Мой балетёр

Гул аплодисментов в зале не смолкал уже минут десять. Зрители аплодировали стоя, засыпая сцену цветами, но для Джереми Нокса весь этот шум существовал словно за плотной стеной воды. Его взгляд был прикован только к одной фигуре в центре сцены. Жан Моро. Ведущий солист балетной труппы, человек, чьё имя теперь гремело на лучших мировых подмостках. Жан тяжело дышал, его грудная клетка высоко поднималась, а на бледной коже шеи и ключиц блестели капли пота. Он изящно склонялся в поклоне, и Джереми в сотый раз за вечер затаил дыхание. Фигура Жана была произведением искусства: тонкая, аристократичная талия, широкие плечи и безупречно прорисованные, рельефные мышцы, которые не выглядели тяжелыми, а лишь подчеркивали его идеальные пропорции. Но больше всего Джереми обожал его ноги. Длинные, с точеными, невероятно сильными бедрами и идеальной формой икроножных мышц, способными совершать безумные прыжки, которые на сцене казались легким полетом. Когда занавес наконец закрылся, Джереми буквально взлетел со своего места в VIP-ложе и направился за кулисы. Охрана и персонал театра знали его в лицо — Нокс не пропустил ни одного выступления своего парня. В гримерке Жана пахло гримом, дорогим парфюмом и розами. Француз сидел на мягком диване, устало откинув голову на спинку и прикрыв глаза. Он уже успел снять верхнюю часть сценического костюма, оставшись в легком трико, которое обтягивало его сильные бедра. Дверь тихо скрипнула. Жан приоткрыл один глаз и тут же мягко улыбнулся, когда Джереми быстро вошел и запер замок. — Привет, солнце, — тихо произнес Жан. Голос после выступления был слегка охрипшим. Джереми не ответил словами. Он бросил огромный букет белых лилий на столик и в два шага оказался рядом. Опустившись на колени прямо перед Жаном, он бережно взял его ладони в свои и покрыл их поцелуями. — Ты был невероятен, Жан. Боже мой, у меня до сих пор дрожат руки, — выдохнул Джереми, поднимая на него сияющие глаза, полные искреннего, слепого обожания. — Этот прыжок в третьем акте... Ты буквально парил. Я клянусь, в зале все перестали дышать. Ты бог, Жан. Мой личный, прекрасный бог. Жан тихо хмыкнул, но в его глазах вспыхнуло тепло. Ему, пережившему столько боли в прошлом, эти слова Джереми каждый раз залечивали старые раны. Джереми любил его тело не как инструмент для чужих амбиций, а как святыню. — Ты преувеличиваешь, Нокс, — Жан запустил пальцы в золотистые волосы Джереми, слегка потянув вверх, заставляя смотреть на себя. — Ни капли! — Джереми подался вперед, устраивая руки на крепких бедрах Жана. Его ладони медленно скользили по напряженным мышцам ног, бережно массируя их. — Твои ноги... Жан, это просто преступление. То, как ты держишь баланс, как двигаешься. Каждая линия идеальна. Я весь спектакль сходил с ума, думая о том, как сильно хочу тебя. Взгляд Джереми потемнел, наливаясь тяжелым, тягучим желанием. Жан почувствовал, как сладко заныло внизу живота. Усталость после двухчасового выступления внезапно уступила место горячей волне возбуждения. — Тогда почему ты всё ещё так далеко? — шепнул Жан, притягивая Джереми за воротник рубашки к себе. Джереми не заставил себя ждать. Его губы накрыли губы Жана в требовательном, глубоком поцелуе. Жан тихо застонал прямо ему в рот, запуская руки под пиджак Джереми, спешно стаскивая его с плеч. Они любили друг друга прямо здесь, на широком кожаном диване гримерки, среди разбросанных цветов и аромата пудры. Это было их традицией, их священным ритуалом. Джереми действовал с невероятной нежностью, но в то же время с той страстью, от которой у Жана кружилась голова. Он бережно приподнял сильные, гибкие ноги Жана, укладывая их себе на плечи, целуя чувствительную кожу на внутренней стороне бедер, заставляя француза выгибаться в спине и шумно, прерывисто дышать. — Джереми... пожалуйста, — умолял Жан, сжимая пальцами простыню на диване, пока Нокс медленно и глубоко входил в него. Каждое движение Джереми было выверенным, приносящим чистое блаженство. Он шептал Жану на ухо слова любви, восхищался его телом, целовал его шею, ключицы и дрожащие веки. Жан, обладающий поразительной гибкостью, легко подстраивался под каждый толчок, обвивая талию Джереми своими сильными ногами, полностью отдаваясь этим ощущениям. Секс после концертов всегда был особенным — безумным, чувственным, смывающим всё напряжение прошедшего дня. Они кончили почти одновременно: Жан — с громким криком, уткнувшись лицом в плечо Джереми, а сам Нокс — с глухим стоном, крепко прижимая своего танцора к себе, словно пытаясь слиться с ним воедино. ...Спустя полчаса в гримерке царила тишина. Джереми бережно привел их обоих в порядок, помог Жану умыться и натянуть мягкий, уютный спортивный костюм. Жан был настолько истощен физически, что едва мог держать глаза открытыми. Его мышцы, расслабленные после секса и массажа, отказывались слушать своего хозяина. Он сидел на диване, сонно хлопая ресницами и пытаясь дотянуться до кроссовок. — Эй, даже не думай, — мягко рассмеялся Джереми, перехватывая его руки. — Мне нужно обуться, mon coeur... — пробормотал Жан, едва ворочая языком. — Тебе нужно спать, — ласково поправил его Джереми. Он легко обулся сам, набросил на плечи Жана куртку, а затем, не говоря больше ни слова, подхватил француза на руки. Жан был не самым легким парнем, но Джереми, регулярно пропадающий в спортзале, поднял его без малейших усилий — как держат самую дорогую драгоценность. Жан даже не стал протестовать. Он лишь тихо вздохнул, утыкаясь носом в теплую шею Джереми и обнимая его за плечи. Его длинные, уставшие ноги безвольно свесились. Джереми с довольной, сияющей улыбкой вышел из гримерки. Нажав кнопку вызова лифта бедром, он спустился на подземную парковку театра. Проходя мимо редких работников сцены, он ловил на себе их понимающие улыбки, но ему было всё равно. В его руках спала его личная вселенная. Уложив Жана на пассажирское сиденье машины и бережно пристегнув его ремнем безопасности, Джереми завел мотор. Жан уже сладко посапывал, повернув голову к окну, а на его губах блуждала едва заметная, умиротворенная улыбка. Джереми мягко тронулся с места, везя своего уставшего танцора домой.