Территория чужих правил

Саша даже не успел сказать прощального слова, как в трубке послышались прерывистые гудки. Она сбросила. Мужчина нервно выдохнул и опустил руку с устройством вдоль туловища. В голову закралось осознание, в какую же заковыристую историю он умудрился попасть. Телефон снова зазвонил, но в этот раз не Ангелина Юрьевна. Он, не раздумывая, снял трубку. – Да, Макс, я тебя слушаю. – Ответил Александр бодро, стараясь сохранить тот озорной и вечно навеселе профиль. – Сань, я только что виделся с Ангелиной. Ты себе даже представить не сможешь, какая она стала. Нет, я, конечно, всё понимаю: бабки, бизнес, мужики и всё остальное, но ты бы слышал, как она со мной общалась. – Говорил Левин достаточно громко, вываливая такой шквал удивления, пока ехал в машине. – Я не про то, что она мне нагрубила или обматерила с ног до головы. Нет. Это ещё хуже. Ты вообще слышал её речь? «Закручивать разборки на глазах у персонала и гостей – это ниже достоинства нас обоих». – Процитировал он её же слова. – Делает вид, что у нас с ней и в помине ничего не было. Стерва, одним словом. Саша слушал своего друга, проводя рукой по столу, ощущая материал дерева под пальцами. Внутри кишело что-то странное. Он слушал Макса, и ком подкатывал к горлу. Ему было так противно слышать своего, казалось бы, самого близкого человека, с которым они пережили огонь, воду и медные трубы. Александр всегда мог принять версию и Левина, и Ангелины, но то, как Шакал отзывался о женщине, которая стала такой только из-за него же, заставляло скорчить лицо от отвращения. Саня ведь знает про Изосимову то, о чём Максим даже догадываться не может. И поэтому, когда он получал такое от друга, то на душе становилось так тяжело и неприятно, что подступала тошнота. – Макс. – Он выдохнул, проводя рукой по лицу, пытаясь решиться на дальнейшие слова. – Ты знаешь, почему она такая? Что её сподвигло к таким действиям? Её собственная мать отказалась от неё, выбросила как ненужную вещь, когда Ангелина рассказала о том, что сделал Николай. Обвинения – это было первое, что она приняла, когда приехала к маме вместо помощи, в которой так нуждалась. Саша сжал губы, когда закончил говорить, ожидая реакцию от собеседника. Левин держал трубку у уха, впитывая информацию как губка, которую хотелось выжать, но не получалось. – Что? Почему ты раньше не сказал мне? – Спросил Максим, словно впопыхах. Его голос излучал искреннее удивление и даже обиду на молчание друга. – А когда тебя это интересовало, Макс? Ты хоть раз за эти восемь лет спросил, как она себя чувствует? Нет. Ты обвинял её и ненавидел, когда алкоголь попадал тебе в горло. И знаешь, я тебе говорил. Говорил, что ты неправ, но ты выгнал тогда меня с криками и побитой посудой об стену. Максим слушал, и бурный шок сменялся каким-то странным спокойствием. Оно обманчиво. Он выглядел как пруд вечером – нетронутый, гладкий, без волн от ветра. А внутри что-то приоткрылось. Маленькая щель правды, которую он всегда отталкивал. – Ты знаешь, приятель, что я тебя люблю, но я вправду сомневаюсь, что мои слова откроют в тебе что-то светлое. Ты умер в своей лжи, Максим. Мужчина чуть вздрогнул – реакция тела в виде мурашек прошлась волной. Он не знал про мать. Не знал про обвинения со стороны. Теперь Максим видел Елену монстром в этой истории, испытывая чувство отвращения к ней. Но самое интересное, что он поступил точно так же. Что Максим сделал, когда узнал о том, что сделала отец? Обвинил. Сделал то же, что и мать. Только пока Левин этого не понимает или не хочет понимать. Их звонок оборвался. Саша сбросил трубку, когда после нескольких попыток «Алё» слышал только дрожащие дыхание. Решил оставить друга наедине со своими мыслями, может, хотя бы сейчас он позволит реальности взять вверх. Максим сидел на заднем сидении машины, пытаясь осознать ситуацию. Его рука с мобильником в руке медленно опустилась вниз вдоль туловища, укладываясь на ткань обшитого кресла. Он прикрыл глаза, глубоко вдыхая. Сейчас в его пространстве, где внутренний голос говорил с ним, не было ни дороги, ни таксиста, который слушал радио. Только мысли, скрывающиеся восемь лет под толстым слоем оправданий. "Её собственная мать отказалась от неё" Ресницы подрагивали, а в груди стянулся узел боли за неё. Впервые за столько лет он почувствовал что-то кроме ненависти. Это было сочувствие, осознание, каково ей тогда пришлось. Я не хочу сказать, что Максим всё осознал и понял, что к чему, но лёд в его душе тронулся. Он не перестал винить, но стал чувствовать к ней что-то, кроме злобы. "Почему ты не пришла ко мне, Ангелина?..." Задал он вопрос мысленно в пустоту, и ответ пришел, словно лесной зверь из тумана в лесу. "А чтобы ты сделал, Макс? Помог? – С усмешкой сказал голос. – Не-е-ет, ты бы добавил дров в костёр. Ты бы обвинил. И зачем же ей приходить тогда? Ты поступил бы точно так же как и её родная мать." Максим сжал челюсть, зубы впивались друг в друга, скулы напряглись. От собственных мыслей становилось дурно, ещё и дорога в машине сводила голову. Тогда мужчина решил сделать то, что у него получалось делать лучше всего, – перевернул правду. "Да, я бы обвинил, но она сама не пришла ко мне. Не дала мне шанса. Она просто решила исчезнуть из нашей жизни без объяснений и слов. Она.. – Запнулся он в собственных мыслях. – Она не дала мне возможности сделать правильный выбор" Левин откинулся на спинку, запрокинув голову назад, – глядел на потолок автомобиля, где отражались полоски света от фонарей с улиц. – Она решила за меня. – Прошептал он. – Посчитала, что я такой же, как и мать; думала, что не пойму, и ушла. Левин не злился, не возмущался. В его голосе скользила обида. Теперь он был как маленький мальчик, у которого отняли игрушку в песочнице. Обида на то, что не дала шанса; на то, что сбежала без объяснений. Она выбрала побег в утешение вместо того, чтобы бороться. Обида на то что она оставила его с собственной ложью лицом к лицу. "Но она ведь права. Признай это. – Шепнул внутренний голос словно из-за угла. – Ты бы не понял, ты бы обвинил, выгнал. Чем ты лучше матери? Ты бы поступил так же как она, и Ангелина это знала, поэтому и ушла. Ты дал ей все основания для того, чтобы так думать, чтобы не верить тебе." Максим закрыл глаза, прикладывая ладони к ушам, закрывая их. – Заткнись. – Стиснув зубы, рыкнул он полушепотом. Но голос не утихал. Совесть? Может быть. Это осознание, которое до этого так глубоко сидело внутри, а сейчас выглядывает, как оголённый провод. "А знаешь, почему она не пришла? Это всё ты. Ты не дал причин вернуться. Ты создал ей картинку, что любовь – это клетка, что доверие – ровно обвинение. Что прощение тебя, когда ты поверил отцу, – это её же слабость. Что она будет виноватой всегда. И ты был прав – ты не понял бы тогда и сейчас не поймёшь, потому что страх показать, какой отец на самом деле, сильнее чувств к ней" Максим сжал руками голову с двух сторон, сжимая её изо всех сил, пытаясь выбить из своего мозга всю информацию и факты, которые текли без остановки. – Почему ты просто ушла, не дав мне шанса? – Спросил он, открывая глаза. Теперь у него был новый повод для упрёков. Ранее Максим винил её в произошедшем – в том, что спровоцировала, разрушила семью. А сейчас, что не пришла к нему, не дала времени и возможности принять правильный выбор. Это было даже хуже, чем то, что было до. Потому что теперь он обвинял её в том, что Ангелина сама же не дала шанса спасти её. Решила уйти бегством и молчанием? Хорошо, но тем самым лишила Левина возможности сберечь её. И вот вина снова висит на ней. Всегда только Изосимова – вина всему происходящему. Никак никто другой, только она. Но где-то глубоко-глубоко, куда страшно протянуть руку, лежит правда, которую Максим знает. Он знает, что Ангелина не пришла, потому что он не заслужил её доверия. Он знал. Но не мог принять, по крайней мере сейчас не мог. В душе появилась какая-то пустота, которая закрывала его изнутри черной пеленой. Тягучая, густая, словно мёд, тишина. Левин громко выдохнул, склоняясь над своими руками, которые перебирали волосы на голове. Он не знал, что делать, как реагировать и что с ним сотворит эта правда. Но единственное, что понимал, так это то, что теперь он не может её ненавидеть. Потому что появилась трещина – крохотная, но она есть. И она будет расти, трескать другие воспоминания и открывать что ни на есть правду.

***

Кабинет, как обычно, был закрыт изнутри. На дворе уже давно спустились сумерки, когда пространство освещал теплый тусклый свет настольной лампы. Перед глазами листы, документы, пара стикеров с пометками. Сзади окно, откуда пробирался скромный луч от луны, впереди, если поднять взгляд – деревянная дверь. Тонкие пальцы перебирают бумаги, считывая информацию, пока собственные ноги находятся в детских ласках мужских рук. Через тонкую ткань капронок Ангелина чувствует тепло от ладоней, которое не греет. Привычка не обращать внимания на подобные, почти ежедневные действия появилась ещё очень давно. На столе очередное дело от клиента. Голова сосредоточена на нём, пока кто-то тихо дышит у ног, проводя кончиком носа по икрам. В комнате пахло горько, тонкие завитки дыма от сигареты ещё слегка клубились в воздухе, не растворяясь в пространстве. Атмосфера казалась мрачной, загадочной, с той самой тяжестью, когда мы слышим слово «мафия». Губы коснулись коленки перед тем, как мужчина поднялся во весь рост. Одна рука легла на стол, вторая – на спинку кожаного кресла, где сидела Изосимова. Она не пошатнулась, даже взгляда не подняла, а продолжила спокойно, как ни в чем не бывало, изучать нужные ей вопросы. Силуэт склонился над ней. Запах одеколона попал в нос, но та не обратила внимания. Её мягкие черные волосы начали накручивать на палец, ожидая хоть малейшей реакции, но её нет. Привычка. Сейчас даже нет успокаивающего внутреннего монолога, который был ранее: «Тень дал мне то, что не дал никто – безопасность. Он берёт свою плату, и это честно». Влажные губы склонились над женской шеей. Сначала горячий выдох, затем прикосновение – лёгкое, почти невесомое, затем наглее, слегка кусая кожу, но так, чтобы не было следов. Её рука чуть вздрогнула, как в первый раз, но Ангелина продолжила писать, не обращая внимания на манипуляции. Он вдохнул её аромат в последний раз перед тем, как медленно удалиться из кабинета, оставляя за собой лишь тихий звук шагов по коридору. Женщина подняла взгляд на дверь, ручка замерла в воздухе, прекращая писать текст. Пальцы коснулись шеи, всё ещё чувствуя то прикосновение – мокрое, неприятное. Внутри что-то заныло – вязкое, немного липкое, но она не плакала. Привыкла не реагировать, отключаться на момент этих коротких, но значимых для её судьбы встреч. Ангелина мотнула головой, пытаясь прийти в себя. Короткий момент её слабости, внутренних переживаний и смирения сегодня её накрыли, но она старалась собраться. Рука вновь начала выводить буквы на листе, но тело чуть дрогнуло. Этот вечер для неё был более тяжёлым, чем обычно. Не потому что были как-либо новые действия в её сторону, а скорее из-за понимания того, что сейчас она рискует собой как никогда и сама не понимает зачем.

***

Настал день их официальной встречи – подписание документов об услуге Ангелины. Теперь они были почти на нейтральной территории. Не клуб, который Ангелина охраняла как львица, оберегающая своё детище, а кабинет, в котором бывало уже немало людей, где есть правила, но нет той жёсткости. Их схождение выпало на утро. Изосимова сидела в кресле с идеальным макияжем, в очередном кутюрном костюме, выглаженном до последней ниточки. В дверь постучали, на пороге появился Левин. Его внешний вид был, как обычно, простым, но аккуратным. Темные джинсы, светлая рубашка и аксессуар на руке в виде часов. Было видно, что он старался следить за своим лицом, но седой волос всё-таки виднелся на щетине. Максим прошёл во внутрь. Пахло, как и тогда – цветочные духи, нотка средства для мытья полов и то напряжение, которое вновь повисло между ними. Мужчина сел, облокотившись об спинку стула, в ожидании, когда Изосимова протянет бумаги договора, которые им, собственно говоря, и нужно подписать. Только теперь он видел не статную женщину с острыми стрелками и четкими скулами, а девочку, которой приходится выживать. Взгляд упал на её руку, которой она что-то писала. Кисть чуть подрагивала, а ведь раньше он этого не замечал. Не страх, а какая-то тихая усталость, которую обычно не показывают и пытаются скрыть за маской холоднокровной и превосходящей окружающих. – Я знаю, что мать тогда сказала тебе. – Вымолвил он не чтобы напомнить о прошлом, а как факт того, что знает. Не соболезнует или сочувствует, а просто принимает то, что есть на самом деле. Эти слова вырвались из него сами по себе, словно поневоле. Немного хрипло, с каким-то скрежетом в голосе. Секунда, и женские плечи резко напрягаются, спина натягивается, и она бросает на него взгляд не злости, а скрытого возмущения за то, что он лезет туда, куда ему дорога закрыта. В то пространство, где ему теперь не место, в спектр, который она не сможет с ним разделить. – Это тебя не касается. Мы подписываем документы и расходимся. Я занимаюсь работой, а ты ждёшь и не лезешь, пока я сама не позвоню и не скажу, что всё готово. Левин слышит её речь, которая вылетела из неё на чистом импульсе, пытаясь сохранить самообладание. Но он сразу увидел разницу. Сейчас – короткая, но бурная, и тогда в клубе – многословная и изящная. Максим не отвечает, не кивает, только ждёт ещё пару секунд перед тем, как Ангелина протянула ему листы и указала, куда ставить подписи. Этим утром они больше не услышали ни слова друг от друга. Единственное, так это то, что мужчина больше себе под нос, чем ей, произнёс, задерживаясь у косяка двери: «До свидания, Ангелина Юрьевна» Изосимова провела подушечками пальцев по подписям, только что оставленным его рукой, а в следующий миг отдёрнулась, словно от ожога. Вопрос «зачем он напомнил, зачем сказал» всё ещё витал в её голове. И, честно, хотелось разобраться, проанализировать, но усталость от жизни сподвигла её только лишь упасть лицом в собственные ладони, зарываясь от окружающего мира. Она не плакала, просто держала лицо, потирая глаза. – Зачем тебе это, Ангелина? – Последняя фраза, произнесенная сегодня в этом кабинете, которая так и останется вопросом, на который нельзя давать ответ. Потому что страшно, слишком сложно, чтобы после ответа продолжить существовать с прежними чувствами.