Loud

      Вонхи просыпается первой.       Это странно. Обычно первой просыпается Минджу — Минджу вообще просыпается раньше будильника, раньше солнца, раньше самого понятия «утро». Но сегодня в комнате тихо, за окном апрельская серость Сеула, и Вонхи лежит на боку, глядя на спящую рядом Ироху.       Ироха спит, поджав колени к груди. Ресницы чуть подрагивают — ей, наверное, что-то снится. Волосы разметались по подушке, уголок рта чуть приоткрыт.       Она выглядит до неприличия мило.       Так мило, что Вонхи забывает, как дышать.       «Это просто Ироха, — говорит себе Вонхи. — Просто Ироха, твоя лучшая подруга, с которой вы вместе уже почти три года. Просто Ироха, чья рука сейчас лежит в пяти сантиметрах от твоей, потому что вы вчера заснули, держась за руки, и отпустили друг друга только во сне».       Раньше Вонхи думала об Ирохе именно так: как о чём-то тёплом, уютном, предсказуемо-родном. Ироха — это человек, которому можно написать в три часа ночи: «Мне грустно», — и получить в ответ стикер с котёнком и слова: «Я сейчас приду». Ироха — это человек, с которым можно просто молчать, и это не будет неловко.       Так было всегда. Ровно до того момента, как примерно месяц назад — март 2026-го, и Вонхи помнит дату, потому что она обвела её в календаре в телефоне, а потом трижды стирала и обводила заново, — Ироха поцеловала её в уголок губ и сказала: «Ой, промахнулась».       И не покраснела. И не рассмеялась.       Просто посмотрела — и в этом взгляде было что-то такое, от чего у Вонхи до сих пор сердце ухает вниз, как на американских горках.       С тех пор Вонхи потеряла покой.

***

      — Вы опять спали в одной кровати?       Юна стоит в дверях кухни, держа в одной руке пачку хлопьев, в другой — пустую миску, и смотрит на Вонхи и Ироху так, будто поймала их на месте преступления.       — У нас двухъярусная кровать, — говорит Вонхи, не оборачиваясь. Она занята: наливает Ирохе апельсиновый сок, ровно до половины стакана, как та любит. — Всем спать на верхней неудобно, вот мы и...       — На нижней вы спите уже четвёртый месяц, — перебивает Юна. — Я считала.       — Зачем ты считала? — подаёт голос Мока. Она сидит за столом, подперев щёку рукой, и смотрит не на Юну, не на Вонхи, а на Минджу, которая как раз входит на кухню — в огромной футболке, с мокрыми после душа волосами и с таким спокойным выражением лица, будто вселенная для неё — это просто уютный плед.       — Затем, что я веду летопись нашей группы, — невозмутимо отвечает Юна. — Через двадцать лет издадим мемуары. Глава третья: «Как Ироха и Вонхи думали, что никто ничего не замечает».       — Я ничего не думаю, — говорит Ироха.       Она говорит это очень спокойно. И улыбается. И Вонхи замечает — да как такое можно не заметить, — что улыбка у Ирохи изменилась. Раньше она улыбалась как ребёнок: широко, беззащитно, всем лицом. Теперь улыбка стала какой-то... медленной. Сначала уголки губ чуть поднимаются, потом в глазах загорается что-то, и только потом — вот эта улыбка, от которой у Вонхи подкашиваются ноги.       — Ого, — говорит Юна. — «Я ничего не думаю». Вот это заявление. Прямо хоть в рамочку вешай.       Минджу садится рядом с Мокой — не слишком близко, но Мока всё равно чуть пододвигается, и Минджу этого как будто не замечает, но Вонхи готова поклясться: Минджу всё замечает. Просто она не подаёт виду. Минджу вообще мастер тишины.

***

      В танцевальном зале пахнет деревом и кондиционером. Зеркала во всю стену. Вонхи ненавидит эти зеркала, потому что они не дают соврать.       Они отрабатывают новую хореографию. Ироха стоит перед ней — на полшага ближе, чем нужно по постановке. Хореограф поправляет Вонхи: «Вонхи, руку выше, вот здесь ты должна коснуться её плеча». Вонхи касается плеча Ирохи. Ткань футболки тёплая. Плечо — хрупкое, знакомое до последней косточки. Пальцы чуть соскальзывают к ключице.       — Вот так, — говорит хореограф. — Задержи руку.       Вонхи задерживает. На секунду. На две. На три.

Why do we have to hide it?

Can't act like I don't like it

You know I'm a bad liar, our love should be

The brightest thing in the room, ooh…

      — Вонхи, — говорит хореограф, — уже можно отпустить.       Юна ржёт в углу зала. Мока, которая сидит рядом с Минджу и пьёт воду, не отрываясь смотрит на Минджу. Минджу что-то записывает в телефоне — или делает вид, что записывает.       Ироха поворачивает голову. Смотрит на Вонхи. И — вот оно, опять. Этот взгляд. Не милый. Не дружеский. Горячий. Уверенный. Такой, будто она знает что-то, чего Вонхи сама о себе ещё не знает.       Вонхи отступает на шаг. Запоздало. Неуклюже.       — Перерыв, — объявляет инструктор.       Вонхи выходит в коридор. Прислоняется спиной к стене. Закрывает глаза.       Раньше Ироха была милашкой. Маленькая, смешная, с вечно взъерошенными волосами и привычкой хватать Вонхи за рукав, когда нервничает. Вонхи было спокойно рядом с ней — как с сестрой, как с котёнком, которого хочется защищать.       Но теперь... теперь Ироха никуда не делась — она всё та же. Но под этой оболочкой прорезалось что-то новое. Уверенность. Дерзость. Взгляд, от которого пересыхает во рту. Как будто котёнок вдруг показал когти — и ты понимаешь, что это был не котёнок. Это была пантера.       Дверь открывается. Ироха выходит и встаёт рядом. Не спрашивает, всё ли в порядке. Просто стоит. Плечо к плечу. Её мизинец касается мизинца Вонхи.       — Ты долго там стоять будешь? — спрашивает Ироха.       — Я...       — Потому что если долго — я с тобой.       И Вонхи думает: вот же оно. Вот в чём дело. Ироха не изменилась — она всегда была такой. Просто Вонхи раньше смотрела на неё и видела только «милую Ироху», а теперь вдруг разглядела всё остальное.       И разглядеть обратно уже не получится.

***

      После практики они едут в общежитие. Юна за рулём — Юна сдала на права в этом году. Мока сидит на переднем пассажирском. Минджу — посередине заднего сиденья.       Ироха садится слева. Вонхи — справа. Короче говоря, Минджу между ними, как живой барьер, и Вонхи одновременно благодарна ей и ненавидит её за это.       За окном — ночной Сеул. Огни, вывески, бесконечные ряды фонарей. Машина мягко катится по набережной, и Юна включает музыку — какой-то рандомный плейлист.       А потом случается это.       Из динамиков доносится знакомый бит. «Loud» от Nmixx. Юна делает погромче.       Вонхи замирает.

You told me to shh, but you make me wanna love you loud

Need a microphone and speaker just so I can scream it out

      Ироха смотрит в окно. Отражение в стекле — её профиль, подсвеченный неоном. Она чуть улыбается.       — Отличная песня, — говорит Юна и начинает подпевать, — Ироха, а ты чего молчишь?       — Я слушаю, — говорит Ироха.       И Вонхи понимает: Ироха правда слушает. Внимательно. Так, будто каждое слово отзывается в ней эхом.       На светофоре Юна смотрит в зеркало заднего вида. Ловит взгляд Вонхи. Ничего не говорит — просто чуть приподнимает бровь. И Мока, сидящая рядом с ней, тоже смотрит в зеркало — но она смотрит на Минджу.       Вонхи думает: да мы все тут в одной машине, и у каждого свои секреты.       — Эй, — говорит Юна, — а вы заметили, что у нас в группе все странные? Минджу слишком спокойная, Мока слишком много смотрит на Минджу, Вонхи слишком много смотрит на Ироху, Ироха...       — Юна, — перебивает Минджу. Спокойно. Но в голосе — сталь.       — А что? Я говорю правду!       — Иногда правду не обязательно говорить, — говорит Минджу.       — Особенно вслух, — добавляет Мока. И, кажется, сама удивляется тому, что сказала это. Минджу бросает на неё короткий взгляд — долю секунды, — но Вонхи успевает его поймать. Что-то в этом взгляде есть. Что-то тёплое.

***

      Дом. Тишина.       Точнее, почти тишина — Юна сидит в гостиной с ноутбуком и смотрит какое-то смешное видео, периодически взрываясь хохотом. Минджу читает книгу. Мока сидит в другом конце дивана и делает вид, что листает ленту в телефоне, но Вонхи замечает: она не пролистнула ни одного поста за последние десять минут. Экран телефона Моки направлен вниз, под углом, так, чтобы видеть Минджу.       Вонхи выходит на балкон. Апрельская ночь прохладная, но не холодная. Где-то внизу шумит город.       Дверь открывается. Ироха. В пижаме с котятами. С двумя кружками чая в руках. Протягивает одну Вонхи.       — Ты сегодня странная, — говорит Ироха.       — Я не странная.       — Ты странная. Но это норм. Мне нравятся странные.       Они стоят рядом, облокотившись на перила. Чай горячий — Вонхи греет об него ладони. Ироха стоит так близко, что Вонхи чувствует запах её шампуня — что-то клубничное, сладкое.       — Помнишь, как мы познакомились? — спрашивает Ироха.       Вонхи помнит. Шоу, на котором сформировались Illit. Лето 2023-го. Ироха была самой младшей, самой маленькой и и диким акцентом, от которого все улыбались. Она подошла к Вонхи первой и сказала: «Ты красивая. Я хочу с тобой дружить». Просто. Прямо. Без всяких «как дела» и «привет».       — Ты была такая милая, — говорит Вонхи. — Как котёнок.       — А теперь?       Вонхи поворачивается. Ироха смотрит на неё — прямо, не отводя глаз. В свете уличных фонарей её лицо кажется почти нереальным. И этот взгляд — Вонхи уже знает его. Он означает: я не отступлю.       — Теперь... — Вонхи замолкает. Подбирает слово. — Теперь ты горячая.       Ироха моргает. Один раз. Два. А потом смеётся — тихо, грудью, так, что у Вонхи мурашки бегут по спине.       — Ого, — говорит Ироха. — Ты это сказала.       — Я...       — Ты сказала, что я горячая. Это уже не заберёшь обратно.       — Ироха, — говорит Вонхи. Голос дрожит, но она продолжает. — Что ты делаешь? Что мы делаем?       Ироха ставит кружку на перила. Поворачивается к Вонхи всем корпусом. И теперь они стоят лицом к лицу — ближе, чем обычно. Ближе, чем «друзья». Ближе, чем что-либо, что у Вонхи было с кем-то раньше.       — А что ты хочешь, чтобы мы делали? — спрашивает Ироха.       Ответ застревает в горле.       Потому что Вонхи знает ответ. Знала его, наверное, с того самого дня, когда Ироха «промахнулась» мимо её щеки. Или, может быть, раньше. Может быть, с самого начала.       Дверь балкона распахивается. Юна:       — О, вы тут! А я думала, куда все делись. У меня вопрос: кто съел последний йогурт?       Минджу, не поднимая глаз от книги, подаёт голос из гостиной:       — Мока съела.       — Я не... — начинает Мока, но замолкает.       — Ты, — говорит Минджу всё тем же спокойным голосом. — Я видела.       Мока краснеет. Юна переводит взгляд с неё на Минджу, потом на Вонхи, потом на Ироху. Вздыхает:       — У нас тут шоу «Секреты и йогурты». Ладно, живите как хотите.       Она уходит. Дверь закрывается.       Ироха и Вонхи остаются вдвоём.       Момент упущен.       Но Ироха, прежде чем уйти, наклоняется и шепчет Вонхи на ухо:       — Мы ещё не закончили.       И уходит, оставив Вонхи на балконе — с остывшим чаем в руках и сердцем, которое колотится где-то в горле.

***

      Долгожданный выходной. Дождливый. Серый, мокрый, апрельский. Идеальный день для того, чтобы лежать в постели и ни о чём не думать.       Не получается.       Вонхи сидит на кухне. Одна. Пьёт кофе. Смотрит в стену.       Входит Минджу.       Минджу всегда входит в комнату так, будто она тут главная, — хотя она никогда не требует этого статуса. Просто спокойствие, которое она излучает, само делает её центром. Она наливает себе воды, садится напротив.       — Ты не спишь, — говорит Минджу.       — Спасибо кофе.       — Я про другое. Ты не спишь уже месяц.       Вонхи поднимает глаза. Минджу смотрит на неё — тем самым взглядом. Понимающим. Терпеливым.       — Это так заметно?       — Мне — да, — говорит Минджу. — Юна, может, и не замечает. Или замечает, но думает, что это смешно. Мока... Мока вообще сейчас в своей вселенной.       — А ты?       — А я вижу, — говорит Минджу. — Ироха тоже изменилась. Вы обе как две струны, натянутые до предела.       Вонхи молчит.       — Я не буду спрашивать, что между вами происходит, — продолжает Минджу. — Это не моё дело. Но если тебе нужно поговорить — я здесь.       — Спасибо, — говорит Вонхи. И добавляет: — А что насчёт тебя?       — Что насчёт меня?       — Мока.       Минджу не вздрагивает. Не краснеет. Просто делает глоток воды и смотрит в окно.       — Мока — хорошая, — говорит она наконец. — И я это знаю. Но всему своё время.       — Ты поэтому такая спокойная? Потому что... ждёшь?       — Я спокойная, потому что знаю: если чему-то суждено случиться — оно случится. А если нет — значит, так было нужно.       Вонхи хочет спросить: а что насчёт меня и Ирохи? Нам суждено? Но язык не поворачивается. Минджу, кажется, понимает без слов.       — Вам суждено, — говорит она, вставая. — Ты просто ещё не решилась.       И уходит.       А Вонхи остаётся сидеть с холодным кофе и чувством, что Минджу только что сказала самую очевидную и одновременно самую страшную вещь в её жизни.

***

      Вечером дождь наконец заканчивается, и Сеул пахнет мокрым асфальтом и цветущей вишней.       Вонхи сидит в общей комнате и бесцельно скроллит телефон. Минджу и Мока куда-то ушли — Вонхи краем уха слышала, как Мока спросила: «Минджу-онни, может, сходим за хоттоком?», а Минджу ответила: «Давай», и это «давай» прозвучало так, будто она ждала этого вопроса последние полгода. Юна уехала к «давней подруге» (все уверены, что она наконец-то нашла время встретиться с Джимин).       То есть в общежитии только Вонхи и Ироха входит в комнату. Останавливается в дверях.       — Никого нет, — говорит она.       — Ага.       — Юна уехала. Минджу и Мока ушли за хоттоком и, судя по Моке, вернутся не скоро.       — Ага.       Ироха подходит ближе. Вонхи сидит на диване, Ироха останавливается прямо перед ней — так, что Вонхи приходится поднять голову, чтобы видеть её лицо.       — Вонхи, — говорит Ироха. — Я устала.       — От тренировок?       — От тренировок я не устаю. Я устала делать вид, что ты для меня просто подруга.       В комнате тихо. Только слышно, как на кухне капает кран — Юна опять плохо закрыла.       — Ироха...       — Нет, дай я скажу. — Ироха не отводит взгляда. — Я знаю, что ты чувствуешь то же самое. Я вижу, как ты на меня смотришь. Я чувствую, как ты задерживаешь руку на моём плече. Ты думаешь, это можно не заметить? Вонхи, я всё замечаю. Я замечаю тебя. Я всегда тебя замечала.       Ироха опускается на колени перед диваном — так, что теперь их лица на одном уровне. Берёт Вонхи за руки. Ладони тёплые, пальцы чуть подрагивают — единственный признак того, что она тоже нервничает. Потому что по лицу Ирохи этого не скажешь. Её лицо сейчас — это лицо человека, который всё для себя решил.       — Ты хочешь, чтобы я остановилась? — спрашивает Ироха. — Скажи «да», и я остановлюсь. И мы больше никогда не будем об этом говорить. Мы будем просто друзьями. Я смогу. Мне будет больно, но я смогу.       Вонхи смотрит на неё. Милая Ироха. Смешная Ироха. Ироха, которая три года назад подошла и сказала: «Ты красивая». Которая держит её за руку на тёмных балконах. Которая сейчас стоит на коленях перед ней и предлагает забыть всё — только чтобы Вонхи не было неловко.       — Нет, — говорит Вонхи.       — Что «нет»?       — Я не хочу, чтобы ты останавливалась.       Ироха выдыхает — резко, будто всё это время не дышала. А потом наклоняется и целует Вонхи.       И это не «промахнулась».       Это точно в губы.       Мягко. Уверенно. Долго.       Поцелуй длится, наверное, вечность.       Вонхи не знает, сколько времени прошло — секунда, минута, час. Она знает только, что губы Ирохи мягкие, тёплые, и пахнут клубничным блеском, который Ироха наносит каждое утро перед выходом. Вонхи целовала её в щёку сотню раз — по-дружески, легко. Но это — другое.       Руки Ирохи лежат на её коленях — пальцы чуть сжаты, будто она боится, что Вонхи исчезнет, если отпустит. Вонхи накрывает её ладони своими.       Ироха отстраняется первой. Её глаза блестят в полумраке комнаты. Она улыбается — той самой медленной улыбкой, от которой у Вонхи подкашиваются ноги.       — Ну наконец-то, — говорит она. — Я думала, ты никогда не решишься.       — Вообще-то это ты решилась, — бормочет Вонхи, и её голос звучит хрипло и чуждо.       — Ты сказала, что я горячая. Это считается.       И они смеются — нервно, с облегчением, как смеются люди, которые слишком долго держали что-то внутри и наконец выпустили.       А потом Вонхи тянет Ироху на диван. Та подаётся вперёд и оказывается у неё на коленях, ловко, как кошка.       Устроившись поудобнее на Вонхи, Ироха хитро прищуривается и, накручивая на палец прядь её волос, шепчет:       — Я ведь секси-милашка, да?       Вонхи, у которой голова всё ещё идёт кругом от клубничного вкуса на губах и осознания того, что её жизнь только что совершила крутой вираж, лишь фыркает от смеха и крепче обнимает её за талию.       В этот самый момент, словно по закону подлости, в замке входной двери раздаётся скрежет ключа, и в коридоре слышатся шаги — судя по громкому хихиканью и звуку падающего пакета с хоттоком, Мока и Минджу вернулись с миссии «прогулка за едой» и явно не ожидали застать такую картину.       Ироха, услышав это, мгновенно краснеет до кончиков ушей и пытается сползти с колен Вонхи, но та, коварно усмехнувшись, лишь крепче прижимает.       — Не уходи. Я хочу любить тебя громко.       Пусть заходят. Пусть видят. После месяцев тайных взглядов, недосказанности и мучительного ожидания прятаться больше не было сил.

I wanna love you loud,

I wanna love you loud