Лавандовый чай

      Тогда лето уже сорвало свой второй месяц с календаря. Жарко зацветал вечер. Рыжее солнце ещё только-только ступило на трамплин к горизонту, а воздух — щекочущий ноздри запахом раскалённой черепицы и морской соли — игриво перебирал прядки твоих волос и длинный сарафан в пол.       Ты приехала сюда по глупости. Неожиданный звонок, прекрасный голос в трубке, необязательное задание и городок у моря, где могло случиться чудо. Всего пара минут в голове — и надежда, вещи уже мчатся аккуратной стопкой в чемодан. Наивность такая, глупость девчачья, как же ты могла так легко повестись?       Его зовут Сатору Годжо — мужчина такой, что заблудиться среди четырёх стен несложно. Берегом бескрайних глаз и улыбкой до дрожи в пальцах спокойных снов лишил тебя уже давно. Ещё смешной такой, забавный — видит всё, знает, но вечно вид делает, что не замечает, отрицает ловко.       На песок садишься, сумку кидаешь рядом.       И в чём же тогда смысл?       Летела первым рейсом, дела все бросила, подругам отзвониться не успела, а приехала — откат. Сам решил всё сделать — важный ведь — а ты: иди у моря погуляй, говорят, там классно. «Красиво очень по вечерам» насмешкой звучало жуткой.       — А я ведь говорил, что понравится, — сказал, появившись вдруг из ниоткуда. В руке у Годжо была бутылка чая. Цвета не зелёного — лавандового. Твой любимый, кажется.       — И каким же образом ты это понял?       — По лицу увидел, что нравится.       Он садится рядом, но так же бесшумно уже не получается — песок шипит, ругается, злится, видимо, тоже — тоже хочет влепить по лицу красавчику, не уважающему чужое время. А может, в тебе обида иная голос давить перестала. Кто же знает?       — Теряешь навык, видимо, — отвечаешь с лёгким сарказмом, шутя. Закат и вправду нравится, ничего не скажешь, но уступать в словах-волнах хочется меньше.       — Какая обманщица мне попалась, — смеётся, — и вот как с тобой работать? — Годжо ставит бутылку прямо между вами.       — Тебе под стать, не находишь?       На бутылку смотришь нежно. Мягкий цвет лаванды всегда напоминает тебе детство, время тихое-тихое и поля, цветущие прямо в окнах спальни. Часто вернуться хочешь в края родные. Но как, если цветы выжгли огнём страшным? А окна так и остались сотнями осколков на паркете и следами чьей-то крови?       Ты тянешься, и пальцы твои — бледные, с тонкими и едва заметными шрамами — почти касаются прозрачного стекла, но Годжо мягко перехватывает запястье, прежде чем ты успеваешь сомкнуть ладонь.       — Ай-яй-яй, — качает головой и, в интонации тебе уже давно привычной, продолжает: — А это моё.       Рука падает, чувствуешь, как песок под ладонями нагревается от твоего же тепла, — странное ощущение, неловкое, неправильное, как будто. Хочется пальцы поглубже зарыть и спрятаться. Губы сами произносят:       — Врёшь.       — А ты докажи, — опять улыбается, берёт бутылку в руки, круть-пшик — и готово. К губам своим подносит горлышко. Играет мерзавец на чувствах твоих! И пьёт не лучше — жадно, глотками большими. За шеей его следишь, и глаза закатить от чужой наглости хочется.       — Вот всегда ты так, шутник…       — По-другому не интересно.       Годжо поворачивает голову набок и взглядом острым упирается в твои глаза. Через очки даже видишь ясно. У тебя дрожь бежит между лопаток — отпереть все засовы вдруг хочется, со скалы броситься в воду, на солнце смотреть безжалостно долго — только бы прекратить пялиться на порок свой нещадный.       А Годжо это понимает, кажется, — запятнан ведь тоже, порочный. Секунд нескольких хватает — аккуратные пальцы мужские касаются нежной кожи твоего подбородка. Это как нарисовать палкой черту на песке — волной сотрётся сразу.       Вот и тут так же получается — губы к губам, черта исчезает. Дыхание с привкусом чая, а кожа губ — лаванды.