Грехопадение

Молодая девушка, облаченная в длинное белое одеяние, боязно толкнула дверь и вошла внутрь церкви, что располагается вблизи города. Священное место встретило её тяжелым прохладным воздухом, насквозь пропитанным ладаном и многолетним воском. Шаги по каменным плитам отдавались под высоким сводом гулким, почти стыдным эхо. Тяжелая шерсть хабита казалась слишком жаркой для июньского утра, но здесь, под каменными сводами костела, Люси мгновенно пробирал озноб. Она шла по центральному проходу, и стук ее туфель эхом улетал куда-то вверх, к молчаливым трубам органа. Цветные лучи от витражей ложились на ее строгий воротничок яркими, почти кощунственными пятнами - малиновыми и густо-синими, заставляя девушку чувствовать себя чужой в этой вековой, застывшей тишине. Каждый шаг по мраморным плитам костела отзывался в ушах Люси ударом колокола. Ей казалось, что тяжелые складки её светлого платья послушницы шуршат слишком громко, выдавая её страх. Она шла мимо застывших статуй святых, не смея поднять на них глаза, пока не уперлась взглядом в резной дубовый конфессионал, притаившийся в самой темной нише у стены. Дверца поддалась с тихим, жалобным скрипом. Люси скользнула внутрь, в душный полумрак, пахнущий старым лаком и ладаном, и опустилась на колени перед деревянной решеткой. Сердце колотилось где-то в горле. За плотной тканью послышался шорох сутаны и тяжелый вздох священника, готового слушать. Девушка прекрасно знала, кто находится там, оттого душа её терзалась ещё сильнее, а непослушное сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Священник отодвинул заслонку, и теперь она должна взять себя в руки, заставить себя быть честной перед Господом, перед собой. Она не должна бояться.  Люси судорожно сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле. Сквозь мелкие ячейки решетки до неё долетел едва уловимый, слишком знакомый запах…не ладана, а сосновой смолы. Этот запах ударил по нервам сильнее, чем скрип заслонки. Она крепче сжала в кулаке деревянный крестик своих чёток, так, что грани впились в ладонь, напоминая о реальности. Нужно было говорить. — Благослови меня Отче, ибо я согрешила… — слова дались с трудом.  — Говори, дитя мое, Господь слушает тебя, — раздался из-за решетки голос. Он старался звучать глухо и набожно, как учили в семинарии, но Люси слишком хорошо знала этот голос. Она уловила в нем едва заметную хрипоту и то, как тяжело мужчина сглотнул на последнем слове. Он узнал её. — Я…грешила нечистыми помыслами и мечтаниями, не подобающими невесте Христовой, — она пытается занять свои руки, то сжимая, то разжимая крестик, словно умоляя Господа придать ей смелости, — я впустила в свое сердце образ мужчины, которого не имею права созерцать даже в мыслях. Я думала о нем... постоянно. В кабинке напротив воцарилась мертвая, оглушительная тишина. Было слышно только, как прерывисто и тяжело бьется его собственное сердце. Держаться оказалось непосильно сложно, ведь это…она. Он стал священником непозволительно рано, унаследовав веру почившего отца. Всё шло спокойно, равномерно и легко: отношения с сослуживцами крепли, душа его была спокойна и чиста, а мысли безгрешны, подобны ламинарному течению. Сестра Мираджейн часто приговаривала: — Отец Нацу, Господь любит вас. Не будьте столь категоричны к себе, наберитесь терпения и сил. И вам воздастся.  Воздалось. Словно снег на голову свалилась белокурая дева, чья красота и образ подстать Святой, голос - утренней певчей птице, а силуэт…будто написанный безумным художником, решившим посмеяться над его обетами. Разве мог дьявол создать что-то столь чистое? Разве мог Бог сотворить такое искушение для того, кто поклялся принадлежать лишь алтарю? Нацу посмел влюбиться, посмел грезить о ее улыбке, встречавшей его на утренней службе, посмел вдыхать её запах, пока ещё не успевшем погаснуть в ароматах старого дерева и пчелиного воска.  Неправильные, грязные мысли о ней по ночам, когда одиночество и темнота покоев, призванные служить их обитателю защитой, наоборот, давили, обнажая отнюдь не честоплюйную натуру. Прости, Господи, но кто же этот наглец, посеявший зерна греха в её светлой голове? И это будет он, он обо всем знал, даже если придется отозвать названную сестру в другое место.  Ему нужно дать ей пастырский ответ, назначить епитимью, но как отпустить грех, в котором ты виновен сам? Тишина в конфессионале затянулась настолько, что стала осязаемой. Люси за решеткой едва заметно вздрогнула, решив, что её признание повергло святого отца в ужас. Нацу сделал глубокий, рваный вдох, пытаясь вернуть голосу прежнюю монотонную строгость. Но когда он заговорил, пастырский тон дал трещину. Голос прозвучал слишком низко, сдавленно:  — Твои… твои помыслы, дитя мое… — он запнулся, и это обращение прозвучало почти как мольба о пощаде, — борьба с земными привязанностями — тяжелый крест. Испытывает ли этот человек… то же самое к тебе? Люси тонула в омуте, слыша бархатистый голос её мучителя и спасителя в одном лице.  Она прежде не знала столь благосклонного обращения, поэтому, когда мать отправила её сюда, словно овечка млела от его слов, статного и важного вида, безграничной доброты и сердечного покоя, который обрела лишь взглянув в его серые, будто небо, затянутое тучами, глаза. Святой отец невероятно хорош собой, так молод для своей должности, так чист и непорочен.  Одним несчастным днем Люси сильно провинилась перед сестрой Эвер - проспала утреннюю молитву, не успела подойти к обеду и напрочь забыла о наставлениях, данных сестрой. В наказание её нагрузили дополнительными обязанностями: отправили в соседний госпиталь, помогать израненным сердцам. Наивная послушница и не подозревала, как хрупка человеческая душа и как тонка грань между состраданием и греховной, всепоглощающей привязанностью. Там, среди белых больничных простыней, запаха лекарств и тихих стонов тяжелобольных, Люси впервые увидела отца Нацу не на высоком алтаре, окутанном дымом ладана, а на земле, рядом с простыми смертными. Она помнила, как застыла в дверях палаты, прижимая к груди охапку чистых бинтов. Нацу сидел на краю кровати умирающего старика. Его широкие плечи были ссутулены, а руки, те самые руки, что по воскресеньям поднимали золотую чашу, бережно и крепко сжимали сухую, дрожащую ладонь безнадежного больного. Он не просто читал положенные молитвы. Он говорил с ним так, словно отдавал умирающему частицу собственного тепла, собственного яркого, бьющегося через край огня жизни. В его глазах, обычно таких спокойных, Люси тогда увидела глубокую, почти человеческую боль и бесконечную, осязаемую нежность. Именно в ту секунду в груди что-то безвозвратно сломалось. Идол сошел с пьедестала, превратившись в мужчину. В мужчину, которого ей отчаянно, до дрожи захотелось утешить, к чьей широкой груди хотелось прижаться, прячась от жестокости этого мира. И вот теперь, сидя в душном полумраке конфессионала, Люси слушала его сдавленный вопрос.  Вопрос Нацу, облеченный в форму пастырского участия, на самом деле был криком раненого зверя. Он выдавал его с головой. Нацу, запертый в своей святости, эгоистично и жадно ждал ответа, ловя её судорожные вздохи сквозь деревянную решетку. Люси зажмурилась, чувствуя, как по щеке катится горячая слеза, исчезая в складках белоснежной вуали. Она подалась чуть вперед, так близко к сетке, что Нацу на той стороне мог почувствовать жар её дыхания. — Я… я не знаю, отче, — прошептала она, и её голос сорвался, обнажая всю её слабость, - он чист и верен своему долгу. Он смотрит на меня как на сестру во Христе… но когда наши взгляды встречаются, мне кажется, что я горю в адском пламени. Скажите мне, отче… как вырвать это греховное чувство из сердца, если этот человек — единственное, ради чего я еще способна дышать? За стеной раздался резкий, сухой шорох - Нацу так сильно вцепился в деревянный подлокотник своего кресла, что старый дуб жалобно хрустнул. Сдерживаться у него больше не было сил. Он прислонился лбом к прохладной поверхности, ругая себя за беспечность, за те безбожные слова, что сорвались с пересохших губ: — Назови его имя, — хриплым голосом почти потребовал мужчина, — этот человек…я должен знать его имя, дитя.  Он сгорал, а его пальцы дрожали.  Люси замялась, кусая губы до крови. Что же ей делать? Нельзя обманывать, но будет ли это худшим грехом, среди тех, что она уже набрала на свою душу? Голова гудела, исповедь превратилась в пытку, где с неё словно сдирали кожу, выворачивая сокровенное. Станет ли легче от признания, что может разрушить её изнутри, стереть из жизни единственный луч света? Девушка покашляла и глухо ударила себя по щекам. Сильно, чтобы вернуться в реальность и согнать прилипший, сковывающий страх. Такова её судьба - оказаться в другом месте, предав своего Господа и нарушив данные обеты.  — Прошу вас, Отец, — взмолилась содрогающимся шепотом она, почти вплотную прижавшись к решетке, — я прошу вас…ничего более я не желаю, чем возможности просто быть рядом. Служить вам, Господу... ловить ваш взгляд на утренней литургии и знать, что вы дышите со мной одним воздухом, — она задыхалась от собственной дерзости. Каждое слово давалось с физической болью, словно Люси вырывала из груди живое сердце и клала его на алтарь перед ним, — я не могу назвать его имя, отче, — выдохнула она, и её горячие слезы окропили темное дерево перегородки, — если я произнесу его вслух, этот замок из иллюзий рухнет. Я погублю его душу, я оскверню его святость. Осудите меня, накажите, заставьте молиться на коленях до кровавых мозолей... но не заставляйте меня предавать его. Слова Люси повисли в тесном пространстве конфессионала, тяжелые, как грозовой воздух. Нацу за решеткой застыл, не смея пошевелиться. Его лоб все еще был прижат к прохладному дереву, но этот холод больше не спасал. Внутри него бушевало пламя, готовое обратить в пепел и эту исповедальню, и сутану, и все его многолетние обеты. Она защищала его. Она ломала себя, терпела эту изощренную пытку только ради того, чтобы сберечь его покой и чистоту. Она не знала, что он уже осквернен. Что его мысли прямо сейчас далеки от Бога так же сильно, как грешник далек от рая. Требование, которое он выдвинул секунду назад, теперь казалось ему верхом эгоизма и трусости. Он ведь знал ответ, прекрасно знал. Но малодушно хотел услышать его из её уст, чтобы снять с себя часть вины. Пальцы Нацу, судорожно вцепившиеся в край деревянной перегородки, скользнули вверх, поближе к мелкой сетке, за которой дышала Люси. Их разделяли считанные сантиметры и вековые церковные запреты. — Дитя... — его голос окончательно потерял пастырскую твердость, превратившись в хриплый, надломленный шепот парня, который стоит на краю пропасти, — какая же ты... глупая.  Господу все и так известно. Он слышал её рыдания, от чего сердце словно сжимали кожаные ремни. Нацу сделал глубокий вдох и потянулся к деревянной заслонке. Пальцы его коснулись шероховатой поверхности дерева.  Прости меня, Боже.  Он легко отодвинул заслонку, хотя собственные пальцы его едва слушались.  Их взгляды встретились, его - тяжелый и серьезный и ее - тревожный и напуганный, словно у зверька, пойманного в клетку.  — Твои слова, твоя молитва и просьбы делают мне до такой степени больно, что я сейчас сгорю, — сломленно прошептал Нацу, пытаясь прочитать её мысли, но все было безуспешно, — не печалься и не бойся, оставь слезы. Ты открыта передо мной, честна перед Господом и не должна более заговаривать о наказании. Я уже нарушил правила, когда своими руками стер анонимность между тобой и мной…нет, я все сломал ещё тогда, когда ты предстала перед моим взором.  Люси затаила дыхание, боясь пошевелиться. Низкий, хриплый голос Нацу окутывал её, проникал под кожу, смывая весь тот ужас, что она испытывала минуту назад. Вместо гнева святого отца она получила милосердие.  Но это ничуть не делало легче.  — Нет…прекратите! Это все неправильно! — сорвалась Люси, теряясь от стыда и гнева на себя, — я не могу так…  Она выбежала из конфессионала, прикрывая лицо руками. Нацу остался один, поникший и отверженный. Скверна разлилась по телу, словно магма, поглощая его без остатка. Глупая, глупая девочка. Поднявшись к алтарю, мужчина простоял там несколько часов, пытаясь очиститься от той грязи, которую навлек на себя и Люси. 

***

Этой ночью Люси не удавалось заснуть. В небольшую комнатку со всем её немногочисленным, строгим убранством едва проникал бледный лунный свет. Ей отчаянно хотелось думать, что небеса ещё не отвернулись от неё, что она всё ещё способна заслужить прощение и прогнать эти нечистые, изнуряющие помыслы. Но из головы не выходил его надломленный голос, а на щеках, казалось, до сих пор ощущалось живое тепло, исходившее от Нацу в тот злополучный момент в исповедальне. — Не смей, Люси… не надо… — шептала она в темноту, запуская тонкие пальцы в растрепанные золотистые волосы и зажмуриваясь. — Побойся Бога! — звенели в ушах громкие, хлесткие слова, сказанные сестрой Эрзой в день, когда послушница без задней мысли поинтересовалась личной жизнью их молодого наставника, — что же ты несешь..? Будь хотя бы тише! — Отчего такая реакция? — испуганно спрашивала тогда Люси, чувствуя, как краснеют уши, — разве Отец не может… Эрза сердито шикнула на неё, больно прижав палец к её губам: — То не наша с тобой забота. Занимайся своими делами. И не думай, Люси, что я не понимаю, почему ты задаешь такие вопросы. И Люси правда боялась. Оттого и пришла вчера к нему, ведомая желанием покаяться и вырвать этот грех с корнем. Но Нацу повел себя совершенно не так, как она воображала. Он полностью выбил почву у неё из-под ног, заведя мысли в безвыходный глухой тупик. Что же она натворила одним лишь своим существованием, раз заставила святого человека испытать эту страшную, неподъемную тяжесть грехопадения? Внезапно старые петли двери жалобно заскрипели, впуская внутрь ночную прохладу и постороннего человека. Девушка даже не шевелилась. Решив, что это маленькая Венди опять прибежала к ней посреди ночи, потому что боится спать одна после жутких монастырских историй, Люси лишь вяло приподнялась на локтях: — Маленькая, можешь занять мою кровать, я посплю на полу… — До чего опрометчиво, Люси. Знакомый приятный голос, сопровождаемый едва слышной, грустной улыбкой, заставил девушку оторопеть. Сердце испуганной птицей ударилось о ребра. В следующую секунду она с головой нырнула под простыню, пряча вспыхнувшее лицо в грубой, пахнущей дегтем ткани. Волосы разметались по подушке, липли к щекам, а колени оказались плотно прижаты к груди - в этой нелепой позе она отчаянно пыталась защитить себя от подступающей паники. Мужчина прошел глубже. Его тяжелые, уверенные шаги заставляли слегка прогнившие половицы тихонько поскрипывать. Переведя дух, Люси аккуратно, едва слышно спросила из-под своего укрытия: — Что вам угодно, Отец? Почему... почему вы не отдыхаете? Нацу бесшумно присел на самый край её узкой кровати. Матрас под его весом ощутимо прогнулся, и Люси всем телом почувствовала, как её качнуло в его сторону. — Неспокойно мне, — выдохнул он, переводя взгляд на свернувшуюся в плотный клубок девушку. Нацу слабо улыбнулся. Этот вид Люси немного потешил его, однако глубоко внутри он отчетливо осознавал, что творит. И чем это закончится, если этой ночью он растеряет свою честь и веру окончательно. — Вы ведь не просто так пришли... — донеслось из-под простыни. Нацу молча кивнул самому себе, параллельно осматриваясь. Каждая деталь этой крошечной кельи была насквозь пропитана аурой Люси, её детством и девичьим характером. Мягкие игрушки, привезенные из родного дома и бережно хранимые на полке, несколько скромных икон, письменные принадлежности и целая стопка исписанной бумаги, спрятанная в кожаные записные книжки. Парочка догоревших восковых свечей, лежащих рядом с новыми. Люси любила читать. Точно так же, как и он. И здесь стоял чудный, свойственный только ей одной аромат: тонкий запах полевых ромашек и чего-то теплого, сладкого, похожего на майский мёд. — Верно… — наконец ответил Нацу, со стыдом улавливая, как предательски дрожит его собственный голос, — было бы правильно, если бы я пришел сейчас попрощаться с тобой. Ведь произошедшее в конфессионале ставит нас обоих в весьма дурное положение, — сердце Люси пропустило удар, а мрачные мысли ледяным градом ударили по голове. Но святой отец, без сомнения, был прав, — отозвать твое послушание, выставить за тяжелые двери церкви и сделать всё, чтобы больше никогда не иметь ни единого шанса увидеть тебя вновь, — продолжал Нацу, и его голос становился всё тише, — об этом твердит моя разумная голова. Об этом кричат уставы и негласные заветы, придуманые задолго до нашего рождения. Но душа моя и сердце… они кричат совсем об ином. Девушка несмело, затаив дыхание, выглянула из своего полотняного убежища. Лунный свет очертил строгий силуэт Нацу, и она увидела его взгляд - полный такой невыносимой боли, обращенный прямо на неё. Они ещё никогда не разговаривали вот так. Бывало лишь по делам монастыря или за плотной, неприступной тканью исповедальни. А сейчас этот святой для всех человек обнажал перед ней свою душу. Глядя прямо в глаза, не прячась и не убегая, как это сделала она, несчастная трусиха, погрязшая в собственных слабостях. Люси полностью выбралась из-под простыни и села напротив него, судорожно сминая пальцами подол простой ночной сорочки. Найти слова было невозможно. Да и что она могла сказать? Она уже всё выдала там, перед решеткой. — О чем же вы говорите, Отец? — взмолилась она, и её голос содрогнулся, — клянусь, я не потревожу вас отныне. Я осквернила вас своими помыслами, навлекла гнев Божий... разве я заслуживаю вообще видеть вас перед собой? Прошу, ступайте. Уходите, пока никто не увидел. — Никаких сил не хватит, чтобы послушаться тебя сейчас, Люси. Нацу пододвинулся ближе. Расстояние между ними сократилось до какого-то критического минимума. Он протянул руку и едва-едва коснулся её ладони. Кончики его пальцев были горячими, почти обжигающими, заставив Люси вздрогнуть от этого контраста с прохладой комнаты. — Позволь мне прикоснуться к тебе, — сломленно, но с пугающей решимостью прошептал он, накрывая её ладонь полностью, — позволь быть с тобой рядом, а не за непроходимой стеной.  Люси мысленно извинилась перед Богом, матерью и отцом и перед Нацу, который не двигался, лишь сжимал ее ладонь, но и этих прикосновений ей было более, чем достаточно. Девушка поддалась вперед и коснулась его щеки столь же нежно, как касалась лепестков тех самых полевых ромашек, что собирала на монастырском лугу. Её пальцы, тонкие и прохладные от ночного воздуха, скользнули по его скуле, очерчивая линию челюсти. Нацу вздрогнул от этого робкого, почти невесомого прикосновения, и прикрыл глаза, шумно выдыхая сквозь зубы. Кожа его была опаляюще горячей, и Люси показалось, что она касается самой сердцевины костра, который вот-вот поглотит их келью целиком. — Прости меня... — беззвучно, одними губами прошептала она, адресуя эти слова сразу всем: и небесам, и своей совести, и парню, которого она прямо сейчас лишала последнего шанса на спасение. Но Нацу больше не хотел слушать извинений. Он резко, но удивительно бережно перехватил её руку, прижимая ладонь Люси к своей щеке, словно пытаясь впитать эту нежность кожей, а затем повернул голову и поцеловал её запястье, туда, где отчаянно и быстро бился её пульс. Этот жест, такой трепетный и ласковый, окончательно стер все границы и запреты.  — Люси... — выдохнул он её имя прямо в её ладонь, и это звучало как самая искренняя молитва, которую он когда-либо произносил. Он подался вперед, заставляя матрас скрипнуть, и в следующее мгновение его свободная рука легла ей на талию, притягивая послушницу к себе. Ткань ночной сорочки была слишком тонкой, почти неосязаемой преградой. Люси уткнулась носом в его шею, туда, где жесткий воротничок-колорад сутаны уже был расстегнут, обнажая сильную шею и бьющуюся жилку. От него веяло тем самым чистым мужским теплом, которое снилось ей в сладострастных видениях, за которые она должна быть наказана.  Она несмело обвила руками его широкие плечи, чувствуя, как под плотной черной тканью перекатываются напряженные мускулы. Господи, что же это… Нацу был здесь, осязаемый, сильный, и он дрожал от вожделения, сдерживая себя из последних, нечеловеческих сил. Мужчина медленно отстранился, чтобы заглянуть в её испуганное, но такое покорное лицо. Лунный свет серебрил её растрепанные золотые волосы, упавшие на плечи. Нацу завороженно смотрел на неё, чувствуя, как внутри закипает желание обладать этой чистотой, присвоить её себе и ни за что не отпускать.  — Посмотри на меня, — хрипло попросил он, и когда Люси подняла на него свои полные обожания и желания глаза, он вмиг забылся. Его губы накрыли её губы в первом, голодном и одновременно до истомы нежном поцелуе. Нацу целовал её так, словно умирал от жажды, сминая её мягкие губы, заставляя Люси тихо, жалобно выдохнуть ему в рот. Она никогда не знала ничего подобного, этот поцелуй кружил голову, выметал из мыслей и монастырь, и его твердые законы. Были только его горячие руки, его требовательные губы и глухой стук двух сердец, бьющихся теперь в один сумасшедший такт. Да будет так.  Её пальцы судорожно вцепились в ткань его сутаны на спине, умоляя не останавливаться, пока Нацу медленно, не разрывая поцелуя, увлекал её обратно на постель, заставляя опуститься на мягкие подушки. Черная сутана и белоснежные простыни смешались в единое целое в полумраке кельи, знаменуя начало их сладкого падения. Он отстранился, пытаясь отдышаться. Это был и его первый раз. Двадцать пять лет он хранил целомудрие, не смея даже взглянуть на женщину, а теперь под ним задыхается от вожделения девушка, к которой тянуло всеми фибрами души.  — Что тобой движет, — спросил однажды диакон Грей, наиболее близкий человек, с которым Нацу рос и воспитывался, — похоть? Алчность?  — Не неси ерунды, — отвечал мужчина, нахмурив брови, — я вижу в ней тот свет, в котором нуждаюсь. О, Боже, Грей, ты разве не слышал, как она поет? Не ты ли был свидетелем ее бескрайней доброты и чистейших помыслов?  — Ты нарушаешь правила, Нацу, окстись. Она лишь юная девица, одна из сотен твоих послушниц. Не лезь к ней и не вынуждай погрязнуть в грехе, от которого душа ее не отмоется. Ты утянешь вас обоих.  Священник закусил нижнюю губу, глубоко задумавшись.  — Я женюсь на ней, и Господь станет тому свидетелем.  — Нутром чую, что ничего ты правильно не сделаешь.  Ошибался ли Грей? Нет. Нацу действительно оказался слишком слаб перед ней, не сумел удержать обеты, разбившиеся о первый же робкий взгляд этой девчонки. Но в одном диакон точно был не прав: это была не похоть. Похоть не заставляла сердце болеть от одной лишь мысли, что Люси может заплакать. Похоть не рождала это неразумное желание раствориться в золотых лучах, что отражала его возлюбленная.  Люси смотрела на него снизу вверх, её грудь высоко вздымалась под тонкой тканью сорочки, а в карих глазах, где слабо блестел лунный свет, не было страха. Там была только безграничная, слепая преданность. Она доверила ему свою душу на исповеди, а теперь доверяла тело. Одним резким, рваным движением Нацу дотянулся до глухого ворота своей сутаны. Пальцы, никогда прежде не знавшие спешки, теперь лихорадочно рвали мелкие пуговицы. Жесткий белый воротничок-колорад полетел на дубовые доски пола, издав глухой стук. Вслед за ним Нацу рванул ткань на груди, освобождаясь от черной оболочки - его второй кожи, его гордости и его щита. Сейчас она казалась лишь погребальным саваном для его прежней, правильной жизни. Люси с немыслимой жадностью рассматривала его красивое подтянутое тело, источающее жар. Пальцы невесомо коснулись широких плеч, сводя мужчину с ума, и аккуратно, словно по хрусталю, очертили контуры его мышц.  — Вы…ты так прекрасен, — выдавила из себя девушка, ощущая, как кончики ушей предательски краснеют, — не могу поверить, что ты сейчас со мной.  — Душа моя, — он склонился над её лицом, проводя рукой по оголенному бедру. Тонкая ткань задиралась все выше, унося остатки былого приличия, — нет ничего в мире изящнее и красивее, чем ты. Оставь стеснение, — ладонь скользнула выше, к самому сокровенному, заставляя Люси боязливо сжаться, — …только скажи и я не посмею зайти дальше.  Нацу действительно остановился, ожидая ее ответа. Внутри все пульсировало с какой-то неистовой силой, а в ушах стучал тяжелый, мерный пульс, заглушающий даже свист ветра за окном. Это было величайшее испытание для его воли, застыть вот так, на самом пороге бездны, когда каждая клетка тела умоляла сорваться вниз. Нацу тяжело дышал, глядя в её распахнутые, мерцающие в лунном свете глаза. Он дал ей это право - право остановить его, защитить себя от него, ведь он знал, что если зайдет дальше, пути назад для них уже не будет.  Люси замерла, чувствуя, как обжигающая ладонь Нацу на её бедре заставляла кожу покрываться мелкой дрожью. Секунда тянулась как вечность. Перед глазами пронеслись строгие лики икон, суровое предупреждение сестры Эрзы, прохладный сумрак костела... и всё это рассыпалось в прах, стоило ей перевести взгляд на искусанные губы Нацу, на его тяжелый, полный обожания взгляд. Она не хотела назад, в холодную безжизненную святость. — Прошу, не останавливайся, — выдохнула Люси, и этот шепот стал её бесповоротной просьбой.  Нацу шумно, хрипло выдохнул, словно из его груди вырвался запертый доселе огонь. Он больше не сдерживался. Его поцелуй обрушился на её губы. Глубокий, забирающий всё её дыхание без остатка. Ладонь мужчины уверенно скользнула выше, сминая тонкую ткань сорочки, и Люси сладостно, испуганно всхлипнула ему в рот, когда почувствовала первое, настоящее и такое интимное прикосновение к своему телу. Она выгнулась навстречу его рукам, теряя рассудок от накатившей волны неизведанного, острого наслаждения.  Нацу действовал бережно, помня о её невинности, но в каждом его движении сквозила непреклонная сила мужчины, который забирает то, что принадлежит ему по праву любви. Когда тонкая ночная сорочка была окончательно сброшена, Люси предстала перед ним во всей своей первозданной, хрупкой красоте. Нацу на секунду отстранился, его взгляд скользнул по её изящным изгибам с почти религиозным благоговением. Для него она больше не была послушницей. Она была его женщиной, его алтарем, перед которым он добровольно опускался на колени. — Люси… — прорычал он в полузабытьи, припадая к её шее, покрывая горячими поцелуями чувствительную кожу за ухом, ключицы, спускаясь ниже, к вздымающейся груди. Люси судорожно перебирала пальцами его розовые волосы, до боли впиваясь ногтями в его сильные плечи, полностью растворяясь в этом жаре. Каждое прикосновение Нацу выжигало на её душе его имя. Влажные губы сминали чувствительные бугорки, пока пальцы нежно ласкали набухший клитор, доводя Люси до безумия. Ни в одном из её снов она не ощущала и мизерной доли того, что давал ей мужчина сейчас, упиваясь её телом и ловя каждый глухой стон с её уст. Девушка старалась, правда старалась держаться, прикусывая губы и прикрывая рот ладонью, для неё это было верхом пошлости, так некрасиво и развязно.  Нацу невесомо чмокнул её в плоский живот, после чего отстранился и провел большой ладонью по светлой голове, поглаживая и заглядывая в изголодавшиеся карие глаза. Он был уверен, что в нем отразилось все то же самое.  Когда преграды между их телами окончательно исчезли, Нацу прижал её к податливому матрасу, сплетая их пальцы в замок и прижимая ладони Люси к подушке - точно так же, как он мечтал сделать у алтаря, но теперь их венчала сама ночь. Устроившись между её ног, он вновь обратил на неё взгляд, задавая немой вопрос, который Люси прекрасно поняла, потому неспешно развела колени.  — Ты действительно готова? — с затаенным опасением и бесконечной заботой спросил мужчина. Его горячая ладонь медленно, успокаивающе огладила внутреннюю часть её бедра, делясь своим теплом и помогая унять предстартовую дрожь. Люси шумно, рвано выдохнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в самом горле. Она посмотрела в его серые, потемневшие от вожделения глаза и тихо попросила: — Будь нежен со мной, хорошо?.. — Обещаю, — уверенно, до глубины души тронутый её покорностью, прошептал Нацу. Он пристроился ближе, накрывая её своим телом и заставляя Люси инстинктивно раскрыться навстречу его страсти. В момент, когда они окончательно стали единым целым, Люси вскрикнула, пряча лицо в его плечо и кусая кожу, чтобы заглушить этот сладостный, болезненный стон. Нацу замер на мгновение, давая ей привыкнуть к нему, а затем начал двигаться размеренно, глубоко, ведя их обоих сквозь лавину чувств, где грех и святость переплавились в чистую, неограненную любовь.  Внутри неё было невероятно узко, жарко и влажно. Этот девственный плен сжимал его с такой силой, что мужчине стоило колоссальных усилий не сорваться на бешеный, эгоистичный темп. Комфорт Люси, её тихие вздохи и слезы имели для него высшую ценность.  Чем дольше длился момент их близости, тем громче и протяжнее звучала Люси. Никто не должен знать, что происходит за дверью скромной послушницы, поэтому Нацу накрывает ее губы своими, сплетая языки, ощущая, как на лбу выступают прохладные капли пота, а девушка с несвойственной ей силой прижимает его ближе, невербально просит большего, будто желая раствориться друг в друге.  Изношенная временем кровать тихонько поскрипывала в такт их движениям, сбивчивое дыхание и надрывистый шепот обоих смешивались в единый, лихорадочный гул, заполнивший всю тесную келью. Нацу больше не сдерживал себя, его толчки становились всё более уверенными, сильными и глубокими, а Люси лишь сильнее вжималась спиной в подушки, чувствуя, как сладостная истома волнами расходится от низа живота по всему телу. Она полностью потерялась в этом жаре, вжавшись пальцами в его лопатки, безвольно следуя за каждым его движением. На её губах застыл тихий, непрекращающийся стон, который Нацу жадно слизывал, целуя её снова и снова, будто никак не мог насытиться вкусом её губ. Когда град наслаждения накрыл их обоих с головой, заставив Люси судорожно выгнуться в его руках, Нацу хрипло, надрывно выдохнул прямо ей в шею, содрогаясь всем телом и окончательно отдавая себя этой запретной любви. Спустя несколько долгих минут, когда их дыхание наконец выровнялось, Нацу бережно опустился рядом, не выпуская Люси из своих объятий. Та тяжело дышала, пытаясь прийти в себя. Люси ощущала себя совсем крошечной в его объятиях, ранее она не замечала, насколько Нацу…большой.  — Тебе стоит поскорее уйти, — проговорила Люси, выводя известные только ей узоры на его предплечье.  — Уже прогоняешь меня? — улыбнулся он, вдыхая аромат ее волос. Впервые за долгое время он мог позволить себе расслабиться, избавившись от тягостных мыслей и затаенных страхов, — не переживай, я оставлю тебя, но…дай мне ещё немного времени.  Люси не была против, слабо кивнула и практически сразу провалилась в сон, не думая о том, какие испытания будут ожидать её завтра. Сейчас все так, как должно быть.