Сбегать и говорить.

Сентябрьская жара в Калифорнии почти убийственная, сегодня пасмурно, и облака, закрывающие собой небо, создают вакуум, полный горячего воздуха. Кими привык к такой погоде, потому что в Италии это было обычной практикой в середине июля, и всё же он выдохся. Тяжёлая сумка на плече уже, кажется, вычертила лямкой на открытой коже татуировку из красных полос. Андреа всё крутил в руках план кампуса, пытаясь сообразить, с какой стороны его общежитие. Внезапно откуда-то сбоку послышался грохот и хруст, а потом чьё-то огорчённое ойканье. — Чёрт, наушники. — Возвестил незнакомый голос. Антоннели склонил голову и увидел, что прямо к его ноге по гладкому асфальту проскользил белый, сломанный пополам кейс. Чуть поодаль сидел парень, рассматривавший разбитую гарнитуру и, кажется, совершенно не замечавший ободранное колено. — Достаточно неуклюже, не считаешь? — Андреа скинул сумку на землю и подошёл помочь. На него посмотрели в ответ. Парень встал, отряхнулся и неловко поблагодарил, предлагая помочь чем-нибудь в ответ. Итальянец в силу своей самодостаточности сначала заотказывался, но, закинув свой груз назад на плечо, принял конструктивное решение о том, что гордость постоит в сторонке, пока ему помогают не сломаться пополам под весом шмоток. И о чудо — Всевышний прислал в подмогу не просто спотыкающегося парня, а самого натурального соседа, который живёт в одной комнате с Антоннели и может уверенно проводить его в нужное место, прежде чем тот двинет коней от жары. Олливер, как он представился, оказался самым настоящим джентльменом: не дожидаясь отказа, подхватил один из чемоданов и, указывая направление, потянул за собой. Воздух в общаге был переполнен разными сгустками запахов — от духов до пиццы, комнаты уже шумели от только что приехавших студентов. Само здание не отличалось от других. Светлые стены, отдельные ветвящиеся коридоры, двери в блоки, их, к слову, была почти сразу сбоку от лифта. Антоннели не слишком увлекался интерьером, ему было интересно разглядывать нового знакомого. Тот был выше на голову, если не на две, с явным британским говором и большими карими глазами. Одетый просто, по-летнему. Его походка была уверенной, кажется, он умел очаровывать и держать подбородок высоко. Это занимательно. Берман толкнул деревянную, хотя нет, почти полую дверь из фанеры, которая по звуку могла сломаться от одного неверного взгляда, и их взору открылся вид на блок. Просторная общая гостиная с маленькой кухней и ещё три двери: две слева, одна справа. Стандартное жилище. Кими услужливо провели в его комнату, которая почему-то неудивительно оказалась общей с Олливером. Да, действительно удача — так сразу познакомиться с соседом. Оказался адекватный парень вроде как. — Ну так и живём. — За короткое время Берман как из пулемёта успел рассказать и провести лекцию о самых важных аспектах данного пристанища, так словно сам не заселился только вчера утром. — А в той комнате кто? — указал Андреа на комнату с другой стороны, осматривая помещение по новой. — Лоусон и Бартолетто, наши сокурсники, сходи познакомься, если хочешь. — И вот тут-то у него глаза загорелись. Фамилия Лоусон была ему знакома. Действительно, за ноутом сидел человек, чью белую макушку Кими узнает с космоса. После одного подзатыльника, недовольного «эээ» и в конце громкого смеха они пожали руки. Раньше ребята учились в параллели, иногда общались на чужих вписках, и как-то так вышло, что даже не знали о поступлении на один факультет. Чего ещё может желать студент, уехавший далеко от дома? Адекватные соседи, хороший ремонт, стипендия и возможно друг под боком. Очень быстро комната приобрела свою атмосферу, ребята поймали общий настрой и утрамбовали все свои привычки так, что без колебаний могли бы прожить вместе до конца жизни. А потом случилось посвящение... ☆☆☆☆ Горячие губы на шее, спускающиеся ниже и ниже, отдавались вибрацией по всему телу. Кими чувствовал, что пьяный мозг выключается под этим напором, и он просто подавался навстречу. Ощущения становились неумолимыми, Берман касался везде и сразу, так словно собирался выучить каждый сантиметр чужого тела. Андреа, сидя на коленях парня, чувствовал чужое возбуждение, и это сводило с ума окончательно. Срывало все пломбы, стоп- и моральные принципы. Когда Берман вошёл, все мысли растворились, утонули в алкоголе, дофамине и, может, окситоцине. Ему не осталось ничего, кроме возможности повторять одно и то же имя, попеременно переходя на итальянский в попытках вымолвить хоть слово. ☆☆☆☆ Поутру ему показалось, что волосы на голове либо выпали, либо поседели, потому что оказаться в чужих объятиях с кусками прошедшего вечера и дикой болью в пояснице явно не было в его планах. Олливер ещё спал, крепко, и Андреа просто взмолился, чтобы тот ничего не вспомнил. Хотя, прогоняя через себя мысль о том, сколько смогла в себя влить эта британская машина, вчерашнее ему почудилось сном, и именно так Антоннели решил всё исправить. Не можешь изменить произошедший инцидент — просто испорть отношения с человеком, чтобы он не смог у тебя уточнить, где сон, а где явь. Железная логика, не так ли? Отчаянные времена требуют отчаянных мер, а мозг Кими требовал исправить ситуацию как можно скорее. Этим же утром разразился страшный скандал. Олли, судя по удивлённым глазам, ничего не понял, но когда Андреа начал выдумывать на ходу и кидаться с оскорблениями, якобы тот вчера базарил кучеряво, британец молчать не стал. Кими почувствовал огромное разочарование, которое нельзя было описать словами, в момент громко брошенной фразы «Уходи в другую комнату» и такого хлопка тонкой двери, что стены задрожали, отдаваясь вибрацией. И он действительно ушёл. К Лиаму. Уже вечером его многочисленные вещи покоились на других полках, пока Андреа разбирал остатки под возгласы нового соседа о том, какой Берман придурок. С одной стороны, Кими был рад, что его план по развалу их только возникшего общения удался, а с другой — ощущал обиду, потому как Оливер не остановил его, когда он паковал только разложенные вещи после заезда. Однако так было правильно. Ночь после посвящения была пьяной ошибкой, которую он допустил в состоянии аффекта, так быть не должно. Спать с новым знакомым не просто тупо, бессмысленно глупо! Тем более когда это парень. Антоннели всегда нравились девочки! И одна ночь ничего не должна была изменить. После этого весь поток, а может и университет, знал, что оставлять их одних опасно, потому что это неизбежно оканчивалось криками и побоями. Кажется, британец до глубины костей возненавидел этого выскочку! Никто точно не знал, с чего завязался конфликт, да и вряд ли когда-нибудь узнает, ведь ящик егермейстера не проходит бесследно: к утру не каждый мог бы вспомнить своё имя, не то что чей-то скандал. А скандала не было, был секс. Но это уже и не играет особой роли. Теперь у Андреа появился особый ненавистник, соперник во всём. Олливер одно время пытался говорить с Кими, когда остыл, но тот становился колючим как ёж. И попытки остались брошены на середине практики. ☆☆☆☆☆ Раздевалка привычно гудела. Кто-то обсуждал предстоящий на следующей неделе, кто-то шутил, кто-то говорил о том, с кем завтра планирует развлекаться. А кто-то был Олливером Берманом. Британец одно время сверлил взглядом, а затем встрявал с очередной колкостью, будто если она не состоится, то баланс вселенной сместится в хаос. Это было так же естественно, как смена времён года. Стабильно, ясно и однозначно. Всё усложнялось тем, что они были сокомандниками в местном лакросс-клубе. Это было бременем для всей команды, однако стоило сказать спасибо, что уже после первой игры Берман переквалифицировался в голкипера. По его словам, он больше не мог выносить позора от совместной игры с этим эмоциональным овощем, не способным уступить пространство для командного слайда. — Ещё слово — ты до конца жизни будешь питаться через трубочку и вместо клюшки дай бог костыль держать сможешь. — Угрозы, угрозы, угрозы и ещё угрозы, но уже в квадрате. В этот раз Олливер «похвалил» скорость Кими и уточнил, что если бы у него реакция была хоть в толику такой же быстрой, кто знает, может, он и мог забивать в раз чаще. А ещё от его смеха закладывало уши. Хотелось выбить ему зубы. Или поцеловать. На это хотелось злиться ещё больше. Поэтому, не доставляя удовольствия ответить, Кими исчез за дверью раздевалки. Чёртов Берман. Больной придурок. Холодный ветер опускался предупреждением на кампус. Вот-вот нежный, ещё тёплый октябрь сменится холодом ноября, прокажающим каждую клетку тела. Он закутался чуть глубже в куртку и поспешил к общежитию. ☆☆☆☆ Окна в столовой свистели, потому что, скорее всего, были плохо установлены. За окном бушевал ветер, ливень, временами сверкали разряды молний, и молодым людям даже представлять не хотелось, насколько там холодно. Сидеть здесь и ковырять пасту было куда приятнее, тем более в тёплой компании. Ну почти. Стул скрипнул, и напротив опустилась знакомая высокая фигура. Кими вздохнул, разом преодолевая все стадии принятия, минутно тормозя на гневе. Лиам застыл с вилкой у рта, он недовольно зыркнул на нового компаньона, рядом с которым тут же присел Арвид, и блондин тут же потерял интерес к страстям друга. Антоннели думал только о том, как бы побыстрее часы отсчитали звонок, чтобы это не выглядело так, словно он сбегает. Ну конечно, Берман снова заговорил: — Итальянские корни не отпускают? Паста так очевидно. — хохотнул он. — Это расизм, тупой ты самаритянин. — тут же огрызнулся он, отодвигаясь от стола, уже собираясь уйти. — Не прошёл первый тест на человечность, в утиль. 1:1, сучки. Берман остался сидеть с недовольным лицом, таким, будто ему на голову суп надели. И Андреа не мог не посмеяться. Британец очаровательно щурился, и это цепляло. Кажется, для Кими эти короткие сцепления становились наркотиком — неуловимым, тонким и важным как кислород. ☆☆☆☆ Лиам заметил первым, что все брошенные слова — сплошной пафос. Потому что нельзя не заметить изменения в поведении того, с кем живёшь каждый день. Итальянец терялся после каждого такого обмена слов, становился несобранным, почти подменённым. Если только он слышал фразу «Берман будет там», сразу соглашался идти, неважно в каком направлении. Сам заявлял, что хочет посмотреть, вдруг умник выкинет на этот раз какую-нибудь лажу, и сам же пытался убедить себя в правдивости своих слов. А на деле прихорашивался почти на автомате, словно девчонка на первое свидание. Он 100 раз упоминал и высмеивал одно и то же действие Олливера по кругу. Но что мог сделать Лоусон? Принять, что стал карманным психологом. Это и делают настоящие друзья. Не спрашивают лишнего. Все бы и плыло по той грани ненависти, которая казалась правильной. Единственный легальный способ быть рядом и не ломаться. Но у судьбы другие варианты, а у пары зелёных в кармане Шарля от Лиама их еще больше. Все ради одного простого, но опасного толчка. ☆☆☆☆ Двор перед кампусом ещё спал. Не было юношеских голосов, шума музыки или нытья протяжного звонка, оповещающего о начале пары. Молоко тумана разливалось на фоне рассветного неба, окучивая собой всю территорию. И всё же кто-то нарушал блаженную тишину, стоя у жёлтого транспорта с крупным названием университета с боку. — Терпеть не могу Олливера Бермана! — парень поправил сумку на плече и, оперевшись на капот автобуса, продолжил распинаться другу дальше. — Ну ты посмотри на него, как можно быть настолько заносчивым! Наглым, душным и… — Красивым? — дополнил блондин, пока собеседник набирал воздух в лёгкие, чтобы продолжить тираду. Тот аж на секунду подавился. — Чёрт, Лиам, нет! Точнее, я не это хотел сказать, я не отрицаю, но это не то слово! — Кими, признай уже. — Лоусон стоял, потягивая уже остывший кофе из бумажного стаканчика. — Ты же без ума от него! Итальянец залился краской, и было не слишком ясно — от злости ли, он качнул головой так, чтобы откинуть непослушные кудри в сторону от глаз. — Да, Антоннели, признай уже. — Голос сзади заставил вздрогнуть. По закону плохого кино было очевидно, кто стоит за юношей. Андреа развернулся. Смерил пришедшего строгим взглядом и фыркнул. — Отвали, Берман. — а после под хохот Лиама двинулся в сторону открытой двери, сбивая по пути стоящего британца. Их автобус на экскурсию должен был отправиться в полшестого утра, но чуть подзадержался, и на протяжении целого получаса, пока прибывали остальные учащиеся, Кими ощущал давящий взгляд сзади. Сам он сел через три ряда от своего неприятеля. Тогда, под год назад, единственным правильным решением ему показалось отстраниться, и по сей день он навязывал себе и остальным вокруг, что до трясучки ненавидит злосчастного Олливера Бермана, а сам каждый день влюблялся всё сильнее. Эта поездка, как и сотня остальных, должна была пройти спокойно, потому что он всегда садился далеко: рядом с Габриэлем или Лиамом, иногда со старшаками, но никогда — с ним. — Кими, будь другом, пересядь, тут Франко на заднеке укачивает. — вежливо попросил Шарль со средних сидений, обеспокоенно смотрящий на уже зелёного аргентинца. Кажется, ему стоило бы запомнить уже, что прежде чем говорить «да», стоит осмотреть перспективу под микроскопом. Ведь только сейчас, усаживаясь сбоку Бермана, он не мог думать о решениях, которые привели его жизнь к этому конкретному моменту. Олливер молчал, необычно долго для него. И Антоннели подумал, что удача улыбнулась ему впервые в жизни. За окном сменялись деревья, редкие постройки, иногда водоёмы. Перед глазами начало подплывать уже через полчаса, потому что ранний подъём всегда был из неприятных. Он сам не ощутил момента, как медленно отключился, склоняя голову к чему-то мягкому и тёплому. ☆☆☆☆ Автобус плавно качнулся, замирая на парковке гостиницы ближе к вечеру. Лиам потянулся на своём кресле, отлипая от плеча Арвида, который сквозь сон что-то недовольно забурчал. Лоусон обернулся, проверяя, на месте ли конец автобуса или хвост оторвался под натиском очередного скандала. То, что он увидел, не поддавалось человеческой логике, он потёр глаза три раза, прежде чем смог что-то выдавить. — Арвид! Посмотри на это. Там наши извечные соперники спят. — Француз недовольно потянулся в ответ, встал, запустил руку в волосы и окаменел. Итальянец сидел, опираясь на плечо своего объекта ненависти, пока тот в ответ склонился головой к его виску и мирно сопел. Кто-то уже доставал телефон, чтобы щёлкнуть, кто-то вроде Ландо хихикал, собирая деньги, поставленные на этих двоих, кто-то просто молча покидал автобус, но главное, что этим было, по всему прочему, замечательно. А потом Андреа вздрогнул, открыл один глаз, второй и вскочил с места, разрушая созданную вокруг них сказку одним махом руки. Антоннели вылетел из автобуса быстрее пули, пока британец только просыпался. ☆☆☆☆ Разбирая вещи, в кармане куртки Кими нашёл смятую записку. «Я помню ту ночь, ты не дал мне поговорить с собой ни разу. Разблокируй. О.Б.» За окном была тишина, нарушаемая только хрустом веток, или, может, это было не за окном, а внутри Кими, где-то там рушилась с трудом построенная ложь. Конечно, он разблокировал Олливера. Неизвестно, с какими намерениями тот оставил записку. Шантаж, издевательство или самый маловероятный вариант — просто поговорить. Как бы Андреа ни надеялся на такой исход, по закону вероятности должны были быть первые два варианта. Они логичны, они правильны. Так считал его консервативный мозг. Дверь в комнату Бермана была не заперта, его сосед куда-то испарился, видимо, вышел погулять не по своей воле. Итальянец скользнул внутрь после того, как отбил три стука по двери и услышал «войдите». Голос показался странным, не едким и не заносчивым, что-то в нём было не так. Петля скрипнула, и Антоннели невольно сморщился от противности этого звука. Олливер подошёл, чтобы прикрыть за ним дверь. Они молчали какое-то время. — Ни привет, ни здрасти, где твои хвалёные британские манеры? — Кими отпустил шутку, чтобы хоть как-то сбавить серьёзность всей ситуации. Это не слишком помогло. Выражение лица оппонента осталось холодным, можно сказать, непроницаемым. Таким взглядом Берман не смотрел никогда. Кадык невольно дёрнулся, когда Кими сглотнул. Было жутко неуютно под этим надзором, но он по первому же жесту хозяина комнаты прошёл внутрь и присел на кресло. Берман молчал ещё какое-то время, а потом выдавил тихое «Почему?». Он мог не продолжать реплику, его выражение лица — «почему ты устроил этот цирк?» — было вполне достаточно, чтобы не переспрашивать. Что отвечать на это? Он был готов уже к чему угодно, но не к этому разочарованному «почему?». — А как я должен был поступить? — Британец на это только вскинул бровь. После последней реплики итальянца можно было смело номинировать на награду «тупее тупого»: кто вообще отвечает вопросом на вопрос? Антоннели поправил кофту, закутываясь сильнее. Нет, в отеле не было холодно, скорее жарко, он вздрагивал, вероятно, от волнения. И всё же, Олли, заметив это, потянулся выключить кондиционер — ни столько чтобы гость согрелся, скорее дать ему секунду выдохнуть и обдумать ситуацию. Разговор снова встал в тупик. Не такой, в который он упирался сотни раз после колкости, это был тупик, в который им было необходимо проникнуться, чтобы не пасть под натиском невысказанных слов. И всё же Берман — доброй души человек, чего не скажешь сразу, — снова заговорил. — Ты ни разу не дал поговорить с собой. — Не мог. — Почему? — Это было не правильно. Точнее, ну... Мы были почти не знакомы. И я подумал, что не готов к отношениям. — Он затараторил это и потупил взгляд в пол. Его лицо налилось пунцовой краской, такой, будто он сейчас либо заплачет, либо убежит. Антоннели напрягся почти инстинктивно в ожидании, что тот сейчас накричит на него или засмеётся злобным смехом, но нет. Хотя Олливер расхохотался — в этом чистом звуке не было и капли ненависти или какого-то умысла. Кими тут же поднял непонимающий взгляд. Берман смеялся искренне, запрокинув голову так, будто услышал какую-то детскую глупость, хотя такой она и была по сути. — Ты чо ржёшь? — взвизгнул Андреа, вливая в высказанное недовольство всё своё непонимание. — Прости, просто это так глупо звучит. — Он снова засмеялся, а потом всё же выдохнул и заговорил: — Мы в XXI веке, Кими. Если бы ты не захотел со мной чего-то дальше, можно было сказать, а не заставлять меня играть театр двух актёров. Признаюсь, было весело. — Значит, ты не хочешь разрушить мне жизнь и всё такое этой тайной? — Я тебя умоляю, мы в Америке, друг. Всем похер. Антоннели кивнул, подтверждая, что друг и впрямь глаголет мудрости, и тоже засмеялся. Берман принял эстафету. Казалось, словно этот звук закрыл пропасть между ними, ту, которую выстроило одно простое недопонимание. Они поговорили ещё какое-то время. О глупостях, которые говорили, о погоде, об учёбе, о спорте. А когда Кими собрался уходить, Олливер как-то совсем грустно улыбнувшись спросил на прощание: — Скажи, ты действительно не хотел бы со мной ничего? Я не понравился тебе? — Воспитание Кими сейчас говорило ему о том, что пора дать по тапкам. Уйти как можно дальше. Просто скрыться из виду и снова всё сломать. Он только решил одну занозу и вряд ли был готов взять другую. И всё же он не послушал ни одной из здравых мыслей. Положился на единственно верный компас — чувства. Просто подошёл ближе и запечатал поцелуй на чужих губах. Долгий, чувственный, такой, через который можно прочитать сотни оттенков эмоций. Он только отстранился, как его тут же ухватили за руку. — Если ты сбежишь, я тебе артерию выгрызу. Бегать за тобой ещё год — это нонсенс, знаешь ли. Кими рассмеялся. Открыто. Даже не веря себе, что тот, кого он так долго отталкивал, оказался самым ценным объектом для него, с которым теперь расставаться не просто не хотелось — оно не представлялось возможным. — И не подумаю. Им — людям бегающим по полгода друг за другом, как в кошки мышки, еще предстоит учиться любить и чувствовать друг друга, однако теперь у них времени полно.