Не так

      Летний день. Тихий. Ясный. Слегка шуршали деревья в саду и тинькали птицы, но всё реже и тише. Возможно из-за приближения полудня, или их смущало происходящее в красивом деревянном доме, который соседствовал рядом с гнёздами.       Из распахнутых окон второго этажа всё громче доносились звонкие шлепки, стоны и вскрики, скрип кровати. Но кто захочет заниматься сексом, когда воздух раскалён почти до 40 градусов, и в тени ни на много меньше? Но нашлись два подмосковных кролика, которые не обращали ни на что внимание, кроме друг друга.       Считается, что в деревянном доме должно быть прохладней. Но стороннему человеку точно бы показалось, что воздух в спальне горячее, чем на улице, и всё это из-за двух раскалённых тел, а не от лучей солнца проходящего сквозь кроны и стёкла. Но «сторонних» тут не было, а участники были больше заняты друг другом, чем происходящим вокруг.       Чуть загнанно дыша, Балашиха облизал чуть пересохшие губы, чтобы поцелуи были мягче по сравнению с тем, как он двигается в любовнике. Его самый любимый партнёр выгнулся в очередной раз от толчка по простате, слегка поворачиваясь на бок, красиво изгибаясь на гладких простынях, утопая в мягкости перины, при этом нагло уходя от его ласк. Любовник упирался руками, отворачивался, отстраняя от своей влажной шеи и не давая рассматривать и трогать тело скрытое расстёгнутой рубашкой, натягивая её и пряча столько участков нежной молочной кожи, не давая разойтись фантазии.       —Паша, прекрати. Чего я не видел у тебя?       Макс надавил на правое плечо, вновь придавливая к кровати, и, толкнувшись максимально глубоко до звонкого вскрика брата, замер. Приподнявшись на коленях, затащил любовника на себя, чтобы сверху и с высоты рассмотреть запыхавшееся красное лицо с небольшими веснушками, пшеничные волосы спутались, и теперь не было ни пробора, ни чёлки, которая зачесалась назад, в данный момент отличить их было ещё более сложно. Голубые глаза были с довольно крупными зрачками, выразительные брови чуть нахмурены, губы припухли и покраснели от поцелуев.       Тяжело сглотнув, брат поёрзал, хватаясь за его руки и вздрагивая, от того как правильно в подобном положении давит член. Но всё же Павел возмущённо попытался осадить партнёра, когда чужие руки уж совсем нарушили его личные границы:       —Макс. — Подольск свёл брови, но не пытался сдвинуть руку брата, которая властно придавливала его за плечо, пока вторая распахнула, полы рубашки и гладила живот и бока, не смотря на сопротивление, сжимая иногда за «мягкие» места.       Ругаться именно сейчас ему не хотелось. Хотелось наоборот утопать в мягкости всего от кровати до любовника. Вдобавок, чувство давления и максимальная наполненность не давали передышку и не позволяли мозгу соображать из-за переполненности гормонами. Вздохнув и прикрыв глаза, рассматривал роспись над кроватью и крепление тончайшего балдахина. Максимально собравшись, пытался прикрыться, но по его рукам в прямом смысле стучали, не больно, но возмутительно. Драки ему сейчас только не хватало, но он надавил на болевые точки, вырывая шипение, и заработал болезненный укус на руке, намёк на то, что стоит разжать пальцы. Оба недовольно переглянулись. Но Балашиха продолжил делать всё по-своему.       —Красивый. — он оглядел наконец тело брата почти целиком, проводя по линии мышц, тело подтянутое, сильное, рельефное, но умеренно, есть всё и где нужно; — Вчера ты так себя не вёл. — проведя от плеч до бёдер пальцами, широким движением двинулся обратно чуть нависая и замирая пальцами на сосках, оглаживая и так напряжённые ореолы, целуя грудь там где не обхватил.       —Мы вчера были подшофе. — Подольск ухватил рубашку, натягивая на правый бок, и сжался от приятных ощущений, неосознанно запрокидывая голову, позволяя расцеловывать её и ключицы.       Макс оторвался от своего занятия, смотрел открыто и честно с кривой, но не злобной улыбкой, обычная мина, когда он сдерживает шуточки. Паша по глазам видел, что сейчас его уши услышат очередную пошлость. Вот ведь испорченный мальчишка перед ним.       —Да, вчера было хорошо. Мне нравится, когда ты сверху, объезжаешь меня как коня.       Макс поцеловал брата в губы, чуть смещаясь внутри него и начиная двигаться медленно, медленно, почти не выходя, больше покачиваясь. Поймав восторженный вздох, скользнул ниже, целуя под подбородком, дорожкой до кадыка, поднялся сначала к левому ушку, потом к правому и за него, поворачивая голову. Дёрнул ворот, открывая больше и скользя ниже по исчерченной пигментными пятнами и рубцами коже от боковой стороны шеи к краю груди, рёбрам, рукой двигаясь к бедру, которое снова становилось белым и чистым.       —Максим!       Подольск попытался вновь вывернуться, упираясь в грудь брата и дёргаясь, от чего член внутри него сначала выскользнул почти на половину, а потом вошёл сильно и глубоко, задевая по простате, и выбивая на мгновения искры из глаз. Замерев закрыл глаза, пытаясь восстановить дыхание после громкого стона и прийти в себя от волны удовольствия. И брат зараза не способствовал восстановлению, он стал покачиваться, создавая беспрерывное мягкое движение в сторону простаты, влажно целуя в шею.       Стоило открыть глаза на довольный хмык, оказалось, что с него уже почти стянули рубашку, пользуясь его возбуждённым состоянием и яркой вспышкой удовольствия. Теперь та неудобно стягивала руки в районе локтей, и он почти сам себя обездвижил. Макс улыбнулся ещё нахальней, чем обычно и поцеловал в губы, успевая отстраниться до того, как его укусят.       —Ух. Опасно. Но мне понравилось, когда ты движешься в таком положении. Классно, сделай так ещё раз. Каждый раз чувствую что с… — правильней сказать что «сгорает», но нет, не с Пашей так формулировать; — Хожу по канату над бездной. Красивый мой.       —Пиздабол. — Подольск отвернулся, закрывая глаз и притворяясь сфинксом, вот только ходуном ходила грудь и даже живот от тяжёлого возбуждённого дыхания и тихого раздражения.       —О, наш самый благовоспитанный брат вспомнил такие слова. — Макс рассмеялся и, прихватив Павла под коленями, вновь затянул его повыше на себя, заодно целуя оставленные на время без внимания ноги, поглаживая их вместе с бёдрами, а потом спуская руку на член, нежно подушечками потирая уздечку.       —С тобой только так… Мм. Мх... Ах. Макс, не издевайся.       —Я тебя люблю, а не издеваюсь. — Балашиха облизнул пальцы, вновь начиная потирать головку, параллельно скользя по всему телу, свободно рукой в любых направлениях, какое место приглянётся и покажется ему самым обделённым вниманием, собственное возбуждение уже давило, так же как и туго обхватившие стенки тела брата, но он терпел; — Ты везде такой красивый. Мне нравится всё. Я люблю в тебе всё.       —Как можно любить шрамы? — Паша даже не стал оглядывать себя и так зная и помня расположение каждого своего изъяна - что низ шеи, немного за ухом, правое плечо, часть груди и бок, почти вся спина и пятнами разного размера на руке у него ожоговые шрамы, а где нет их (но они были раньше) тёмные, немного золотистые, как и веснушки, только размерами больше, пигментные пятна.       —Потому что они часть тебя, а любить нужно целиком. — Макс провёл по щеке брата.       —Я не девушка из клуба, такими речами меня соблазнить не выйдет. Ещё в вечной любви поклянись. — Подольск закатил глаза и презрительно хмыкнул.       —Тебе почти 400, ты же должен знать о любви больше меня. — Макс навис упираясь руками в кровать и заглядывая в похолодевшие глаза, игнорируя чужой сарказм, и девушкам из клуба он призвания не шепчет, а любимому старшему брату - да; — «Грозовой перевал», «Гордость и предубеждение», а наши романтики… Где там про внешность? Красотка Китти выбрала ублюдка, пока её старшие сёстры, не отличавшиеся юностью и красотой, почти старые девы, отхватили двух богачей.       —Oh Mère de Dieu. Ещё вспомни «Нотр-Дам де Пари». Уродов никогда не любят. Ни в какие века. Все всегда прятались и…— Подольск сжал простыню руками отворачиваясь от прямого взгляда, чувствуя, как глубже задышал брат и как напрягся, значит стал злиться.       —Как ты меня бесишь. Придушил бы.       Макс запрокинул голову. Он любил Пашу, но тот иногда мог его вывести из себя. Рукоприкладство не выход, но вот каждый раз у них эта ситуация повторяется обязательно хоть раз в полгода. Когда же он уже выбьет это из брата. «Выбить» не правильно подобрано, он сейчас вытрахает тому душу и мозг и соберёт правильно, хотя бы на время.       —Ладно. Я докажу как сильно я тебя люблю. А если ты будешь мне сопротивляться, то только усугубишь ситуацию.       Паша, ждал вспышки чужого гнева в виде боли, но всё же удивился чужим действиям, в последний момент обхватил брата ногами, сжимая, пытаясь ухватиться, умерить пыл и затормозить, так как руками было несподручно. Его подняли за талию, выгибая над кроватью, и сам Макс приподнялся на коленях начиная входить в него резко сильно с большой амплитудой. Подольск запрокинул голову, упираясь темечком в перину, и закатил глаза. Чуть больно и до ужаса приятно. Его брали как грязную шлюху, он сам так не любит, зато его любовник в восторге от такого. Он схватил брата за ноги, царапая над коленями, но Максим этого не замечал.       —А! Аа! Ах! Макс! Макс! Не надо! Нет! Аа! Ммм! Ах! Да! То есть нет… Ах. А!       Балашиха закусил губу, он чувствовал, как дрожит не только брат, но и он сам, мышцы начинали приятно поднывать от нагрузки, но от этого становилось только слаще. Перехватив удобней, левой рукой размахнулся и припечатал по бедру. Паша вскрикнул и вскинулся, пытаясь посмотреть на него возмущённо. Но он его слишком резко отпустил, наваливаясь сверху почти сгибая пополам и вновь шлёпнул по левой ягодице, целуя только правую сторону тела, проходясь языком по каждому старому рубцу, пока над левой измывался, царапая, щипая, шлёпая.       Удовольствие и боль смешивались. Странный калейдоскоп, всё снова не так как надо. Подольск не мог уже терпеть, и так его возбуждение было мучительным.       —Макс! Макс! Ах. Ум. Умх. Мхх. Ах. Ха. Ма-ааа-акс!       Оргазм был неожиданностью, которая выбила Пашу из калии. Всё слишком резко оборвалось и напряжение, и движение, и даже вес партнёра пропал. Он потерялся в ощущениях собственного тела, ещё и солнце, вошедшее в зенит, освещало его спальню очень сильно, не давая фокусироваться на размывающихся предметах, слепило. Но в негу он не провалился, его сдёрнули с кровати, заставляя подняться на ноги.       Пусть он и старше, но сейчас стоять самостоятельно не мог, и был как кукла в руках брата. Который нагнул его над тумбочкой, хорошенько припечатывав всей ладонью по ягодицам. Заломив левую руку давил на спину заставляя прогибаться и резко входил, не часто, но сильно и глубоко. А через несколько минут потянули за обе руки, почти выкручивая, вырывая крики и мольбы, ускоряясь до ощущения беспрерывности.       Адекватное восприятие вернулось неохотно, так же как и контроль над телом, только когда его во всю трахали, насаживая до упора перестав играться со стимулами. Оба были напряжёнными, взвинченными, но Паша чувствовал себя слишком неготовым к такой силе ни телом, которое его предавало и плыло в блаженном удовольствии, а, по крайней мере, морально. Он был готов принимать, но не подчиняться. Его заставили упираться в тумбочку, прогнуть спину уже не скрытую рубашкой.       Балашиха целовал основание шеи, обводя языком каждый след прошлого. Поглаживая одной рукой пока второй ласково надрачивал при этом в противовес размашисто и интенсивно входя до звонкого шлепка. Хорошо, что они сейчас в частном доме, и никто не услышит их, а то пред соседями было бы слишком неудобно. И давно бы вызвали ментов на эти крики и мольбы о пощаде.       Потянув брата за плечо, прижимая к себе, провёл по влажной груди до низа живота, пару раз проведя мощно по сочащемуся смазкой члену, прихватил за мошонку, прикусывая одновременно плечо, дожидаясь, когда взгляд станет чуть ясней от лёгкой боли и обратится на него.       —Паша ты такой красивый. Стройный, атлетичный. Ровная спина, гордая осанка. Красивый разворот плеч, сильные руки. Длинные ноги, округлая задница. Чего тебе не нравится? Даже твои веснушки это прелесть. Тебя даже солнце любит.       Паша зажмурился. Глаза слегка намокли и золотые ресницы стали объединяться под тяжестью влаги. Макс ухватил поперёк живота, обнимая и прижимая к себе, чувствуя, как влажная кожа прилипает, он чуть замедлился, но оставаясь таким же резким и стремительным. Он еле сдерживал свой оргазм, и, поцеловав в шею слева до засоса, поднял руку, стёр солёные капли, слизывая их с большого пальца. Его брат выглядел как ангел, да и характер один из лучших в их семье, обкусанные губы, яркий румянец, поплывший взгляд. Повернув голову любовника за подбородок поцеловал, зачёсывая чужие волосы мягкие прямые, сейчас очень взъерошенные. Подольск вдохнул и задержал дыхание, сильнее подаваясь навстречу брату, и позволил себя поцеловать. Долгожданный оргазм, но только понадеялся на нежность, как удовольствие остудила очередная грубость, его нагло толкнули в сторону кровати. Он что тряпичная кукла?       Паша отдышался и пережил судороги удовольствия, сворачиваясь на кровати, а после приподнялся на локтях, оборачиваясь и наблюдая за тем, как Балашиха нагло обтирает испачканную руку снятой с него рубашкой. Возмущение в нём с новой силой закипело.       —Макс!       —У тебя есть силы на недовольство? Я вот ещё не кончил, а раз ты такой активный, значит, ты мне поможешь с ним разобраться. — Балашиха улыбнулся, проводя по своему всё ещё стоящему члену, в золотых лучах за спиной он бы выглядел по-ангельски, если бы не ситуация.       —Макс, хватит! Я устал.       Паша перевернулся на спину, упираясь в живот брата ступней и нахмурился. Его сил не хватит сейчас на полноценное противостояние. А тело в отличие от мозга было настолько расслабленным после ощущения чужой силы, что было готово на всё. Не зря говорят «Нет врага страшнее, чем ты сам».       —Ути, какие мы грозные. Иди ко мне.       —Ты… Ммм. Ui, tu es la fille de Satan!       —Ну, я - филиал Ада. Благодарю за комплимент. Du bist so wunderbar.       Макс опустился на кровать, подтягивая к себе удобней, но в него упирались всеми конечностями, перехватывали его руки, до боли нажимая на чувствительные точки. Балашиха терпел, это противостояние заводило, если бы были совсем против, он бы уже схлопотал, как минимум, вывих.       —Как крапива ведь. Паша, я хочу тебя. — шепнув брату на ухо, потянул зубами за мочку, за что ему прилетело в плечо и ответный укус оставили на шее.       —Ахшш. Мм. Можешь пометить меня ещё раз, меня это заводит.       —Не надо, прошу. Я устал. — Подольск нахмурился сильнее, стараясь уйти от продолжения связи, но сегодня точно был не его день.       —Тц. Ты сам меня завёл. — Макс дёрнул за ноги, расталкивая их, оглядывая уже не закрывающийся сфинктер, который пульсировал, он ощутил фантомную хватку этих сильных мышц на своём члене и почти застонал в голос; — Можешь меня приласкать иначе. На твоё усмотрение.       —Макс! Ты… Я не согласен ни на что. — Подольск скрестил руки и попытался сжать ноги, но в ответ лишь смеялись.       —Понял, понял. Задобрю. Минутку.       Балашиха фыркнул и опустился на шёлковый ковёр, который был под кроватью и подтянул брата за бёдра к краю. Крепко держа их, поцеловал в сухожилие паха.       —Макс! Ммм. Ах. Ах. Ммм.       —Извинюсь пред твоей задницей за плохое поведение. — Балашиха поцеловал названное, задевая специально зубами, а потом сплюнул на сфинктер, размазывая смесь слюны и смазки протолкнул пальцы, но не глубоко, дразня чувствительный вход, сильнее растянув, коснулся языком.       —А передо мной не хочешь? — Паша закрыл лицо ладонями.       —Не хочу и не буду, пока не исправишься. — Макс усмехнулся, зная как брат любит, но смущается подобного и не удержался вновь припечатал, обновляя красный след, за что его ощутимо пнули, чуть не повалив, но он вовремя ухватился за кровать; — Полегче, Павлуш. И вот эту жопку я люблю, принимает моего малыша целиком и всегда сжимается в нужный момент.       —Ну, Макс! Ммм. Боже! — Подольск выгнулся на кровати, комкая постельное бельё, когда языком прошлись по члену, пока пальцы вошли глубже, надавливая на простату.       —Можешь продолжать меня так называть, херувимчик.       —Ты… Мордовиля, вечно какую-то дурость скажешь. Божедурье!       —Ерохвость поменьше, Павлуш.       Макс не слушал дальнейшие упрёки, оставив пару засосав небольших и не слишком болезненных вобрал член в рот, проталкивая вовнутрь брата четыре пальца, которые двигались слишком легко после почти целого часа беспрерывного секса. Паша как бы не возмущался вообще, и в особенности по поводу таких ласк, обмяк и сам подталкивал, обхватив ногами и положив руку на голову, не менее нагло и жёстко направляя. Долго одному терпеть, а второму стараться не пришлось. Подольск отпустил брата, наслаждаясь уже четвёртым оргазмом за их «утро».       —Сладкий ты мой. — Макс проглотил сперму, которую без предупреждения спустили в ему в рот, но он мог и предугадать это, но не стал сопротивляться, ему нравилось смотреть на реакцию любимого партнёра.       —Целовать не буду.       Подольск упёрся ладонью в подбородок, поднявшегося и забирающегося на него, брата, не давая нависнуть над собой, хмуро глядя, из под вновь опустившейся, чёлки. Но уже не напрягался целиком, больше для вида упрямясь.       —Сам же меня насадил, в глотку драл, а теперь возмущается. — Макс усмехнулся, щипнув под ягодицей.       —Ай. Да, прости, не следовало так делать. — Паша сел, подаваясь любовнику, его ласково гладили по всему телу, он уже не возражал, так как устал, ситуация требует скорейшего разрешения, поэтому и действия стоило бы подкорректировать; — Я извинюсь. — он обхватил чужой член, начиная надрачивать уверено и широко, целуя по шее и обводя языком узоры тату на ключице и ниже.       —Ммм. Позже. Раздвигай ноги, Павел Михайлович. — Макс отстранил брата, конечно ручная работа тоже хороша, но нужно закрепить материал и поговорить после.       —Тц. Максим Михайлович, постыдились бы такое у брата просить.       —У меня нет ни стыда, ни совести, я весь в отца.       —Хахаххахах. — Подольск засмеялся, обнимая партнёра за шею, а потом отстранился и устроился посередине, откидываясь на подушки, он капитулирует.       Максим понаблюдал, как развалился на подушках и смятых простынях любимый человек. Они вернулись к миссионерской с которой всё и начиналось в это утро. Пару раз понаклоняв голову, разминая шею, подполз на четвереньках, нависая и оглядывая, наконец, целиком. Кончиками пальцев попытался нарисовать максимально чёткую границу всех ожогов объединяя и большие и маленькие. Паша сжал простыню, но не стал останавливать, но вздохнул более явно и недовольно.       —Больно?       —Знаешь же, что нет. Вставишь уже, наконец.       —Как я люблю, когда вся спесь с тебя слетает ты говоришь прямо и даже грубо. Но вот лично я хочу догги. Поднимая задницу, хочу брать тебя жестко.       Подольск поморщился и повернулся, он то эту позу не любил, не расслабишься. Ему отвесили шлепок с двух рук. Вскрикнув, заехал пяткой по боку и обернулся.       —Сейчас руками работать будешь.       —Не удержался, классный зад. — Макс похабно облизнулся, поглаживая по спине, спускаясь по бёдрам к ногам и вновь верх, вычерчивая странную петлю Мебиуса; — Хочешь фистинг?       —Божедурье… Я тебе больше не дам. Сам себе мастурбировать будешь. — Паша приподнялся на руках, почти садясь, но на его спину надавили, стискивая бедро пальцами, а потом касаясь члена, который слишком быстро отозвался на ласку; —Макс! Прекрати мять мою попу, она от твоей не отличается.       —Не-а, отличается, потом сравнишь.       Спину ожоги захватывали сильнее ,почти целиком. И Паша уткнулся лбом в скрещенные запястья, когда, перестав уделять время его белым ягодицам, всё внимание рук и губ перешло на повреждённое место. Макс навис над ним и зашёл плавно, без обещанной жесткости, или он имел в виду моральную. Паша обнял подушку, прикусывая её, давая снова и снова изучать себя и кончиками пальцев объединять шрамы в рисунки и символы. Долго брат не продержался, и так сдерживался уже довольно длительное время, и прогнувшись в спине закончил, наваливаясь сверху, оставляя засос на холке.       —Это месть за финал в рот. — Паша тоже получил свой оргазм, но уже почти сухой, зато внутри разлилось тепло и не только из-за члена.       —Ну, просто, было очень хорошо. — Макс перелёг на кровать, поглаживая по левому боку и целуя спину, докуда дотягивался без напряга.       —Неужели я лучше всех твоих подруг? — Паша приподнялся на локтях, вытягивая ноги, свободно вздыхая, повторяя уже заезженный вопрос, до сих пор немного не веря странному вкусу золотого мальчика.       —Безумно прекрасен, ты лучше и парней и подруг. — Макс устроился вальяжней и нашёл простыню, заменяющую летом одеяло, прикрывая их мокрые, грязные, пропахшие друг другом тела.       —Странные у тебя вкусы. Пошли мыться. — Паша попытался подняться, но на его поясницу надавили.       —Чуть позже. — Макс не позволит сейчас уйти любимому, ни когда они так близки.       Паша повернулся к нему, ложась на здоровый бок. Теперь в лучах солнца за спиной брата можно рассмотреть, уже давно изученные, следы пожара. Подольск долго смотрел ему в глаза, вздрагивая от прикосновений, а потом закинул руку и доверчиво прижался. Его не оттолкнут, его принимают вот такого не идеального.       

***

      Для Павла день и утро сегодня не существовали. Можно сказать, что целых двое суток или неправильные одни сутки просто выпали, исчезли, а лучше исказились мороком. Вчерашний вечер с братом и бренди, потом такая же совместная ночь, сон почти до полудня, а в полуденной тишине лета снова секс, хотя он лично даже глаз открыть не успел, как почувствовал чужую бодрость, потом ванна и снова сон. И теперь его бодрствование пришлось, на вечер. Хотя в такую жару часто жизнь начинается после пяти.       После освежающего душа, он в одной свободной рубашке, так как в своём доме ему некого стесняться, и тапочках спустился вниз, где звучал старинный граммофон ведущий иглой по такой же давней пластинке. В открытую коленку ткнулся носом его ризеншнауцер, о котором позабыли с ночи. Пёс ходил кругами, подсовывал голову под руку, и получал поглаживания от длинных пальцев, которые зарывались в его чуть жёсткую упругую шерсть. Прекрасное продолжение дня, если бы не «но». Снова всё не так.       —Это что жаренная картошка?       Ну, хоть чай стоял, и он смог промочить пересохшее горло. Смотря на сковороду на подставке, возмущённо, как священник на чужой идол в своём храме.       —Ага. — Балашиха наоборот надел только тонкие штаны от пижамы, щеголяя мускулистым телом в тату и прохаживался по хозяйски по всему дому, иногда только под недовольное ворчание четвероногого охранника; — Жареная, хрустящая.       —Ты её привёз вчера вместе с остальными продуктами?       —Ага, и спрятал. Как можно не любить картошку, Паша. Попробуй, это моё коронное блюдо.       —Боже. Пока её не привезли тоже ели нормально. Щи да каша пища наша. Тц. И твоё коронное блюдо вроде как было другим, ты совсем обленился, прокрастинатор.       —Опять ты меня обижаешь, Пава.       Паша вздохнул, потрепав пса, сел за чайный столик, игнорируя прозвище. Посредине антикварного столярного изделия, застеленного постельно-салатовой с вышивкой скатертью, на деревянной подставке, стоял объект его наивысшего кулинарного возмущения - высокая сковорода с жареной картошкой с салом. Благо рядом умастилась тарелка зелёного салата и немного отварных яиц. Брат не стал накрываться в столовой, устроив камерную вариацию завтрака–ужина в приятной темноте большой гостиной у панорамного окна на веранду с видом на цветик. Тоже плюс, тут ещё и прохладней.       —Как ты любишь с сырым желтком.       Ловким ударом расколов скорлупу, Макс срезал верхушку яйца, и на подставке, вместе с ложечкой передал брату, который слегка придерживая за немного горячую скорлупу, стал выедать содержимое, пока не рассмеялся.       —А ты предпочитаешь в крутую, как я помню.       —Да. — Макс сел напротив накалывая картофелину на вилку завершая всё куском обжаренного сала.       —Ты переварил их. — Паша показал на полностью твёрдый желток.       —Я и не говорил что гуру в готовке. Но в картошке уверен. — Балашиха недовольно фыркнул, кончики ушей даже слегка покраснели, он хорош только в том, что ему нравится, и не любит когда указывают на промахи, но в этот раз потерпит.       Повернув вилку в сторону старшего, Макс подмигнул. Подольск оставил яйцо и, наклонившись, съел предложенное. Корочка не только золотистая, но и хрустящая, в меру солоно. И вкус приятный, по крайне мере имеется.       —Удовлетворительно. Можешь дальше меня кормить.       Открыв рот приподнял брови, тихо посмеиваясь. Макс и не возражал, чередуя порции для себя и для брата. Паша вяло пережёвывал, смотря в окно и расслаблялся, его кормили, пёс ворча лежал в ногах, из-за того что ему сегодня мало внимания уделили, свет золотистый заливал весь его сад, а вечер будет таким же как утро в крепких объятьях любовника. В такие моменты всё равно на то, что было, будет, потому что есть это спокойное и умиротворяющее мгновение их долгой жизни.