ты заявил, что носишь наследника. Ты понимаешь, что если это окажется фальшью, то для тебя это станет последней ошибкой? — Альфа остановился прямо напротив Чимина, наклонившись к нему. — Сейчас перед тобой Сокджин. Скажи мне, что именно ты имел в виду, когда говорил, что мой дом «нуждается в наследниках». И не заставляй меня спрашивать дважды. Сокджин, почувствовав поддержку Намджуна, сделал шаг вперед, его глаза злорадно блеснули. — Ну же, Чимин, — прошипел он, едва сдерживая торжествующую улыбку. — Расскажи нам всем об этом «чуде». Где признаки? Где доказательства? Или ты решил, что достаточно просто выдумать сказку, чтобы Намджун забыл о твоих мелких проступках? Он перевел взгляд на Хосока, который стоял бледный, как полотно, и добавил: — А Хосок может подтвердить каждое твое слово, ведь так, милый? Или он боится, что Намджун узнает, как именно вы «помогали» друг другу в этих покоях? Чонгук, стоявший в тени, едва заметно дёрнулся — его рука была готова сорваться в атаку в любую секунду, но взгляд Чимина, брошенный в сторону охранника, был строгим и сдерживающим. Чимин медленно поднялся, поправляя одеяло, и, не обращая внимания на Сокджина, прямо посмотрел в глаза Намджуну. — Если ты хочешь доказательств, Намджун, — тихо сказал Чимин, — ты их получишь. Но готов ли ты узнать, что происходит в твоём доме на самом деле, если эта правда разрушит всё, во что ты верил? Сокджин так уверен в моей лжи, потому что сам привык играть краплеными картами. Может быть, пришло время проверить, кто именно в этом доме больше всех боится перемен? Чимин едва заметно улыбнулся, и эта улыбка была адресована не Намджуну, а Хосоку, который в этот момент едва не перестал дышать. — Скажи мне, господин, — Чимин перевел взгляд на Намджуна, — ты веришь Сокджину? Потому что если ты веришь ему, то всё, что я скажу дальше, не будет иметь для тебя никакого смысла. Вопрос повис в воздухе, как натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент. Намджун не ответил сразу. Он медленно выпрямился, возвышаясь над кроватью, как монолит. Его взгляд, тяжелый и лишенный эмоций, переметнулся с Чимина на Сокджина, который, почувствовав угрозу, попытался отступить на шаг, но тут же замер под пристальным взором Альфы. — Я верю фактам, — отчеканил Намджун. — А факты таковы: Сокджин пришел к тебе с ошейником, а ты заявил о наследнике. Твоя жизнь сейчас висит на волоске, Чимин. Если ты сейчас начнёшь водить меня кругами, защищая Хосока или свою гордость, завтра утром ты не увидишь солнца. Чимин слегка наклонил голову, и его рыжие волосы, рассыпавшись по плечам, придали ему вид невинного, но опасного существа. Он чувствовал, как за его спиной Чонгук буквально перестал дышать, ожидая развязки. — Факты… — тихо повторил Чимин, поднимаясь на ноги. Он был слабее, чем обычно, но в его движениях появилась странная, почти пугающая грация. — Ты хочешь фактов? Сокджин говорит, что я лгу. Но почему тогда он так боится, что ты пригласишь лекаря? Почему он так настаивал на «наказании» еще до того, как ты успел разобраться в ситуации? Чимин сделал шаг к Сокджину, и тот инстинктивно отшатнулся, наткнувшись на холодный взгляд Чонгука. — Сокджин не боится, что я лгу, Намджун. Он боится, что я говорю правду, которая лишит его власти над тобой. Он знает, что я — лишь зеркало. А то, что отражается в этом зеркале, ему не нравится. Чимин резко обернулся к Хосоку, и в этот момент в комнате словно стало душно. Хосок, стоявший как статуя, почувствовал, как сердце уходит в пятки. Чимин не собирался выдавать его напрямую. Он собирался пойти на риск, от которого у любого другого омеги остановилось бы сердце. — Хосок, — позвал Чимин, и в его голосе прозвучало не приказание, а приглашение к прыжку в бездну. — Расскажи господину, что ты видел в саду прошлой ночью. Расскажи ему, с кем Сокджин встречался у восточной стены, когда думал, что все спят. Сокджин побледнел. Он открыл рот, чтобы выкрикнуть обвинение, но Намджун вскинул руку, приказывая ему молчать. Альфа повернулся к Хосоку, и в его глазах вспыхнул такой опасный огонь, что казалось, сам воздух вокруг Хосока начал искриться. — Говори, Хосок, — голос Намджуна стал низким, рокочущим, как надвигающаяся буря. — Что ты видел? И пусть твой ответ будет тем единственным, что спасет тебя сегодня. Хосок сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладони. Он посмотрел на Чимина, нашел в его взгляде поддержку и, сделав глубокий вдох, шагнул вперед, выходя из тени. Он понимал: Чимин только что перевел огонь с него на Сокджина, сделав их общую тайну прикрытием для главного удара. — Я видел, господин, — начал Хосок, и его голос, сначала дрогнувший, стал твёрже с каждым словом. — Как Сокджин передавал какие-то бумаги человеку, который никогда не должен был переступать порог этого дома. И бумаги эти… они были помечены твоей личной печатью, которую Сокджин не имел права брать. В комнате воцарилась гробовая тишина. Намджун медленно повернул голову к Сокджину. В его глазах больше не было сомнений — только холодная, расчётливая ярость. — Твоя печать, Сокджин? — прошептал Намджун, и этот шепот был страшнее любого крика. — Ты решил, что можешь распоряжаться моим именем, пока я был занят безопасностью дома? Сокджин захлебнулся воздухом, его лицо стало мертвенно-бледным. — Намджун, нет… это ложь! Они сговорились! Чимин, ты… ты пожалеешь об этом! Но Намджун уже не слушал. Он сделал шаг к Сокджину, и в этот момент Чимин, едва заметно пошатнувшись, прижал руку к животу, демонстрируя свою «уязвимость». Это был финальный аккорд. Теперь Намджуну не нужно было доказывать беременность — он был слишком занят предательством, которое ударило его в самое сердце. Чимин, едва дыша, опустился обратно на кровать, наблюдая, как ловушка захлопывается. Хосок смотрел на него с ужасом и нескрываемым восхищением, понимая, что они только что выиграли ещё немного времени. — И как же звали этого человека? — будто бы невзначай спросил сам у себя Чонгук, а затем прикрыл рот ладонью и сделал так, как делают верные сплетники Сокджина. — Ой. Я это вслух сказал. Ради бога простите. Я. Не. Хотел, — фыркнул младший альфа и притворно закатил глаза. В комнате на мгновение повисла тишина, которая была даже тяжелее, чем ожидание удара. Чонгук, демонстративно неловко отступивший на шаг, выглядел как классический придворный интриган, чья «неосторожность» была слишком хорошо отрепетирована, чтобы быть случайной. Сокджин, который до этого момента пытался восстановить дыхание, при этих словах Чонгука буквально вздрогнул. Он резко повернулся к альфе, его глаза сузились, а лицо исказилось от бессильной ярости. — Ты… — прошипел Сокджин, его голос дрожал от ненависти. — Ты, жалкий пёс, ты вообще не имеешь права открывать рот в присутствии господина! Ты просто прислужник, который привык грызть кости, упавшие со стола! Намджун же не произнес ни слова. Он стоял, глядя в спину Сокджина, и его поза была пугающе спокойной. В этой тишине каждый удар сердца казался грохотом. Он медленно повернулся к Сокджину, и теперь в его взгляде была не просто злость, а холодная, расчетливая концентрация. — Чонгук, — голос Намджуна был тихим, но в нем слышался рокот начинающегося оползня. — Раз уж ты невольно озвучил то, что крутится у всех на языке… скажи мне, почему ты решил, что этот человек как-то связан с Сокджином? Ты что-то видел? Слышал? Или, может быть, у тебя есть доказательства, о которых я еще не знаю? Хосок, стоявший чуть поодаль, вцепился в складки своей одежды, чувствуя, как его ладони стали влажными. Он понимал, что Чонгук только что вбросил в этот костер еще одну канистру бензина. Это было опасно, это было безумно, но это было именно то, что нужно, чтобы окончательно сломить Сокджина. Чимин, сидя на кровати, едва заметно улыбнулся уголками губ. Он видел, как Чонгук, притворно смущенный, опустил глаза, но в них плясали искры торжества. — Простите меня, господин, — пробормотал Чонгук, снова притворно прикрывая рот ладонью, как будто боясь сболтнуть лишнее. — Я… я просто слышал слухи, которые гуляют среди охраны. Говорят, что человек, с которым встречался господин Сокджин, носил печать дома Ким, но это был не кто-то из ваших приближенных. Это был кто-то из клана, который вы изгнали три года назад. Намджун замер. Его взгляд стал таким тяжелым, что Сокджин невольно сделал шаг назад, едва не споткнувшись о край ковра. — Изгнанные? — Намджун почти прошептал это слово. — Сокджин, ты не просто нарушил мой приказ. Ты нашел способ связаться с теми, кого я велел стереть из памяти этого дома? Сокджин открыл рот, его губы дрожали, пытаясь выстроить оправдание, но слова застревали в горле. Он был раздавлен. Чимин, видя, как рушится карта, которую так долго и тщательно выстраивал старший омега, чуть прикрыл глаза, стараясь скрыть триумф. Ловушка захлопнулась. Оставалось лишь одно — увидеть, как Намджун вынесет свой вердикт. Хосок же, почти не дыша, ждал: будет ли это конец, или начало чего-то еще более опасного? — Это был не я! Это скорее всего прислуга Хосока или Чимина украли мою одежду и притворились мною, чтобы подавить меня, — крикнул в отчаянии Сокджин, надеясь хоть так прикрыть свою оплошность. Намджун застыл. В комнате воцарилась такая тишина, что стало слышно, как за окном бьется о стекло ветка дерева. Его лицо, до этого момента холодное и сосредоточенное, начало меняться. В глазах мелькнуло что-то пугающее — не гнев, а ледяное, презрительное изумление. Он медленно развернулся к Сокджину, и этот поворот был настолько плавным и хищным, что у всех присутствующих, казалось, остановилось сердце. — Ты считаешь меня настолько слепым, Сокджин? — голос Намджуна был тихим, ровным, лишенным каких-либо эмоций, что звучало гораздо опаснее любого крика. — Ты обвиняешь мою прислугу в том, что они смогли обмануть не только охрану, но и меня? Ты сейчас не просто лжёшь. Ты пытаешься убедить меня в том, что в моем доме правят те, кого ты сам же считал «низшими». Намджун сделал резкий шаг вперед, заставляя Сокджина вжаться в стену. Его рука, огромная и сильная, легла на плечо омеги, и тот вздрогнул, почувствовав исходящую от Альфы угрозу. — Если твоя одежда была украдена, чтобы подставить тебя, почему ты не пришел ко мне сразу? — Намджун наклонился к самому его лицу. — Почему ты ждал, пока мои люди доложат мне о встрече у восточной стены? Почему ты пришёл к Чимину с ядом, вместо того чтобы искать того, кто «украл твой образ»? Чимин, наблюдавший за этой сценой с кровати, позволил себе лишь чуть приподнять бровь. Он чувствовал, как внутри него всё ещё живет страх, но теперь, глядя на то, как Сокджин закапывает самого себя, он ощутил странное, почти горькое облегчение. — Твои оправдания звучат всё жальче с каждой секундой, Сокджин, — произнес Чимин, и его голос, хотя и был тихим, прозвучал в комнате отчетливо, как удар колокола. — Если ты настолько слаб, что не можешь уберечь даже собственную накидку, как ты собирался управлять этим домом, когда придёт время? Сокджин в панике огляделся по сторонам, ища поддержки, но наткнулся только на ледяной, полный ненависти взгляд Чонгука и на бледное, но твердое лицо Хосока. — Намджун, умоляю, это ловушка! — взмолился старший омега, хватаясь за лацканы пиджака Альфы. — Они все заодно! Чимин, этот выскочка… он хочет занять мое место! Посмотри на него, он даже не отрицает! Намджун медленно, с каким-то брезгливым спокойствием, разжал пальцы Сокджина на своей одежде. — Ты прав в одном, Сокджин, — сказал вожак, глядя куда-то сквозь него. — Чимин действительно хочет перемен. Но он не притворялся, в отличие от тебя. Ты проиграл не из-за них. Ты проиграл, когда решил, что я позволю тебе играть с моей судьбой. Он обернулся к охранникам у двери. — Заберите его. В подвалы. Никого не подпускать. Даже моих советников. Я лично займусь «проверкой» его «версии» о краже одежды. И если хоть один свидетель подтвердит, что он был не один — пусть молятся, чтобы они были уже мертвы. Сокджин издал сдавленный вскрик, когда его руки заломили за спину, но Намджун даже не оглянулся. Он снова перевел взгляд на Чимина, и теперь в его глазах, помимо пугающего интереса, промелькнуло нечто новое — почти болезненное признание того, что игра была принята. — А теперь, — Намджун снова подошёл к кровати, — вернемся к главному. Ты сказал, что наследники — это счастье. Но если это тайна, которую вы все скрывали, то пришло время прояснить всё до конца. Кто отец, Чимин? И почему ты так уверен, что этот ребенок — единственный повод, по которому я должен оставить вас в живых? — А вы разве не хотите красивых наследников от белоснежного барса? Если не хотите, то может меня убивать. Но кроме меня их никто не сможет также умело защищать, — Чимин всё же встал с кровати и осторожно протянул руку к господину. Намджун замер, глядя на протянутую руку омеги. В комнате стало так тихо, что слышалось лишь тяжелое, рваное дыхание Хосока, который всё еще стоял в тени, и мерное постукивание сердца самого Чимина, которое, казалось, отдавалось в ушах у каждого присутствующего. «Белоснежный барс». Это редчайший дар, легенда, которую многие считали сказкой, придуманной для того, чтобы оправдать могущество тех немногих, в чьих жилах текла кровь этой древней ветви гибридов. И если Чимин действительно был тем, кем себя назвал, то его «наследники» были не просто будущим этого дома — они были ключом к абсолютной власти, которую Намджун искал годами. Намджун медленно, почти с опаской, перехватил тонкую ладонь Чимина. Его пальцы были жесткими, мозолистыми, контрастирующими с бледной, почти фарфоровой кожей омеги. Он притянул Чимина к себе, заставляя его сделать шаг в свое личное пространство — пространство, куда раньше не решался зайти никто, даже Сокджин в годы своего расцвета. — Белоснежный барс… — прошептал Намджун, и в его голосе, обычно холодном и властном, впервые прозвучали нотки чего-то первобытного, почти благоговейного. — Ты понимаешь, что ты сейчас сделал? Ты не просто подставил свою голову под удар. Ты продал мне свою свободу, Чимин. Если в тебе действительно течёт эта кровь, ты больше не принадлежишь себе. Ты станешь самым охраняемым существом в этой стране. Твой каждый вдох будет подотчетен мне. Он резко притянул Чимина еще ближе, так что их носы почти соприкоснулись. — Ты говоришь, что умеешь защищать? — глаза Намджуна впились в глаза Чимина, пытаясь найти там хоть тень лжи. — Докажи это. Покажи мне, как этот «барс» собирается уберечь моё наследие, когда вокруг него одни змеи. Хосок, который до этого момента стоял в оцепенении, сделал невольный шаг вперед, словно готовый броситься на защиту, но Чонгук едва заметно перехватил его за плечо, останавливая. В глазах Чонгука читалось суровое предупреждение: *не сейчас*. Чимин не ответил словами. Он лишь сильнее сжал ладонь Намджуна и едва заметно потянулся вверх, к его лицу, демонстрируя полное отсутствие страха перед тем, кто мог сломать его одним движением. — Защита — это не только стены и охрана, господин, — прошептал Чимин, глядя Намджуну прямо в душу. — Это доверие. И если вы хотите, чтобы ваш род процветал, вы должны решить: вы всё еще хотите искать предателей, или вы позволите мне построить для вас то, чего не смог построить никто из ваших «советников»? Намджун медленно выдохнул. Его хватка на руке Чимина стала мягче, но не ослабла. Он перевел взгляд на Хосока, затем на Чонгука, и в его глазах что-то изменилось. Словно он только что решил, что этот безумный, смертельно опасный спектакль — это именно то, что ему нужно. — Ты просишь доверия? — Намджун усмехнулся, и это была первая искренняя, хоть и пугающая улыбка, которую он показал за долгие месяцы. — Хорошо. Мы сыграем по твоим правилам, Чимин. Но помни: если барс промахнется хоть раз, его шкуру снимут первой. Он отпустил руку Чимина и повернулся к Хосоку. — Хосок, иди сюда. Ты был с ним ближе всех. Расскажи мне, почему я должен верить, что этот «барс» не просто пытается спасти свою жизнь, а действительно хочет стать папой моих наследников? Хосок сделал шаг вперед, его ноги дрожали, но взгляд был устремлен прямо на Намджуна. Наступил момент истины. Хосок сделал медленный, осознанный шаг вперед, сокращая дистанцию между собой и Намджуном. Его движения, до этого момента скованные страхом, теперь обрели странную, почти отрешенную плавность. Он чувствовал, как за его спиной замер Чонгук — их молчаливое присутствие было единственным фундаментом, на котором он сейчас держался. Он перевел взгляд на свои руки, а затем снова в упор посмотрел на Намджуна. В его глазах больше не было прежней покорности — только тяжелое осознание необратимости. — Потому что уже слишком поздно, господин, — голос Хосока прозвучал в тишине комнаты, как эхо приговора. — Вы спрашиваете, почему я должен быть с ним честен? Потому что этот плод уже глубоко пустил корни. Он не просто внутри меня — он слит с моей кровью, с моей сутью, с тем, что осталось от моей жизни до того, как вы сделали меня своей тенью. Пересадить или извлечь его сейчас — значит убить нас обоих. Омега сделал ещё один шаг, и теперь расстояние между ним и Намджуном стало критически малым. Он чувствовал исходящий от Альфы жар — холодный, горный запах, который всегда внушал ему священный трепет. — Чимин не лгал вам, когда говорил о наследниках, — продолжил Хосок, и теперь его голос стал тише, почти переходя в шепот, наполненный горечью. — Он лишь позволил вам увидеть истину через призму своих слов, потому что знал: вы никогда бы не посмотрели на меня как на мать своего ребенка. Вы видели во мне только слугу, инструмент, полезный аксессуар вашего величия. Он почувствовал, как его хвост — этот предательский индикатор его истинной природы, которую он так долго пытался скрывать — нервно дёрнулся и начал медленно покачиваться из стороны в сторону, словно живя собственной жизнью. Это было признание, которое он не мог больше сдерживать. Хосок прикрыл глаза, чувствуя, как на него направлены взгляды всех присутствующих: ледяное удивление Намджуна, торжествующее спокойствие Чимина и немое, яростное напряжение Чонгука, охраняющего того, что стал для него единственным смыслом этой войны. — Этот ребенок — не ошибка, не побочный эффект вашей страсти, — Хосок снова открыл глаза, и в них блеснули слезы, которые он не позволял себе пролить перед Сокджином. — Это воплощение всего, что вы строили, даже если вы сами этого не понимали. Я ношу ваше будущее в себе, Намджун. И теперь, когда правда раскрыта, решать не вам — решать только этой жизни, которая уже пульсирует во мне в такт вашему собственному сердцу. Попробуйте отнять её, и вы поймете, что значит для барса потерять то, что он поклялся защищать ценой самой смерти. Хосок замолчал, чувствуя, как по комнате пронеслась невидимая волна напряжения. Намджун смотрел на него так, словно видел впервые — не как верного слугу, не как объект для своих мимолетных нужд, а как существо, обладающее силой, которую он, Глава дома, боялся признать. Секрет, который они так тщательно хранили, перестал быть оружием Сокджина и превратился в живую, дышащую реальность, от которой Намджун больше не мог отвернуться, не уничтожив при этом самого себя. — Но другие должны думать, что беременный я, потому что только так я могу защитить наследников и Хосок, — продолжил на этот раз уже Чимин. Намджун медленно перевел взгляд с Хосока на Чимина. В комнате повисла тишина, наполненная осознанием того, насколько глубоко и опасно была сплетена эта интрига. В глазах Альфы, еще секунду назад пылавших яростью, теперь боролись смятение и невольное восхищение перед дерзостью этих двух омег. Чимин, сделав шаг вперед и почти вплотную приблизившись к Намджуну, не опустил взгляда. Он был готов до конца держать эту роль, понимая, что в мире, где враги стоят у самых ворот, лишь один из них должен носить «корону» главной мишени. — Тебе недостаточно того, что ты уже поставил под удар мою репутацию своей ложью? — глухо спросил Намджун, но в его голосе больше не было той ледяной угрозы, что предвещала казнь. Скорее, это был голос человека, который внезапно осознал, что у него под носом выросли хищники, способные переиграть любого советника. — Это не ложь, господин, — твердо ответил Чимин, подаваясь чуть ближе. — Это стратегия. Сокджин охотился за мной, потому что считал меня «фаворитом». Если он будет думать, что это я — его главная угроза, он будет тратить свои силы на то, чтобы ужалить меня. Пока он будет занят мной, пока он будет пытаться отравить мою еду или подложить ядовитый ошейник под мою дверь, он никогда не догадается посмотреть на Хосока. Чимин слегка коснулся пальцами рукава Намджуна, притягивая его внимание к себе. — Хосок слишком ценен. Он — тот, кто всегда был в тени, на кого никто не обращал внимания. Если мы объявим о его положении, все змеи этого дома сбегутся, чтобы уничтожить его, даже не дожидаясь, пока он успеет защититься. Поэтому маской буду я. Пусть ненавидят меня. Пусть боятся меня. Пусть покушаются на меня. Пока все глаза прикованы к «беременному Чимину», Хосок будет в безопасности, а наследники — под надёжной защитой ваших стен. Он сделал паузу, позволяя Намджуну осознать масштаб предложенного плана. — Вы хотите иметь наследников, которые выживут? Тогда позвольте мне быть вашим щитом. Пусть все думают, что я ношу эту жизнь. А когда придет время, когда мир вокруг нас станет безопаснее, когда Сокджин и остальные предатели исчезнут — только тогда вы сможете объявить истину. Намджун перевел взгляд на Хосока, который всё еще стоял, едва дыша, и снова посмотрел на Чимина. Альфа понимал: Чимин только что предложил ему сделку, от которой невозможно отказаться. Он предложил отдать свою жизнь под прицел, чтобы сохранить кровь Намджуна в безопасности. — Ты просишь меня позволить тебе играть роль смертника, — медленно произнес Намджун, и в его глазах наконец отразилось то, чего Чимин добивался всё это время: признание. — Ты понимаешь, что как только слухи разойдутся, ты станешь главной мишенью не только для Сокджина, но и для каждого, кто желает мне краха? — Я знаю, — спокойно ответил Чимин. — Но барс не боится волков. Он просто ждет момента, чтобы показать, кто здесь настоящий хозяин леса. Намджун на мгновение прикрыл глаза, словно взвешивая судьбу всего своего дома на невидимых весах. Затем он открыл их и посмотрел на Чонгука, который всё это время не сводил глаз с Чимина, готовый в любую секунду отдать за него жизнь. — Хорошо, — голос Намджуна прозвучал как приговор, но в нем слышалось и облегчение. — Чонгук, отныне ты — тень Чимина. Никто не должен знать правду, кроме тех, кто в этой комнате. Хосок возвращается к своим обязанностям, но под строжайшим надзором. А ты, Чимин… — он снова взял его за подбородок, заставляя смотреть вверх. — Если ты решил стать моим щитом, ты должен быть безупречен. Потому что теперь, если с твоей головы упадет хотя бы волос — я уничтожу этот дом до основания, чтобы найти того, кто посмел тебя тронуть. Намджун отпустил его и развернулся к дверям, где уже слышались шаги стражи, пришедшей за Сокджином. — И помните, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Новый этап игра начался прямо сейчас. И не дай Бог вам допустить хоть одну ошибку. Он вышел, оставив их в тишине комнаты, где только что была переписана судьба всего клана.

***

Намджун остановился как вкопанный. Коридор, еще секунду назад наполненный гулким эхом его шагов, мгновенно погрузился в давящую тишину. Слуга, распростертый на полу, дрожал так сильно, что его лоб, прижатый к холодному камню пола, постукивал по нему в такт судорогам. Хосок, шедший на пару шагов позади, инстинктивно замедлил ход, стараясь слиться с тенью факела. Он чувствовал, как внутри него всё похолодело. Началось. Люди Сокджина были верны ему не из любви, а из страха, и теперь этот страх перед хозяином был явно сильнее страха перед Намджуном. — Подними голову, — прорычал Намджун. Его голос был подобен грому в узком пространстве. Слуга поднял лицо. Оно было бледным, залитым слезами, с печатью обреченности. — Я… я взял её, господин! — всхлипнул он, срываясь на крик. — Господин Сокджин не знал! Я хотел… я хотел сам воспользоваться его положением, чтобы… чтобы отомстить за свою семью! Это не его вина! Убейте меня, но отпустите его! Намджун медленно наклонился, вглядываясь в глаза слуги. В них не было правды, в них было чистое, дистиллированное отчаяние смертника. Хосок, наблюдая за этим, почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. «Они прикроют его любой ценой», — пронеслось в голове. Сокджин был расчетлив: он знал, что если один слуга примет смерть, Намджун может на время отступить, сбитый с толку внезапным признанием. Намджун резко выпрямился, оглядывая пустой коридор. Он чувствовал фальшь каждой клеткой своего тела. Он был достаточно умен, чтобы понимать: такой преданности в этом доме не бывает просто так. — Значит, отомстить? — Намджун усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего доброго. Он повернулся к своим охранникам, которые уже выстроились за его спиной. — Раз он так жаждет искупления, дайте ему его. Слуга радостно дернулся, полагая, что его сейчас просто убьют, и дело будет закрыто. Но Намджун продолжил: — В камеру к Сокджину. Посадите их в одну клетку. Пусть он «лично» поблагодарит своего верного слугу за такую преданную «защиту». Если Сокджин действительно невиновен, как ты утверждаешь, он будет рад видеть тебя рядом. А если ты лжешь… что ж, я увижу, как долго мой бывший фаворит будет хранить свое спокойствие, когда его единственный свидетель будет в его руках. Слуга побледнел настолько, что стал похож на труп. Он попытался вцепиться в сапог Намджуна, но его рывком оттащили в сторону. — Хосок, — не оборачиваясь, бросил Намджун. Хосок вздрогнул, делая шаг вперед. — Да, господин? — Ты видел, как они смотрят на меня? — Намджун бросил быстрый, пронзительный взгляд на омегу. — Они думают, что я глуп. Что одна жертва заставит меня забыть о предательстве. Они не понимают, что каждый такой ход лишь подтверждает мою правоту. Альфа двинулся дальше к кабинету, не дожидаясь ответа. Хосок последовал за ним, но, проходя мимо того места, где только что лежал слуга, он на секунду задержался. В глубине коридора, за поворотом, он заметил мелькнувшую тень другого слуги — того, кто явно ждал исхода этого спектакля, чтобы доложить Сокджину. Хосок сжал ладони в кулаки. Он понял, что теперь они с Чимином стали не просто участниками интриги — они стали мишенями. Сокджин не остановится. Если слуга не сработал, в ход пойдут другие методы, куда более грязные и тихие. — Вы защищены, — прошептал Хосок сам себе, кладя руку на живот. — Мы защищены. Пока вожак верит, у нас есть шанс. Но страх, холодный и липкий, не уходил. Он знал: когда правда о его истинном положении вскроется — а это случится — Намджун превратится в самое страшное, с чем им когда-либо приходилось сталкиваться. Хосок пошёл дальше. Пройдя насколько шагов, его абсолютный слух сбоку уловил подозрительно знакомое шипение. Омега поднял глаза на верхние ступени. Его лицо побледнело, а губы задрожали. — Что ты здесь делаешь, Дэнни? Кто тебя выпустил из моего террариума? Я же говорил, чтобы ты не ползал по поместью без моего ведома. Многие люди тебя боятся. Они могут навредить тебе без моего ведома, а я даже не смогу тебя защитить. У меня ещё не до конца готово разрешение от господина на то, чтобы в моих покоях жил питомец из другого вида, — взволнованным голосом прошептал Хосок и присел на корточки к своей змеи, которая могла иногда превращаться в ящерицу. Хосок замер, чувствуя, как внутри него всё похолодело от смеси ужаса и нежности. Огромная, грациозная змея с чешуей, отливающей цветом воронова крыла, медленно перетекала по каменным ступеням, её раздвоенный язык то и дело касался пола, считывая вибрации их шагов. Намджун, который был уже в нескольких метрах впереди, остановился. Он услышал хриплый шепот Хосока и медленно обернулся. Его взгляд скользнул по фигуре омеги, присевшего на корточки, и замер на массивном теле рептилии, которое сейчас перегородило лестничный пролет. Охрана Намджуна мгновенно отреагировала: двое альф выхватили мечи, их лица исказились от брезгливого страха. — Назад! — рыкнул один из них, делая шаг к Хосоку. — Убери эту тварь, Хосок, иначе мы разрубим её на куски! Хосок резко вскинул руку, закрывая собой змею. Его сердце колотилось где-то в горле, но в глазах появилось выражение яростной решимости, которое Намджун видел у него лишь однажды. — Не трогайте его! — воскликнул омега. Намджун поднял руку, останавливая охранников. В его глазах читалось холодное любопытство. Он никогда не видел, чтобы кто-то в его доме относился к «низшим» видам с такой искренней привязанностью. Для него это было странно — почти экзотично. — Твой питомец? — голос Намджуна прозвучал низко и глухо, отражаясь от сводов коридора. Он медленно подошел ближе, останавливаясь в паре шагов от присевшего Хосока. Змея, почувствовав чужака, подняла голову, её глаза-бусины сфокусировались на лице Альфы. Она не шипела, но её тело напряглось, готовое к броску. Хосок чувствовал, как его собственные ладони дрожат от напряжения. Он знал, что сейчас происходит не просто «инцидент с животным». Это был еще один момент, когда Намджун решал: стоит ли этот омега того, чтобы позволить ему такие вольности. — Господин… — Хосок сглотнул, не отрывая взгляда от головы змеи. — Он не опасен, если его не провоцировать. Он… он был со мной с тех пор, как меня привезли в этот дом. Он единственное, что у меня осталось от того времени. Пожалуйста, не позволяйте им его убить. Я возьму всю ответственность на себя, когда получу ваше официальное разрешение. Хосок осторожно протянул руку и коснулся прохладной, сухой чешуи на голове змеи. Та в ответ лишь едва заметно подалась навстречу, словно узнавая своего хозяина. Намджун молчал, изучая их двоих. В этом контрасте — хрупкий, беременный омега и опасный, изящный хищник, прильнувший к нему — было что-то, что задело какие-то скрытые струны в душе Альфы. — Значит, ты привязан к тому, что по своей природе должно быть твоим врагом? — Намджун сделал еще шаг вперед, и змея вновь напряглась. — Интересная черта, Хосок. Но ты прав: в этом поместье много тех, кто с радостью уничтожит всё, что тебе дорого, просто чтобы увидеть твое лицо в слезах. Он перевел взгляд на охранников. — Уберите мечи. Если этот «питомец» хоть раз коснется кого-то без команды Хосока — голова и хозяина, и змеи окажутся на плахе. Хосок, — он снова посмотрел на омегу, и в его глазах промелькнула тень чего-то вроде уважения. — Отнеси его обратно. И в следующий раз сделай так, чтобы я не находил «сюрпризов» на своем пути. Моё терпение сегодня уже подверглось серьезным испытаниям. Намджун развернулся и пошел дальше по коридору, оставив Хосока в тишине с его змеей. Хосок выдохнул так, словно только что вынырнул из ледяной воды. Его пальцы продолжали судорожно гладить змеиную кожу, и он понял: сегодня он прошел по краю еще одной пропасти, но выжил. А значит, их план — план Чимина и их общая тайна — всё еще имел шансы на успех. — Ну что, Дэнни, пойдём обратно в твой домик? — спросил заботливо омега, поднял питомца на руки и понёс к себе, расслабляясь от такой приятной мелодии шипения. Хотя для Хосока этот звук больше напоминал мурлыканье довольной кошки. Хосок осторожно поднялся, бережно обвивая тяжелое, прохладное тело Дэнни вокруг своего предплечья и торса. Змея была удивительно спокойна — она словно чувствовала тот ураган эмоций, который сейчас бушевал внутри омеги. Дэнни прижался головой к плечу Хосока, и этот безмолвный контакт придал ему сил. Идя по коридору, омега старался дышать ровно. Каждое движение казалось теперь в десять раз опаснее, чем прежде. Он чувствовал спиной взгляды стражников, которые всё ещё провожали их настороженными, недобрыми глазами. Они видели в Дэнни не питомца, а опасного зверя, и Хосок знал — они только и ждут повода, чтобы выполнить приказ Намджуна и уничтожить то единственное, что связывало его с прошлым. «Тише, Дэнни, тише», — мысленно шептал он, когда змея чуть сильнее сжала кольца вокруг его талии. Добравшись до своих покоев, Хосок торопливо зашел внутрь и запер дверь на тяжелый засов. Только оказавшись в относительной безопасности, он наконец позволил себе выдохнуть. Он бережно опустил змею в террариум, который стоял в укромном углу комнаты, скрытый за плотной портьерой. — Тебе нельзя было выходить, — прошептал он, поглаживая бархатистую чешую в последний раз, прежде чем закрыть крышку. — Если бы Намджун был в другом настроении, ты бы не выжил. И я вместе с тобой. Хосок отошёл к окну и прислонился лбом к холодному стеклу. Его сердце всё ещё колотилось, а руки продолжали слегка подрагивать. Он посмотрел на своё отражение — бледное лицо, испуганные глаза, — и вдруг с ужасом осознал, что чувствует себя не в своем доме, а в клетке, которая с каждым часом становится всё теснее. Омега положил ладонь на живот, где под слоями ткани скрывалась самая опасная тайна поместья. — Чимин прав, — прошептал он в пустоту комнаты. — Маска — это наш единственный путь. Но как долго мы сможем её носить, если каждый шаг, каждый вздох и даже каждый питомец вызывает у них такую ярость? Хосок обернулся к террариуму, где Дэнни уже свернулся в тугой клубок. Омега знал, что за дверью его ждёт Чимин, ждёт Чонгук и ждёт бесконечная, удушливая игра в ложь. Он глубоко вздохнул, выпрямил спину и на мгновение закрыл глаза, вызывая в памяти холодный взгляд Намджуна. «Если он считает, что я — это лишь инструмент», — подумал Хосок, — «то он очень скоро поймет, что даже у инструмента есть зубы». Он поправил одежду, проверил, плотно ли закрыта крышка террариума, и направился к выходу. Нужно было найти Чимина. Теперь, когда Намджун начал подозревать и проявлять интерес, им нужно было менять тактику — и как можно быстрее. — Но мне интересно, кто тебя выпустил, если я плотно закрывал дверь и террариума, и своих покоев? — спросил Хосок и резко обернулся, когда услышал треск стекла. — Дэнни, что это с тобой? Я знал, что ты иногда меняешь облик на ящерицу, но такое я вижу впервые. Ты что можешь превращаться в человекоподобного? — добавил омега губами и нервно завилял хвостом. Хосок замер, чувствуя, как внутри него всё похолодело. Тот звук — хруст, будто ломались сухие ветки, — донесся прямо из угла, где стоял террариум. Но теперь в полумраке комнаты, среди осколков разбитого стекла, извивалось не тонкое тело рептилии. Там, сжавшись в неестественно тесный клубок, сидел кто-то, чьи черты лица казались размытыми, словно набросок, который мастер еще не успел завершить. Кожа отливала темным блеском, напоминая чешую, а глаза — те самые холодные, немигающие бусины — теперь приобрели пугающую глубину человеческого зрачка. Дэнни поднял на омегу взгляд, и в этом взгляде читалось нечто большее, чем животный инстинкт. Он издал короткий, свистящий звук, который странным образом превратился в подобие человеческого стона. — Ты… — Хосок отступил на шаг, его сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот проломит ребра. Его собственный хвост, нервно дергаясь из стороны в сторону, выбивал дробь по подолу одежды, выдавая его панику. — Как? Это запрещено! Ты — низший вид, ты не можешь… ты не имеешь права переходить черту человеческого облика! Существо, которое еще минуту назад было его верным питомцем, сделало резкое движение, выпрямляясь. Его конечности, еще недавно бывшие лапами ящерицы, удлинились, но двигались всё так же плавно, как у змеи. Дэнни посмотрел на свои руки, перебирая длинными пальцами воздух, будто пробовал его на вкус. — Они… искали… тебя, — голос существа звучал так, будто оно говорило сквозь толщу воды, шелестя, как сухие листья. — Охотники Сокджина. Они пришли за тобой, пока ты был… у Намджуна. Хосок почувствовал, как к горлу подступил ком. Охотники Сокджина? В его покоях? — Ты защитил меня? — прошептал омега, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Дэнни снова издал это странное, шипящее «да», медленно приближаясь к Хосоку. Его движения были грациозными, пугающими и какими-то… чужими. Он не был человеком, даже приняв этот облик. Он был чем-то иным, скрытым в тени поместья, тем, что Хосок, сам того не ведая, приручил. — Если Намджун узнает… — Хосок в отчаянии схватился за голову. — Он не просто казнит нас, он уничтожит всё, что связано с такими, как ты! Ты понимаешь, что ты сделал? Ты подставил себя под удар, чтобы спасти меня? Существо остановилось прямо перед ним. Его лицо стало чётче — черты оказались тонкими, почти болезненно красивыми, с бледной, почти прозрачной кожей. Дэнни медленно протянул руку и коснулся щеки Хосока. Его пальцы были ледяными, как смерть, но в этом прикосновении не было угрозы. — Ты… носишь… его… наследника, — прошелестел Дэнни, и его взгляд опустился на живот омеги. — Кровь барса… и кровь дракона. Она… зовет. Хосок вздрогнул, отпрянув. — О чем ты говоришь? Какая кровь? Дэнни, очнись! Но существо лишь продолжало смотреть на него, и Хосок понял: этот мир, который он считал змеиным гнездом, оказался гораздо глубже и опаснее, чем он мог себе представить. И теперь в его комнате находилось нечто, что могло разрушить их хрупкую ложь в один миг — или стать их единственным оружием в предстоящей войне. В дверь постучали. Резко, требовательно. Голос стражника прозвучал за дверью: — Хосок? Господин Намджун приказал проверить твои покои. Были сообщения о странных звуках. Открывай немедленно! Хосок и существо замерли, глядя друг на друга. Время, будто бы, остановилось. — О каких страных звуках идёт речь, Марсель? Я ведь в покоях практически один. Здесь только я и мой питомец змея. Больше никого нет. Я хочу немного побыть наедине. Скажи им, чтобы они не беспокоились. Пожалуйста. Давайте мне немного времени, — переводя дыхание, попросил омега, стараясь не дрожать и не смущаться ноготы своего питомца. Он осторожно сжал своими тёплыми пальцами холодно запястье Дэнни и острожно накрыл его рот свободной ладонью, подав жест, что ему сейчас нежно молчать. Сердце Хосока колотилось с такой силой, что, казалось, его стук эхом отдавался от каменных стен. Он стоял, прижимаясь спиной к двери, чувствуя, как за тонкой преградой замер Марсель — глава личной стражи Намджуна, человек, чье зрение было острым, как лезвие бритвы. Дэнни под рукой Хосока был ледяным, и его кожа казалась неестественно гладкой, лишенной человеческого тепла. Омега чувствовал, как существо напряглось, готовое в любой момент сбросить маску и атаковать, если дверь откроется. Хосок сильнее прижал ладонь к его губам, умоляюще глядя в пустые, темные глаза. — Марсель, я прошу тебя, — голос омеги дрогнул, но он заставил себя звучать как можно более отстраненно и устало. — Я очень измотан событиями сегодняшнего дня. Если господин Намджун желает, чтобы я продолжал исполнять свои обязанности, ему стоит позволить мне прийти в себя. Оставьте меня в покое хотя бы на час. За дверью наступила пауза. Хосок затаил дыхание, молясь, чтобы Дэнни не издал ни звука. Он чувствовал, как существо за его спиной начинает опасно вибрировать — тонкий, почти ультразвуковой гул, который, казалось, мог просочиться сквозь щели в дверях. — Господин Намджун обеспокоен, Хосок, — глухо ответил Марсель, и по звуку его сапог было понятно, что он прислонился к двери, пытаясь разглядеть что-то через замочную скважину. — Слышали странный грохот. Как будто стекло разбили. У тебя точно всё в порядке? Если твоя змея… — Моя змея просто сбросила кожу, — перебил его Хосок, стараясь, чтобы его голос звучал естественно. — Ты ведь знаешь, какие они иногда шумные. Это был звук лопнувшего стекла в террариуме. Неужели ты хочешь войти и увидеть то, что для тебя не предназначено? Я не думаю, что господин будет рад, если ты побеспокоишь меня в такой момент. Хосок почувствовал, как Дэнни под его ладонью слегка выдохнул. Существо замерло, прислушиваясь к звукам снаружи, и омега ощутил, как его собственные когти — те, что он так тщательно скрывал — начинают непроизвольно впиваться в дерево двери. — Хорошо, — после долгой паузы процедил Марсель. — Но если я услышу еще хоть шорох, я войду без предупреждения. Приведи себя в порядок, Хосок. Твое поведение сегодня вызывает много вопросов. Шаги стражников начали удаляться по коридору. Хосок стоял неподвижно, пока звук их сапог не стих окончательно. Только тогда он медленно отнял ладонь от рта Дэнни и сделал шаг назад, едва не споткнувшись об осколки стекла, рассыпанные по полу. Дэнни выпрямился. Его движения всё еще напоминали змеиные — плавные, бесшумные, пугающие. Он посмотрел на Хосока, и в его взгляде, теперь более человеческом, читалось странное, первобытное любопытство. — Ты… солгал за меня, — прошептал он, и его голос больше не шелестел, он стал ниже, обретая странную, гипнотическую глубину. — Почему? Хосок тяжело осел на пол, прислонившись к стене. Его хвост, всё это время спрятанный под длинными одеждами, бессильно опустился на пол. — Потому что если они увидят тебя таким, Дэнни, завтра утром не станет ни тебя, ни меня, ни того, что я ношу под сердцем, — Хосок закрыл лицо руками. — Мы все играем на грани смерти. И теперь, когда ты принял этот облик… скажи мне, кто ты такой на самом деле? И зачем ты вообще вырвался из террариума? Ты ведь не просто хотел меня защитить. Ты чего-то ждал. Омега несколько секунд промолчал, а затем стянул со своего прикроватного стула накитку и протянул её своему питомцу. — Но перед тем, как будешь рассказывать, прикройся, а то у тебя слишком откровенный вид сейчас, который меня пугает, — сознался Хосок, навострив уши. Дэнни посмотрел на протянутую накидку с той же долей отстраненного любопытства, с какой хищник изучает незнакомый предмет. Он не понимал концепции стыда, но в глубине его зрачков, которые медленно возвращались к привычной вертикальной форме, мелькнуло понимание: Хосок уязвим, и этот «человеческий» вид вызывает у него дискомфорт. Он медленно, почти грациозно взял ткань. Его пальцы, длинные и неестественно бледные, двигались с той же вкрадчивой плавностью, что и тело змеи. Он накинул накидку на плечи, не потрудившись завязать тесемки, из-за чего она лишь наполовину скрывала его обнаженный торс. — Страх… — произнес Дэнни, пробуя слово на вкус, как если бы оно было редким деликатесом. — Ты всегда пахнешь страхом, Хосок. Но сейчас… в твоем запахе есть что-то еще. Сладкое. Тяжелое. Это кровь того, кто скоро придет в этот мир. Он сделал шаг ближе, переступая через острые осколки стекла, не замечая, что они впиваются в его кожу, которая, казалось, была плотнее человеческой. Хосок невольно напрягся, его уши, чувствительные к любому шороху в поместье, уловили далекий, едва слышный гул шагов стражи в западном крыле. — Ты спрашиваешь, зачем я вышел, — Дэнни опустился на пол рядом с Хосоком, его движения оставались пугающе беззвучными. — Я не выбирал этот облик. Он пришел ко мне, когда в стенах этого дома пролилась кровь предательства. Я — не просто питомец. Я — страж крови, которая не должна быть осквернена. Он наклонился к самому лицу Хосока. От него не пахло ни потом, ни парфюмом, ни чем-то человеческим. От него исходил холод горного ручья и запах старой, заброшенной библиотеки. — Мой род жил здесь до того, как этот Дом Ким стал тем, чем он является сейчас. Мы — те, кто помнит истинные обеты. И когда я почувствовал, что в твоём чреве зародилась жизнь, несущая в себе силу обоих начал — барса и того, чье имя нельзя произносить в этих залах — я перестал быть просто змеей. Хосок вздрогнул, его хвост нервно дернулся под одеждой, задев край кровати. — О какой крови ты говоришь? Намджун… он обычный альфа, пусть и могущественный. А я — лишь омега, которого он взял в свой дом. Дэнни издал тихий, дребезжащий смешок, от которого у Хосока по спине пробежал мороз. — Намджун — лишь оболочка, сосуд, который сам не знает, что хранит. Но ты… ты чувствуешь это, Хосок. Ты чувствуешь, как ребенок требует защиты, как твои собственные инстинкты начинают просыпаться, становясь острее, чем когда-либо. Я вышел из террариума не ради себя. Я вышел, потому что почувствовал, как Сокджин начал свою игру с темными силами. Он принёс в этот дом яд, который может убить не только тело, но и душу. Дэнни протянул руку и кончиками пальцев коснулся того места, где под одеждой билось сердце Хосока. — У тебя мало времени. Сегодня ночью, когда луна достигнет зенита, Сокджин попытается вытащить тебя из этих покоев под предлогом «безопасности». Если ты выйдешь за эту дверь, ты не вернёшься. Они подготовили место, где твоя кровь будет использована, чтобы подчинить того, кто сейчас спит внутри тебя. Хосок почувствовал, как внутри него вспыхнула холодная ярость. Он вспомнил, как Сокджин смотрел на него в коридоре, как шептал свои ядовитые слова. Он понял: всё, что происходило сегодня — от нападения на Чимина до инцидента в саду — было лишь подготовкой к чему-то гораздо более жуткому. — Откуда ты это знаешь? — прошептал Хосок, хватая Дэнни за запястье. — И почему я должен верить тому, кто еще пять минут назад был хладнокровным гадом? Дэнни посмотрел на него — и в его глазах, на одно короткое мгновение, отразилось что-то древнее, тяжелое и бесконечно усталое. — Потому что я — единственное, что стоит между тобой и вечной тьмой, Хосок. И если ты не начнешь слушать не только ушами, но и своей звериной сутью, завтрашний рассвет ты встретишь уже не в этом теле. В этот момент снаружи, за окном, раздался пронзительный крик птицы — знак, который в их клане всегда означал приближение беды. Хосок понял, что Дэнни не лжет. Игра, в которую они играли с Чимином, только что перешла в ту фазу, где ставки стали выше, чем жизнь — на кону стояло самоих существование. — Перестань ко мне прикасаться. Прошу тебя, давай без телесного контакта. Когда ты меня касаешься, у меня такое ощущение, что в матке начинает пульсировать так, словно в неё шаровая молния попала, — вздрагивая, прошептал Хосок и отодвинулся немного в сторону. Дэнни замер, его рука зависла в воздухе, словно застывшая статуя. В его глазах — глубоких, почти нечеловеческих — промелькнуло нечто похожее на болезненное осознание. Он медленно опустил ладонь, и даже этот жест казался неестественно плавным, лишенным человеческой резкости. — Прости, — прошептал он, и голос его прозвучал глухо, как будто из самой глубины пещеры. — Я не учел… что твоя суть уже начала резонировать с тем, что я несу в себе. Он отпрянул, прижимаясь спиной к стене, чтобы увеличить расстояние между ними. Теперь, когда Хосок отодвинулся, в комнате стало холоднее — не от сквозняка, а от того, что Дэнни, казалось, начал поглощать окружающий свет и тепло, концентрируя их вокруг своего странного, гибридного тела. Хосок прижал руки к животу, тяжело дыша. Пульсация не прекращалась. Она была не просто физической болью — это был электрический, вибрирующий ток, который пробегал по нервным окончаниям, заставляя мышцы сводиться в судорогах. Ребенок… его ребенок внутри отзывался на присутствие Дэнни, как стрелка компаса на мощный магнит. — Это не просто молния, Хосок, — голос Дэнни доносился словно издалека. — Это пробуждение. Тот, кто внутри тебя, узнает меня. Он знает, что я — лишь тень того, что ему предстоит унаследовать. Если ты чувствуешь эту боль, значит, связь уже установлена, и разорвать её невозможно. Хосок стиснул зубы, стараясь не закричать. Каждое слово Дэнни отдавалось вспышкой в нижней части живота. Он вдруг осознал, что если его собственная «звериная суть» начала реагировать так остро, то в коридорах поместья, где всё пропитано магией и кровью, его «запах» сейчас изменился. Если он чувствует это, почувствует ли Намджун? — Ты сказал, что Сокджин придет ночью, — выдавил из себя Хосок, с трудом поднимаясь на ноги, опираясь на край кровати. Его пальцы побелели от напряжения. — Если ты знаешь их планы, значит, ты знаешь, где они держат ключи от внешних врат? Или как нам выбраться отсюда, прежде чем… прежде чем я стану их «сосудом»? Хосок посмотрел на Дэнни, и в его взгляде читалось отчаяние, смешанное с новым, пугающим доверием. Он понимал: каким бы странным ни был этот «питомец», сейчас он — единственный, кто говорит с ним на языке правды. — Дэнни, мне плевать, кто ты, — голос Хосока стал жестким, пропитанным решимостью выжить. — Но если ты хочешь спасти ту кровь, которую ты так чтишь, говори мне всё. Прямо сейчас. Что они задумали, и как мне дожить до рассвета, не став жертвой на алтаре Сокджина? Змея-человек медленно прикрыл глаза, прислушиваясь к звукам снаружи. Его ноздри раздулись, улавливая запахи, недоступные человеческому обонянию. — Сокджин не просто хочет тебя похитить, — тихо произнес Дэнни, не открывая глаз. — Он хочет провести ритуал призыва. Они собираются использовать твою жизненную силу, чтобы вызвать сущность, которая уже сотни лет спит под фундаментом этого поместья. Ты — ключ. Твоя беременность — это замок. И если они вобьют кинжал в твой живот, когда луна будет в зените… они получат силу, способную стереть этот род с лица земли. Хосок почувствовал, как мир вокруг него начал сужаться до размеров этой комнаты. Он перевел взгляд на дверь, за которой скрывались тысячи опасностей, и понял: они с Чимином в ловушке, но теперь у них есть союзник, который видит тьму гораздо лучше их самих. — Что мне делать? — спросил он, чувствуя, как внутри живота снова вспыхнула короткая, резкая боль. — Намджун не поверит мне, если я просто приду к нему с такими словами. Он считает нас пешками. — Не нужно говорить, — ответил Дэнни, открывая глаза, в которых теперь опасно полыхнуло золотое пламя. — Нужно показать ему. Сегодня ночью, когда придут слуги Сокджина, ты не должен бежать. Ты должен подпустить их близко. И тогда… тогда ты увидишь, что значит защищать свою кровь. — Боже. Я, наверное, правда схожу с ума, раз сейчас разговариваю с тобой. Но при этом я пытаюсь не думать о том, что у меня просто всё внутри разрывается из-за мысли от того, что Чимин сказал другим, что не я беременный, а он. Это значит, что возможно придут за ним тоже? — прошептал Хосок и уткнулся носом себе в колени. Дэнни оставался неподвижным, словно изваяние из темного камня, лишь его глаза, в которых отражались отблески ночных ламп, следили за каждым судорожным движением омеги. — Ты не сходишь с ума, Хосок, — его голос, лишенный человеческих интонаций, казался холодным шелестом змеиной кожи. — Ты просто наконец-то начал видеть узор, который плетется вокруг тебя. Он сделал осторожное движение, но, помня о просьбе Хосока, не стал приближаться. Вместо этого он опустился на колени на некотором расстоянии, внимательно глядя на сжавшуюся фигуру. — Чимин… он сыграл опасную партию, — Дэнни медленно покачал головой. — Он принял на себя удар, чтобы скрыть твой истинный статус, и теперь он — приманка. Да, они придут за ним. И они будут действовать жестко, потому что в их глазах Чимин — «главная угроза». Но в этом и заключается его ошибка: он думает, что, отвлекая их на себя, он обезопасит тебя. Он не понимает, что для ритуала, который готовит Сокджин, нужно не просто «беременное тело», а носитель определенной крови. Хосок ещё сильнее вжался в себя, пытаясь заглушить пульсирующую боль в животе. Мысль о том, что Чимин сейчас ходит под прицелом из-за него, жгла сильнее любого физического страдания. — Ты хочешь знать, что будет? — Дэнни подался вперед, его голос стал почти гипнотическим. — Сокджин не станет ждать рассвета. Как только тени станут длиннее, он направит своих людей к Чимину. Он устроит шум, хаос, кровавое представление. И в то время, как Намджун будет отвлечен на усмирение «предателя» Чимина, его люди придут сюда, в твои покои, чтобы «спасти» тебя. Под видом защиты они заберут тебя в подземелья, в те самые места, где кровь древних храмов жаждет своего часа. Хосок поднял голову, его глаза были влажными от слез, а в них читался нескрываемый ужас. — Но если они заберут Чимина… Намджун может его убить! Я должен что-то сделать. Я не могу позволить ему умереть за мою ложь! Дэнни на мгновение замер, прислушиваясь к чему-то за пределами комнаты — к звукам, которые были недоступны человеческому слуху. Его чешуйчатая кожа слегка подернулась, словно он снова принимал свою звериную форму. — Если ты сейчас побежишь к Чимину, ты выдашь себя, — отрезал Дэнни. — Его судьба уже предрешена этим вечером. Но у тебя есть шанс, который не дается дважды. Если ты позволишь им забрать тебя, ты сможешь оказаться в самом сердце их логова. И тогда, внутри этого ритуального круга, ты сможешь изменить всё. Он пристально посмотрел на живот Хосока, и в его взгляде читалось странное благоговение. — Тот, кто внутри тебя, уже знает, что делать. Ты боишься боли, ты боишься смерти, ты боишься Сокджина. Но ты забыл самую главную истину, Хосок: ты не просто омега. Ты — вместилище силы, способной сжечь этот Дом Ким до основания, если ты того пожелаешь. Перестань жалеть себя. Начни готовиться к моменту, когда их «ритуал» станет их же погибелью. Хосок замер, вслушиваясь в гул крови в собственных ушах. Страх постепенно начал сменяться чем-то другим — ледяной, расчётливой решимостью. Если Чимин решил стать щитом, то Хосок решил стать мечом. — Что мне нужно сделать? — голос Хосока стал тише, но в нем впервые прозвучала сталь. — Скажи мне, Дэнни. Что нужно для того, чтобы их ритуал превратился в их же могилу? Дэнни поднялся на ноги — его движения были грациозными, почти пугающими своей хищной природой. Он подошел к разбитому террариуму, и осколки стекла тихо хрустнули под его босыми ногами, не причинив ему ни царапины. В его руках, подсвеченных тусклым светом луны, пробивающимся сквозь шторы, что-то блеснуло — крошечный, почти невидимый глазу черный предмет. — Твоя кровь — это не просто жизнь, — Дэнни подошёл к Хосоку и протянул ему этот предмет. Это была тонкая, выточенная из обсидиана игла, холодная, как лед. — Сокджин хочет использовать твою кровь как проводник. Он думает, что ты будешь сопротивляться, что тебя придется держать силой. Но ты не будешь сопротивляться, Хосок. Ты сам предложишь им свою руку. Хосок с опаской принял иглу. От нее исходил странный, пульсирующий жар, который мгновенно отозвался в его животе новой волной «электричества». — Ты хочешь, чтобы я сам открыл им дорогу? — голос Хосока дрогнул. — Но это безумие. Если они доберутся до ребенка… — Они не доберутся до него, — перебил Дэнни, и в его глазах промелькнуло что-то древнее, как сама ночь. — В момент, когда ритуальный клинок коснется твоей кожи, когда кровь смешается с их «черной магией», ты должен будешь призвать его. Не меня, не Намджуна, не Чимина. Ты должен будешь призвать того, кто действительно владеет этим домом. Того, чьи кости лежат в фундаменте, и кто ждет, когда носитель этой крови признает его власть. Хосок почувствовал, как воздух в комнате стал густым и тяжелым, словно пропитанным железом. — Как… как я могу призвать того, кого я даже не знаю? — Ты знаешь его, — Дэнни положил ладонь (на этот раз не касаясь кожи, лишь паря над ней) на живот омеги. — Ты носишь его частицу. В ту секунду, когда они начнут свой ритуал, просто закрой глаза и позволь той боли, что сейчас пульсирует в тебе, вырваться наружу. Не сдерживай её. Направь её в эту иглу. Ты превратишь их ритуал в зеркало. Всё, что они попытаются забрать у тебя, вернется к ним в десятикратном размере. Хосок судорожно сжал иглу. Он понимал: если Дэнни прав, то сегодняшняя ночь станет либо концом всего, либо началом чего-то, что навсегда изменит этот дом. — А Чимин? — снова спросил Хосок, голос которого стал хриплым. — Если я буду занят… как я спасу его? Дэнни отвел взгляд в сторону окна, где за стенами поместья уже начинала сгущаться тьма. — У Чимина есть своя судьба. И если он решил быть щитом, он исполнит свою роль до конца. Но помни: в тот момент, когда ритуал в подземельях начнётся, Чимин будет освобожден от своего «бременя». Его ложь станет истиной, а его враги — твоими подношениями. Хосок опустил взгляд на свои руки, которые больше не дрожали. Его сознание начало проясняться, словно пелена, навязанная страхом, спала, обнажая ледяную, расчетливую ярость хищника. — Они думают, что я — лишь испуганный омега, — прошептал он, чувствуя, как внутри него что-то меняется, как зрение становится острее, а слух — чутким к каждому шороху в коридоре. — Пусть думают. Пусть забирают меня. Но когда они поймут, кого именно они привели в свой храм… будет уже слишком поздно. Дэнни склонил голову, словно отдавая честь своему новому господину. — Иди, Хосок. Приведи себя в порядок. Скоро они придут. И когда они постучат в твою дверь, не проси их уйти. Улыбнись им. Хосок посмотрел на свое отражение в зеркале — бледный, красивый омега, чей взгляд теперь светился той самой опасной, первобытной мощью, которую он так долго пытался скрыть. Он был готов. Он больше не был жертвой. Он был оружием, которое ждало своего часа.

***

Чимин же в это время снова сидел у камина в своих покоях. Он протянул руку к эпицентру жара и осторожно начал сжигать ладонь. — «Дорогой, я скучаю по тебе. Когда же ты сможешь вернутся?» — ментально прошептал омега и нервно завилял хвостом. Чимин смотрел, как языки пламени жадно лижут его бледную кожу, но он не отстранялся. Боль была лишь тонкой нитью, связывающей его с реальностью, в то время как его сознание уносилось далеко за пределы стен поместья. Его хвост, обычно скрытый под складками тяжелой одежды, сейчас непроизвольно распушился и метался из стороны в сторону, словно живое существо, чувствующее приближение бури. В глубине камина огонь внезапно вспыхнул яростным золотом, на мгновение приняв очертания чего-то, что нельзя было назвать просто пламенем. Это был ответ — безмолвный, тяжелый, пропитанный первобытной тоской. — «Скоро», — эхо этого слова отозвалось в голове Чимина, отдаваясь глухим гулом в висках. — «Стены, которые они возвели, трещат под весом собственной лжи. Еще немного, омега… Еще один вдох, наполненный ядом их предательства.» Чимин прикрыл глаза, чувствуя, как по его руке, которую он намеренно подставлял под жар, начинает расползаться странный, мерцающий узор — будто его кожа превращалась в раскаленный металл. Он знал, что этот шрам станет его печатью, его связью с тем, кого Намджун так старательно пытался вычеркнуть из истории своего дома. — «Они придут за мной этой ночью, — ментально продолжил Чимин, не отрывая взгляда от огня. — Я подготовил для них роль. Я буду их единственной целью, пока ты… пока мы не перевернем эту доску». Он нервно сглотнул, чувствуя, как где-то в глубине поместья, в покоях Хосока, ситуация достигла критической точки. Чимин не видел Дэнни, но он чувствовал, как меняется воздух — он стал разреженным, насыщенным электричеством и запахом озона. Его собственный «щит» — роль главного фаворита и «беременного» — давил на него тяжким грузом. — «Я устал быть маской», — прошептал он в пламя. — «Я устал видеть, как они смотрят на меня с жаждой крови, не подозревая, что я сам держу нож у их горла». В этот момент за дверью его покоев послышался тяжелый, размеренный топот. Стража. Сокджин не стал терять времени. Чимин медленно выпрямился, отнимая руку от огня. Его ладонь была красной, почти черной от ожогов, но он даже не поморщился. Он глубоко вдохнул, сбрасывая с себя остатки нежности и тоски. Он снова стал тем, кем его привыкли видеть — холодным, надменным, пугающе спокойным омегой, готовым сжечь этот дом дотла. Чимин обернулся к тяжелой дубовой двери. Его хвост спрятался под одежду, приняв форму послушной, скрытой угрозы. Он подошел к зеркалу, проверил, ровно ли лежит его накидка, и позволил на губах появиться той самой улыбке, от которой у любого Альфы в этом поместье пробежал бы мороз по коже. — «Возвращайся, — прошептал он в тишину комнаты, где огонь в камине начал медленно угасать. — Возвращайся, и мы покажем им, чья кровь на самом деле правит этим миром». Стук в дверь был резким и требовательным, отчего уснувший на кресле Чонгук моментально открыл глаза и растерянно посмотрел на Чимина. — Кажется я уснул? Но как это случилось? — удивлённо спросил альфа и осмотрелся вокруг. Чимин, всё еще чувствуя остаточное тепло от огня на своей обожженной ладони, не обернулся. Он продолжал смотреть в зеркало, поправляя тонкую нить жемчуга на шее, словно от этого зависела его жизнь. Его голос был холодным и отстраненным, как лед, сковавший горное озеро. — Уснул, Чонгук? — Чимин едва заметно усмехнулся своему отражению. — Ты не просто уснул. Тебя усыпили. Те, кто сегодня пришел за моей головой, действуют не только грубой силой. Они используют всё: яды, морок, внушение. Ты был моим лучшим защитником, но даже твоя бдительность пала перед тем, что они приготовили для меня. Стук в дверь повторился — еще более яростный, за ним послышались приглушенные, но властные голоса стражи, подчиняющейся Сокджину. — Посмотри на мою руку, — Чимин наконец повернулся, протягивая Чонгуку ладонь, на которой еще дымилась опаленная кожа. Альфа вскочил с кресла, его лицо исказилось от мгновенного осознания угрозы. Он рванулся к Чимину, но тот жестом остановил его, не позволяя приблизиться слишком близко. В глазах Чимина плясали опасные искры, которые Чонгук раньше видел лишь в моменты смертельной схватки. — Оставь вопросы на потом, — быстро сказал Чимин, его голос стал жестким, отдающим приказами настоящего лидера. — Если ты хочешь меня защитить, ты должен играть по моим правилам. Они хотят видеть во мне испуганного, беременного омегу, загнанного в угол. Дай им это. Но будь готов: как только эта дверь откроется, я перейду в наступление. Чимин сделал глубокий вдох, его плечи опустились, а выражение лица мгновенно сменилось с надменного на растерянное и испуганное. Он выглядел как затравленный зверь, который вот-вот упадет в обморок от ужаса. — Чонгук, — прошептал он уже совсем другим, дрожащим голосом, — спрячься в тени за портьерой. Когда они войдут, Сокджин будет уверен, что я один. Не выдавай себя до моего сигнала. Сегодня они совершат главную ошибку в своей жизни — они недооценят нас двоих. Снаружи дверь затрещала — судя по всему, в нее ударили чем-то тяжелым. Чимин бросил на Чонгука последний, пронзительный взгляд, в котором не было и тени прежней «фаворитки». Это был взгляд хищника, выходящего на охоту. — Помни: я — их приманка. Ты — их кара. Вперёд! Чимин отвернулся, вцепившись пальцами в край стола так, что костяшки побелели, и громко, срывающимся от «страха» голосом крикнул: — Кто там?! Прошу вас, не входите, мне плохо! Позовите господина Намджуна! Его хвост под одеждой дернулся в последний раз, словно готовясь к прыжку, и замер, ожидая, когда распахнется дверь, за которой стояла смерть — или новая, кровавая власть.

***

Но на пороге стоял не Сокджин, которого до этого заперли в подземелье, а сам Намджун. Он подошёл к Чимину и со всей силы ударил его по щеке. — Почему ты мне не сказал, что Хосок носит ребёнка не от меня, а от моего брата Юнги, который по слухам убит несколько веков назад? И как он до сих пор не родил, если он так долго беременный? Что это за магия в моём доме без моего ведома? — рыкнул Альфа. Удар был настолько стремительным и сильным, что Чимин не удержался на ногах. Он отлетел в сторону, ударившись плечом о резной край стола, и на мгновение мир перед глазами поплыл в красной дымке. Металлический привкус крови наполнил рот. В комнате стало душно. Чонгук, спрятанный за портьерой, напрягся настолько, что ткань угрожающе хрустнула — он едва сдерживал себя, чтобы не выскочить и не броситься на Намджуна, даже если это стоило бы ему жизни. Чимин медленно поднялся, вытирая тыльной стороной ладони разбитую губу. Он не выглядел испуганным. Напротив, в его глазах, прищуренных от боли, вспыхнуло ледяное спокойствие, которое пугало куда больше, чем крики. Он знал: Намджун не пришел бы сюда с обвинениями, если бы не узнал часть правды, но то, что именно он узнал, доказывало, что его шпионы работают не хуже, чем слуги Сокджина. — Вы ударили меня, господин, — голос Чимина был тихим, ровным, лишенным дрожи. — Значит, вы наконец-то начали слушать не советников, а тени, которые живут в вашем доме. Чимин сделал шаг вперед, не боясь снова оказаться на расстоянии удара. Он видел, как Намджун тяжело дышит, как его глаза полыхают яростью и неуверенностью. — Юнги не просто «убит», — процедил Чимин, глядя прямо в глаза Альфе. — Его кровь — это основа всего, что вы называете своим величием. Вы спрашиваете, почему Хосок носит плод так долго? Потому что это не человеческий ребенок. Это создание, которое вызревает в цикле лунных фаз, в ритме, который давно забыли в ваших библиотеках. Он ждет своего часа, своего знака. Чимин холодно рассмеялся, и в этом смехе было столько горечи, что Намджун невольно отшатнулся. — Вы думали, что всё в этом поместье принадлежит вам? — Чимин указал на свою обожженную ладонь, которая всё еще слегка дымилась. — Вы даже не заметили, как ваш собственный дом начал прорастать корнями прошлого. Хосок не «беременен» от брата, которого вы убили. Он — сосуд. Живой алтарь. А я… я лишь та фигура, которая стоит между вами и тем, что должно вернуться из небытия. Чимин сделал еще один шаг, сокращая дистанцию почти до нуля, и прошептал так, что это слышал только Намджун: — Вы хотите знать, почему я молчал? Потому что если бы вы узнали раньше, вы бы убили Хосока. А вместе с ним — последнюю возможность вернуть Юнги. Вы так боитесь за свою власть, что не видите самого очевидного: вы уже давно не правите. Вы лишь сторожите клетку, в которой зреет ваш собственный конец. Ударьте меня еще раз, если это поможет вам унять дрожь в ваших руках, господин. Но это не изменит того, что сегодня ночью цикл замкнётся. Намджун застыл, его рука, сжатая в кулак, мелко дрожала. Чимин видел, как Альфа борется с самим собой — между желанием уничтожить «предателя» и леденящим ужасом перед истиной, которая внезапно обрела плоть. — Где он? — прорычал Намджун, и в этом рыке слышалось не столько приказание, сколько мольба. — Где Хосок? Если ты хоть на секунду ошибся… — Он там, где должен быть, — ответил Чимин, не отводя взгляда. — Он ждёт. И поверьте мне, господин… когда всё начнется, вы будете молить небо, чтобы это был ваш ребенок, а не тот, кто сейчас просыпается в его чреве. Омега сделал несколько шагов назад, раздвинул ноги на ширине плеч, закрыл глаза. С каждым новым движением его хвост изменялся в окрасе и форме. В комнате внезапно упала температура. Воздух стал плотным, вибрирующим от напряжения, а пламя в камине, еще секунду назад яростное, вдруг присело, сменив цвет с оранжевого на мертвенно-синий. Намджун, который еще мгновение назад возвышался над Чимином, невольно сделал шаг назад. Он увидел, как омега начал меняться. Под подолом тяжелых одежд что-то с силой распрямилось, и наружу, с сухим шелестом рвущейся ткани, показался хвост. Но это больше не был хвост обычного омеги. Его чешуйки — до этого момента, казалось, скрытые привычным цветом — вдруг вспыхнули угольно-черным глянцем с переливами цвета воронова крыла, а по краям проступили острые, словно бритвы, костяные выросты, светящиеся тусклым фиолетовым светом. Чимин не открывал глаз. Он стоял, запрокинув голову, и Намджун увидел, как по его венам под кожей шеи проступили темные, пульсирующие узоры, повторяющие контуры ожогов на его ладони. — Вы искали ответы, господин, — голос Чимина изменился. Он стал глубже, расслоился, как если бы говорили сразу двое: сам омега и кто-то, чей голос поднялся из глубин вековых захоронений. — Вы спрашивали о магии, о которой не знали? Вы стояли на ней, вы ели с её тарелок, вы спали в комнатах, пропитанных её дыханием. В этот момент за портьерой, где замер Чонгук, раздался грохот. Альфа больше не мог оставаться в стороне. Он выскочил из тени, его меч был наголо, но, увидев Чимина, он замер, как вкопанный. Его собственные звериные инстинкты взвыли, заставляя его склониться в низком, почти инстинктивном поклоне — не перед Чимином, а перед той силой, которая сейчас начала просачиваться через его тело в пространство комнаты. — Юнги не ушел, — продолжал Чимин, и его хвост, тяжело ударив по полу, оставил на каменных плитах глубокую трещину. — Он ждал, пока вы построите этот алтарь из лжи. Пока вы станете достаточно сильными, чтобы вынести вес его возвращения. Намджун схватился за рукоять своего меча, его пальцы побелели. Он был могущественным альфой, лидером клана, но сейчас он чувствовал себя ребенком, стоящим перед надвигающимся штормом. — Что ты такое? — выдохнул Намджун, его голос сорвался на хрип. — Что ты сделал с моим домом? Чимин медленно открыл глаза. Они больше не были человеческими. В них пульсировала бесконечная тьма, в которой, как звезды, мерцали вертикальные драконьи зрачки. — Я сделал то, что вы не смогли, — ответил он, и комната содрогнулась от глухого удара, донесшегося откуда-то снизу, из самых недр подземелий. — Я открыл дверь. И теперь, Намджун, бойтесь не моих слов. Бойтесь того, что скоро начнет подниматься по этим лестницам. Чимин резко дернул хвостом, и по комнате прошла ударная волна, сбившая со столов все предметы. Чонгук едва устоял на ногах, прикрывая собой выход. Намджун стоял, завороженный, не в силах ни напасть, ни отступить. Ритуал начался. И теперь остановить его не мог никто — ни «беременный» Чимин, ни обезумевший от власти Намджун, ни даже сам Хосок, который в эти секунды, сам того не зная, становился ключом к концу старого мира. — Чёрт. Почему он вселился не в Хосока, а в Чииина? Намджун, что ты ещё знаешь о беременности Хосока? — одними губами прошептал Чонгук, пытаясь подойти к омеге со спины. Намджун, чьи глаза всё ещё были расширены от шока, обернулся к Чонгуку. Его дыхание было рваным, а лицо — серым, словно он за секунду постарел на десять лет. Он проигнорировал вопрос о природе вселения, сосредоточившись лишь на том, что выбило почву у него из-под ног. — Беременность Хосока… — Намджун почти прошипел это, его пальцы впились в край стола так, что дерево жалобно затрещало. — Она не настоящая в том смысле, как мы привыкли. Юнги не «убит», он был запечатан в крови самой земли этого поместья. Хосок — не просто омега, он — единственный, чья родословная позволяет этой крови прорасти заново. Это не ребенок, Чонгук. Это — реинкарнация. То, что мы считали эмбрионом, на самом деле — кокон, внутри которого Юнги восстанавливает свою форму! В комнате снова громыхнуло, на этот раз намного ближе. Пол под ногами Чимина — или того, кто сейчас говорил его голосом — треснул, и из щели потянулся холодный, черный туман. Чимин, чей черный хвост с костяными шипами метался по комнате, словно живой бич, вдруг резко дёрнул головой. Его взгляд сфокусировался на Чонгуке, который пытался подобраться со спины. — Не подходи, Альфа! — голос прозвучал как скрежет металла по камню. — Ты не понимаешь, во что лезешь. Чимин был слишком слаб, чтобы стать сосудом, поэтому он сломался. Он стал воротами. Хосок же — слишком силен, он держит в себе целое. Если ты тронешь меня сейчас, ты не освободишь Чимина, ты просто активируешь его как бомбу, которая разнесет всё, что находится в радиусе мили! Чимин — или то, что им стало — сделал резкий выпад в сторону Намджуна, не обращая внимания на Чонгука. Его рука, покрытая темными узорами, вытянулась, и Намджуна отшвырнуло к стене невидимой силой, словно тряпичную куклу. — Ты убил его, Намджун! — прокричал Чимин, и его голос окончательно перешёл в нечеловеческий рык. — Ты убил его, надеясь, что сможешь украсть его силу! Но ты лишь приковал его к этим стенам. И теперь он пришел за своим долгом. А Хосок… Хосок — это не просто твой «приз». Он — папа того, кто придёт на смену всем вам! Чонгук замер, его пальцы побелели на рукояти меча. Он видел, как Чимин дрожит, как его тело неестественно выгибается, не выдерживая той мощи, что была в него втиснута. Он понял: Намджун действительно знал всё это время. Он привез Хосока не просто как омегу, а как инкубатор для своего «превосходства», но просчитался в самой основе магии. — Чонгук! — Намджун с трудом поднялся, вытирая кровь с подбородка. Его глаза горели отчаянием. — Не пытайся его успокоить. Он больше не принадлежит себе. Если ты хочешь спасти Хосока, тебе нужно бежать в подземелья сейчас. Сокджин уже там. Если они завершат круг, пока эта тварь удерживает нас здесь — они привяжут Юнги к себе, а не к нам! Чимин расхохотался — это был леденящий душу звук, переходящий в шипение, от которого заложило уши. Его черные когтистые пальцы впились в стол, прорезая дерево, как бумагу. — Беги, Чонгук! — прошипел он, глядя прямо в глаза Альфе. — Беги, если хочешь увидеть финал! Потому что скоро этот дом станет могилой для каждого, кто хоть раз дышал здесь ложью! Чонгук на долю секунды заколебался, его взгляд метался между обезумевшим Чимином и поверженным Намджуном. Но слова о «финале» и подземельях сработали как триггер. Он понимал: если Сокджин доберется до Хосока раньше, чем он сам, история этого дома закончится на крови, которая уже не будет принадлежать никому из них. — Намджун! — рявкнул Чонгук, перепрыгивая через упавший стул. — Если мы умрем здесь, твой род прервется навсегда! Поднимайся! Намджун, пошатываясь, выпрямился. Его спесь слетела, обнажая только голый страх и жажду выжить. Он больше не был высокомерным хозяином, он был лишь затравленным человеком, чьи грехи наконец пришли за ним. В этот момент Чимин издал звук, похожий на крик умирающего зверя. Его тело изогнулось дугой, а фиолетовое свечение вдоль узоров на шее стало невыносимо ярким. Хвост с костяными шипами снес массивный канделябр, и комната погрузилась в полумрак, разрываемый лишь синим пламенем камина. — Иди к нему, Чонгук! — прохрипел Чимин, внезапно обмякая на пол, хотя его глаза всё ещё горели тьмой. — Иди к Хосоку! Скажи ему… скажи, что обет крови не был ошибкой! Чонгук не стал слушать дважды. Он рванулся к выходу, но перед самым дверным проемом остановился, почувствовав, как воздух вокруг него стал густым, как патока. Стены поместья начали «дышать» — они вибрировали, издавая утробный гул, будто само здание противилось тому, что происходило в его сердце. Намджун последовал за ним, на бегу хватая со стены тяжелый ритуальный клинок, который хранился там как украшение. — Подвалы! — крикнул Альфа, едва они выскочили в коридор. — Там есть тайный ход за винными стеллажами! Сокджин не знает о нем, он прорезает путь прямо к алтарю! Коридор, по которому они бежали, искажался. Стены покрывались инеем, а факелы гасли один за другим, словно их задувало чьё-то холодное дыхание. Впереди, из темноты, послышались лязг цепей и приглушенное пение на языке, от которого у Чонгука из ушей потекла тонкая струйка крови. — Он уже начал, — прошептал Намджун, останавливаясь перед неприметной стеной. Он приложил окровавленную ладонь к камню, и тот с шипением начал уходить вглубь, открывая узкий, черный зев лестницы, ведущей вниз. — Если мы не успеем застать их до того, как они прольют первую кровь… всё будет кончено. Чонгук рванулся вниз, не дожидаясь Намджуна. В голове пульсировала только одна мысль: Хосок. Он представил его — бледного, испуганного, с той странной иглой из обсидиана, которую он сжимал в руках. «Только не дай себя сломать, Хосок. Только не дай им коснуться тебя», — молился Чонгук, чувствуя, как его собственные клыки удлиняются от ярости. Внизу, в глубине подземелий, раздался оглушительный взрыв магии. Стены тряслись, а потолок начал осыпаться каменной крошкой. Они были уже совсем близко, но Чонгук чувствовал — это не просто драка. Это битва за само право существовать в этом мире. — Готовься, — Намджун поравнялся с ним, его лицо было искажено гримасой ненависти к самому себе. — Мы входим в логово зверя, который старше нас всех. И этот зверь сегодня очень голоден. Чонгук первым выскочил из узкого прохода в главный зал подземелья, и открывшаяся картина заставила его сердце пропустить удар. Центральный зал, где десятилетиями покоились останки предков рода Ким, теперь превратился в эпицентр хаоса. Воздух был наэлектризован до такой степени, что волосы на руках вставали дыбом, а пространство внутри древнего каменного круга искривлялось, словно марево над раскаленным песком. Хосок стоял в самом центре. Он казался невероятно хрупким в этом окружении, но в его позе не было покорности. Его одежда была испачкана пылью, лицо бледное, но взгляд… взгляд был холодным и отстраненным. В правой руке он сжимал обсидиановую иглу, которая теперь излучала тусклый, пульсирующий фиолетовый свет — точно такой же, как узоры на шее Чимина в той комнате. Сокджин стоял напротив, его ладони были подняты вверх, а губы шептали слова, от которых каменные стены зала покрывались трещинами. Его глаза — пустые, черные бездны — были устремлены на живот Хосока. — Слишком поздно, Альфы, — голос Сокджина разнесся под сводами, перекрывая гул магии. — Печать сломлена. Тень Юнги уже здесь. Намджун зарычал, бросаясь вперед, но невидимый барьер отшвырнул его назад, словно он ударился о стальную стену. — Хосок! — крикнул Чонгук, делая шаг в круг, игнорируя жгучую боль, которая начала разъедать его кожу при контакте с магическим полем. — Хосок, посмотри на меня! Не дай им завершить это! Хосок медленно повернул голову. Его глаза на долю секунды полыхнули золотом, и Чонгук увидел в них не страх, а бесконечную, леденящую печаль. — Дэнни сказал мне, что я — ключ, Чонгук, — голос Хосока был странно спокойным, он звучал как шепот ветра в пустой комнате. — Они думают, что я — дверь, которую можно открыть, чтобы выпустить то, что они хотят. Но они забыли одну вещь. Дверь может не только выпускать, но и запирать. В этот момент Сокджин торжествующе засмеялся и шагнул вперед, выхватывая ритуальный кинжал. — Твоя кровь станет тем мостом, который вернет нашего истинного правителя! — прокричал он, занося клинок над Хосоком. Но Хосок не отступил. Вместо этого он сделал движение, которое повергло всех присутствующих в оцепенение: он сам прижал иглу из обсидиана к своему запястью, глубоко полоснув по коже. Кровь — темная, почти черная — брызнула на каменный пол, но вместо того чтобы впитаться в алтарь, она начала подниматься в воздух, образуя сложные, пульсирующие руны. — Мой ребенок — не твое оружие, Сокджин, — прошептал Хосок, и в этот момент пол подземелья вздрогнул так, что с потолка посыпались камни. — Он — мой. И если этот дом хочет власти, он получит её. Но не ту, о которой ты молился. В зале погасли все факелы. Остался лишь свет крови, парящей в воздухе, и фиолетовое сияние иглы. Чонгук почувствовал, как чьё-то незримое, колоссальное присутствие давит на плечи, заставляя склониться к земле. Это был не Юнги. Это было что-то гораздо более древнее и безучастное. — Что ты сделал?! — Сокджин побледнел, его руки начали покрываться серыми пятнами гнили. — Ты… ты призвал не то имя! Это не его кровь! — Я призвал саму Тьму, — ответил Хосок, и его голос теперь звучал так, будто говорил сам фундамент поместья. — Ты хотел ритуал? Ты его получил. Добро пожаловать в тишину. Стена черного огня взметнулась вверх, отрезая Хосока от Сокджина, Намджуна и Чонгука. Зал наполнился скрежетом костей, и Хосок, стоящий в эпицентре, начал медленно подниматься в воздух, окруженный вихрем собственной крови, которая теперь была единственным источником света. Черный огонь не обжигал — он пожирал саму суть того, к чему прикасался. В зале подземелья воцарился первобытный ужас. Вихрь, окутавший Хосока, начал стремительно расширяться, превращаясь в воронку, которая высасывала звуки, свет и саму волю к сопротивлению из всех присутствующих. Сокджин, ещё секунду назад торжествовавший, теперь отчаянно пытался отступить, но его ноги вросли в каменные плиты, которые стали мягкими, как смола. — Нет! — закричал он, видя, как его собственная магия, его гордость и власть, рассыпаются в прах под воздействием ауры Хосока. — Ты не имеешь права! Это не твое наследие! Хосок, чьи глаза теперь были заполнены непроглядной тьмой, в которой мерцали лишь холодные искры, опустил руку с иглой. Каждая капля его крови, парящая в воздухе, превращалась в острое, как бритва, лезвие. — Право? — голос Хосока был лишен человеческой мягкости, он вибрировал в костях каждого, кто находился в зале. — Вы отняли у меня свободу, вы угрожали моему ребенку, вы превратили мою жизнь в декорацию для своих низменных игр. Вы искали боль, чтобы сломить меня. Теперь вы познаете, что такое Пустота. Одним взмахом руки Хосок отправил сгустки черной крови в сторону слуг Сокджина, которые прятались в тенях. С глухим, влажным звуком капли вонзились в их плоть, и те, кто еще мгновение назад готовился нанести удар, начали медленно истлевать, превращаясь в серый пепел, который тут же уносил ледяной ветер, возникший из ниоткуда. Намджун, прижатый к стене невидимой силой, наблюдал, как его собственная стража, его «верные псы», просто перестают существовать. Он хотел кричать, хотел молить о пощаде, но горло сковал ледяной панцирь. Он осознал, что Хосок больше не видит в нем господина — он видит лишь врага, который должен исчезнуть. — Ты обещал защищать меня, Намджун, — Хосок медленно опустился на пол, и каждый его шаг сопровождался расколами в фундаменте здания. — Ты обещал дом, а дал клетку. Ты искал наследника, чтобы укрепить трон, но ты не достоин даже смотреть на то, что зародилось во мне. Сокджин издал последний, истошный вопль, когда черное пламя коснулось его груди. Его лицо, всегда искаженное маской высокомерия, теперь превратилось в маску агонии. Он пал на колени, его тело начало скручиваться, ломаясь под тяжестью того греха, который он пытался совершить. Он не просто умирал — он стирался из реальности, будто его никогда и не существовало. Чонгук стоял неподвижно, не в силах оторвать взгляд. Он видел, как Хосок повернулся к нему. В этом взгляде не было узнавания, лишь бесконечная, древняя мощь, перед которой даже его альфа-инстинкты заставляли его склонить голову. — Чонгук, — произнес Хосок, и в его голосе проскользнула едва уловимая человеческая нотка. — Ты был единственным, кто видел во мне не сосуд, а живое существо. Отойди. Это место больше не должно стоять. С потолка посыпались огромные глыбы камня. Алтарь, на котором планировалось совершить ритуал, раскололся надвое, и из разлома хлынула черная жижа — кровь самой земли, о которой говорил Дэнни. Поместье начало рушиться, погребая под собой всех, кто искал в Хосоке боль, всех, кто хотел использовать его и его ребенка ради власти. Намджун, осознав, что его империя превращается в склеп, попытался бежать к выходу, но Хосок лишь слегка повел рукой, и тяжелые дубовые двери, ведущие наверх, захлопнулись навсегда, запечатанные магией, которую никто в этом мире не мог сломать. — Дом Ким пал, — прошептал Хосок, прижимая ладони к животу, где внутри теперь тихо, но уверенно билось другое сердце, полное такой же разрушительной силы. — И теперь на его месте будет только тишина. Последнее, что увидел Чонгук перед тем, как тьма окончательно поглотила зал, был силуэт Хосока, который стоял в центре рушащегося подземелья, окутанный сиянием, не предвещающим ничего, кроме конца старого, жестокого мира. Тот, кто сеял боль, пожал бурю, и в этой буре не было места ни для кого, кроме тех, кто прошел через ад и выжил. Тишина, наступившая после грохота рушащегося подземелья, была оглушительной. Она звенела в ушах, словно невидимый колокол, отмеряющий начало новой эры.

***

Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь утреннюю дымку, казались нестерпимо яркими после вековой тьмы каменных сводов. Хосок первым открыл глаза. Он лежал на мягкой, прохладной траве, а над ним раскинулось безбрежное небо, чистое и высокое. Под его ладонью, прижатой к животу, ощущалось спокойное, ровное биение — ребенок больше не «кричал» магией, он мирно спал, убаюканный тишиной новой земли. Поляна была необъятной. С одной стороны её окаймлял густой, величественный лес, с другой — виднелась серебристая лента реки, бегущей к горизонту. Воздух здесь был иным: в нем не было привкуса гнили, ядов и заговоров. Только запах полевых цветов, влажной земли и свободы. Первым рядом с ним зашевелился Чонгук. Альфа резко вскочил, инстинктивно оглядываясь, и его рука легла на рукоять меча, который он чудом удержал. Но, увидев Хосока, он выдохнул, и вся ярость схватки мгновенно сменилась тихим облегчением. — Мы живы... — прошептал он, опускаясь на колени рядом с Хосоком. — Дом Ким остался там, внизу. Только пыль и пепел. Неподалеку послышался стон. Дэнни, ещё сохранивший черты человекоподобного существа, но уже с более мягкими, почти эльфийскими линиями лица, сидел, вглядываясь в свои ладони. Его кожа больше не отливала чешуей, она выглядела здоровой, человеческой, хотя глаза по-прежнему хранили глубину древних тайн. Рядом с ним, тяжело дыша, лежал Чимин. Его некогда страшный черный хвост исчез, оставив лишь легкое покалывание в пояснице, а ожоги на ладонях зажили, оставив лишь серебристые шрамы, напоминающие узоры звездного неба. — Где... Намджун? — Чимин приподнялся на локтях, его голос был слабым, но в нем больше не было фальши. — Его здесь нет, — ответил Хосок, садясь и осматриваясь. — Он остался там, где его дом. Он всегда был частью камня и лжи. Нам он больше не принадлежит. В этот момент из кустов, слегка покачиваясь, вышел ещё один человек. Юнги. Он выглядел так, словно только что выбрался из долгого сна: бледный, в простых одеждах, с волосами, запутавшимися в утренней росе. Он посмотрел на них всех — на омегу, на защитников, на того, кто был «сосудом» — и слабо улыбнулся. Его присутствие принесло с собой ощущение завершенности, которое они все искали веками. — Этот круг был слишком тесным для нас, — негромко произнес Юнги, подходя к ним. — Но здесь... здесь хватит места для всех, кто не хочет больше быть пешкой. Хосок поднялся на ноги. Он чувствовал, как земля под его стопами вибрирует, приветствуя его. Он знал: это место станет фундаментом. Здесь не будет ни алтарей, ни оков, ни ритуалов, пропитанных кровью. — Это будет наш дом, — твердо сказал омега, оглядывая свою маленькую, израненную, но свободную семью. — Мы построим его не на магии подчинения, а на праве быть собой. Чонгук подошёл к Хосоку, бережно взял его за руку, и в этот момент Юнги, Чимин и Дэнни встали рядом, образуя живой круг. Над поляной разлилась тишина, которую не нарушал ни один звук, кроме мирного пения птиц. Затем где-то глубоко под их ногами, в самой сердцевине этой земли, проснулась сила — не разрушительная, а созидающая. Она знала, что здесь, на этой бесконечной зеленой поляне, начинается легенда, которую не запишут в хроники Дома Ким. Эта будет история, где боль осталась в прошлом, а будущее принадлежит тем, кто осмелился разрушить ад, чтобы построить свой собственный рай. Но сейчас солнце медленно поднималось над горизонтом, окрашивая бескрайнюю поляну в мягкие тона расплавленного золота. Этот свет был иным — в нем не было тяжести веков, он не жег, а дарил долгожданное исцеление. Юнги сделал шаг вперед, и его присутствие отозвалось в самой почве, которая, казалось, тянулась к нему, как к своему истинному хозяину. Он остановился напротив Хосока, и когда их глаза встретились, всё пространство между ними задрожало от узнавания. Хосок, всё ещё сжимавший свою ладонь, вдруг ощутил, как остатки напряжения покидают его тело. В этом взгляде Юнги не было холода мертвеца или величия древнего духа — в нём была бездонная, почти болезненная нежность человека, который столетиями искал путь домой. — Ты пришел, — прошептал Хосок, и его голос дрогнул, срываясь на выдох. Юнги мягко взял его за руки, и там, где их кожа соприкоснулась, вспыхнуло едва заметное, мягкое сияние. Оно было не магическим — оно было скрепляющим. — Я не мог оставить тебя в той клетке, — альфа обвёл взглядом поляну, затем приложил ладонь к животу Хосока. — Я ждал, пока ты пронесешь этот дар сквозь тьму. Мы были связаны еще до того, как этот дом стал проклятием, и теперь, когда его руины остались лишь пеплом в памяти земли, пришло время признать: я твой муж. А тот, кто внутри — это наше общее обещание, что мы больше никогда не будем разлучены. Омега прильнул к нему, наконец-то чувствуя, как внутри него успокаивается та самая «шаровая молния», что мучила его долгое время. Это был не призыв, не ритуал — это было возвращение домой. Семья, которую они собирали по кусочкам из обломков своих сломанных жизней, замерла в благоговейном молчании. Чимин, всё ещё ощущавший фантомные боли от той тьмы, что пыталась поглотить его, стоял чуть поодаль. Его плечи были опущены, а взгляд был прикован к Чонгуку. Альфа подошёл к нему медленно, не делая резких движений. В его глазах, обычно полных ярости битвы, сейчас отражалось лишь чистое, ничем не замутненное желание защитить того, кто был его единственным якорем в этом безумном мире. — Ты ведь знаешь, что после всего, что мы видели, я не могу просто вернуться к жизни «фаворита», — Чимин тихо усмехнулся, но в этой улыбке была искра надежды. — Я видел бездну, Чонгук. И там, в этой темноте, я понял, что всё, что я делал — вся эта ложь, всё эти маски — было лишь попыткой найти способ остаться рядом с тобой, не подвергая тебя опасности. Чонгук протянул руку, осторожно касаясь щеки омеги, там, где еще недавно была тень боли. — Мне не нужны были твои маски, Чимин, — ответил альфа, и его голос был глухим от искренности. — Мне нужен был только ты. Без ритуалов, без секретов. Просто ты, здесь, под этим новым небом. Омега прикрыл глаза, чувствуя тепло руки Чонгука, и впервые за многие годы позволил себе не контролировать пространство вокруг. Он склонил голову, прижимаясь к ладони альфы, и в этом жесте было всё: капитуляция гордости, принятие защиты и согласие, которого они оба ждали так долго. — Хорошо, — выдохнул Чимин, и его хвост, хоть и исчез физически, отозвался в душе мягким, успокаивающим теплом. — Пусть так и будет. Мы больше не пешки, Чонгук. Мы — те, кто выжил. И теперь... теперь я готов быть твоей парой. Дэнни, стоявший чуть в стороне, тихо рассмеялся — звук был чистым, как звон горного ручья. Он смотрел на них, и в его глазах больше не было первобытного холода. Он обрёл свою человечность, обрёл свою свободу, и теперь для него самой большой тайной была не магия, а то, как быстро драконьи сердца учатся заново любить после того, как прошли через ад. Юнги обнял Хосока, привлекая его к себе, и их пятерка — странная, разнородная, но навеки связанная кровью и общей судьбой — замерла на поляне. Вокруг них начинала просыпаться новая жизнь. Ветер приносил семена из далеких лесов, птицы начинали строить гнезда в кронах деревьев, что были готовы укрыть их новый, маленький дом. Здесь не было ни королей, ни рабов. Здесь была просто земля, на которой они будут строить свой мир — мир, где каждый из них наконец-то перестал быть инструментом в чьих-то руках и стал тем, кем мечтал быть с самого начала. В итоге История Дома Ким закончилась на все начека там, в подземельях, погребенная под камнями собственной лжи, но здесь, на утреннем солнце, началась легенда о семье, которая доказала: даже из самой глубокой тьмы можно выйти к свету, если ты держишь за руку тех, кого любишь.