Не считай до четырех

      Кресало монотонно щелкало, стирая кожу на пальце почти до мозоли. Выпускало залпы искр, растрачивая заправку впустую. От сигарет тошнило, нераскрытые пачки валялись где-то посреди беспорядка. Заваленные магловскими журналами о мотоциклах, постерами популярных рок-групп и вырванными глянцевыми страницами с полуголыми моделями.              Если бы не Запирающие чары, Сириус давно бы лишился собственного портрета на семейном гобелене. В комнате Блэка царствовала грязная культура, равносильная смачной оплеухе с привкусом запретного.              Едва заметная улыбка коснулась лица парня, стоило ему представить физиономии Вальбурги и Ориона, если бы те внезапно ворвались к нему в спальню. Трагедии было бы не избежать, но как же удачно, что всё их внимание было направлено на не менее чокнутую семейку.              Стрэтфорды паковали чемоданы с раннего утра, завершая своё пребывание в Девоншире лицемерными стенаниями о том, как быстро пролетело время.              В основном жаловалась Шарлотта, чью раздражающе эмоциональную натуру было несложно раскусить. Достаточно приглядеться, чтобы заметить, как менялось её настроение в угоду личным интересам. Холодный расчёт — не более.              Ни о каких тёплых приятельских отношениях между ней и Вальбургой не могло идти и речи. Возможно, Томас и Орион пытались казаться честнее в их сколотом за месяц союзе, что также было сомнительно. Друзей в этом скопище гнили и лицемерия не сыскать, Сириус давно уяснил это.              Юная Стрэтфорд, немецкая безделушка, оказалась скупой на публичное выражение чувств. Редкие ответы всегда касались дела, Сириус ни разу не замечал, чтобы она заговаривала первой. Бо́льшую часть времени Эллен молчала, имитируя заинтересованность. Но чаще всего взгляды её были обращены в пустоту, а бледное лицо постоянно выражало одно и то же — негласное смирение.              Жуткое зрелище.              Абсолютное подчинение, в котором было вымочено девичье нутро, пугало больше, чем замеченные за ней странные повадки.              Странные, хм. Ещё мягко сказано.              Совсем неудивительно, что Стрэтфорд, кажется, тронулась умом. Подростковый бунт против семейной тирании волшебница упрятывала глубоко внутрь себя. Притворялась пай-девочкой на публике, а после скрывалась в лесу подальше от всеведущей Вальбурги, чтобы не запятнать амплуа покладистого дарования кровью, сцеженной с туш мелких грызунов.              Сириус мог поклясться Годриком, что учуял мертвецкий запах, исходивший от Эллен, стоило её мелкому, щуплому силуэту показаться из лесной завесы в тот злополучный вечер.              Собачье чутьё не обманешь.              Блэк провёл в шкуре пса несколько дней, сбежав из дома. Чтобы вновь вырваться на волю, парню понадобилось вовремя вывести семейство из себя, в очередной раз становясь занозой в их чистокровных задницах. Пара неуместных фраз, в аккурат брошенных между подачей закусок, и Сириус мог спокойно не попадаться на глаза отцу и матери, пока те отходили от своего гнева.              Заученный наизусть сценарий, к которому Блэк не раз прибегал, чтобы не свихнуться в склочной атмосфере. Общество снобов надоедало слишком быстро, выдержки Сириуса едва хватало на неделю.              Его выходки — хождение по тонкому льду, который рано или поздно треснет. Но азарт бурлил в крови, заставляя, вынуждая вписываться в различные авантюры. Таков был замысел, и Сириус не мог ему противиться.              Как не мог пропустить полнолуние, чтобы помочь Ремусу справиться с очередным тяжелым обращением. Люпин никогда не просил поддержки. Храбрился, мол, на каникулах ликантропия протекает проще вдали от школы. Можно не опасаться, что кто-то заметит, как его выворачивает наизнанку, как ломаются разом кости, срастаясь заново под новой личиной. Как горит сознание в агонии, деформируясь под серебристым зовом.              Но Блэк знал, что проклятие никогда не щадит. Не выбирает время поудобнее, не меняется в зависимости от обстоятельств. Зверь пробуждается и жаждет рвать, рушить и причинять боль вне зависимости от желаний самого Ремуса.              И быть рядом с ним — долг каждого, кто однажды поклялся. Кто добровольно скрестил себя с животной сущью, сменяя человеческое обличье. Джеймс, Питер и сам Сириус являлись оплотом нерушимой поддержки, которая помогала Люпину не потерять людское. Не натворить бед, пока им управляет оборотень.              Ещё одна причина, по которой Блэк нуждался в свободе. Ради того, чтобы в любое время сорваться к другу. К семье, которую Сириус выбрал сам. К семье, ради которой он готов разменять собственную жизнь, если она того потребует. Без раздумий, естественно.              В этом и заключался смысл. Быть рядом, оберегать тех, кто этого заслужил. И сборище заносчивых снобов ни за что бы его не остановило от вбитого в жилы инстинкта. Почти животного.              Девчонка попалась Блэку на глаза — дарованная насмешкой судьбы, не иначе — стоило ему аппарировать обратно в Девоншир. Он едва успел добраться до веранды, чтобы в одиночестве затянуться сигаретой и адаптироваться после возвращения в человеческое тело. Тело ломило хуже, чем от удара бладжером под дых. А сознание все ещё плыло, затормаживая мыслительные процессы. Состояние было идентично похмелью, будто накануне Блэк перебрал с алкоголем, как год назад на вечеринке перед Рождеством. После экспериментов Джеймса блевало полкурса, и Сириус не стал исключением.              В этот раз тошнота застряла в глотке совсем не из-за спиртных выходок Поттера.              Густой, железный запах осел в слизистой, стоило Блэку услышать тихие, затаённые в сумерках шаги. У крадущейся куклы неплохо получалось казаться незамеченной, и если бы не остаточный эффект от пребывания в собачьей шкуре, Сириус вряд ли бы обратил на неё внимание.              Но зверьё внутри не спешило успокаиваться. Реагировало на потусторонний шум, обращаясь зорким взором к Стрэтфорд. Высматривало внимательно, принюхивалось. Следило меж дымных линий, чтобы те не застилали обзор.              Жаждало впитать, ощутить, вкусить.              Тем и оправдывал себя Блэк, прикрываясь ликом животного.              Все последующие дни, игнорируя присутствие девчонки в поместье, её приглушённый, жертвенный голос. Не перехватывал пустующий взгляд, вмиг меняющийся на россыпь искр, заточенных внутри карих радужек.              Точь-в-точь как то, что выдавало ему кресало, разносившее по комнате запах керосина. Так похоже на ощутимое презрение, которым удостаивался от ведьмы Сириус.              В тот вечер зверь возжелал прикоснуться к презираемому ему образу. Не из собственного — людского — любопытства Блэк лапал Эллен, как последний придурок. Будто ему не хватало женского внимания в Хогвартсе. Смущал, заставляя и без того бледное лицо волшебницы захлестнуться мертвецким оттенком, будто девчонке оставалось жить секунды две, пока крепкая мужская хватка не ослабнет на пропитанном кровью подоле. Не оторвет кусок ткани покрупнее, чтобы после вдыхать перемешанный с лимонной терпкостью запах вязче, слаще, жутче.              Было проще не думать о странном эпизоде с поехавшей наглухо девчонкой, потрошившей зверьков, пока в запасе оставались оправдания. И Сириус надеялся, что семейство покинет Девоншир прежде, чем Эллен попадётся ему на глаза снова. Ей должно хватить ума придерживаться обоюдной сделки.              Блэк не отрывался от вида из окна, сидя на подоконнике, чтобы лично убедиться, что Стрэтфорд исчезнет из поместья вместе с диковинной тайной, запасом необъяснимого мрака, о которых парень пообещал молчать. До тех пор, пока она не перейдёт ему дорогу.              Щёлк зажигалки в очередной раз выпустил пустой залп, пока серые глаза втирались в робкий девичий образ за толстым стеклом.              Поочерёдный поклон каждому Блэку — той части, которая не возжелала разгрызть костлявое тело, учуяв гнилую суть, — вежливая полуулыбка, за которой прятался хищник похуже семейки-психопатов. Собранный в ладонь подол — на этот раз вычищенный донельзя, благоухающий чистотой. Ни одного пятна, ни одного намёка, что с девчонкой что-то не так.              Сириус ухмыльнулся в последний раз, уверенный, что опущенные глаза не взирали на него в ответ.              Отстранившись от окна, он побрел на поиски затерявшихся сигарет, даже не догадываясь, что хищный взгляд инстинктивно нашёл его. По зову. Почти животному.                            

***

                           Эллен с ужасом всматривалась в каждый дюйм… Мерлин, эту чёртову бетонную коробку язык не поворачивался назвать домом.              После масштабов девонширского поместья скромная квартира в Лондоне казалась волшебнице архитектурным выкидышем. Несуразным уродством. Наличие пары комнат, не считая столовой, внушало ужас. Напоминали об отсутствии личного пространства во времена учёбы в пансионе.              Но то была вынужденная мера.              Устав, написанный для того, чтобы девушки не обольщались. Воспитывались в аскетичных условиях. Эллен всегда успокаивала себя тем, что учебный год пролетит незаметно, и летом она сможет укрыться в дрезденском семейном имении. Запрётся в комнате до сентября, забывая о стрекотне одноклассниц на пару месяцев.              Но лондонская квартира не метила в необходимую площадь. Стрэтфорд всячески пыталась скрыть разочарование, поджимая губы, чтобы те не кривились, не обнажали юное негодование. Капризы волшебницы никого не волновали.              Если бы отец заметил, что Эллен недовольна выбором нового жилища, обязательно бы стёр с лица печальную гримасу суровой нотацией. А фразы Томаса всегда били похлеще, чем любая физическая расправа.              Перекрыть телесные увечья можно было с помощью чар гламура, но вшитые под кожу растянутые слоги — любая магия здесь бессильна.              — Здесь очень уютно, — блекло произнесла мать, давя тупую улыбку на морщинистом лице. Даже мастерства Шарлотты в отыгрыше не хватало, чтобы казаться убедительной. — Правда, Томас?              — Лучший вариант из тех, что нам смогли предложить, — уклончиво ответил мужчина, поправляя очки, сползшие от неменьшего удивления, в какую конуру их занесло.              — И вправду, квартира… неплохая, — Шарлотта замедлилась всего на секунду, скрывая заминку нервным кашлем.              Она без конца поправляла светлые волосы, туго затянутые в пучок, лишь бы чем-нибудь занять руки. Только бы Томас не заметил, как дрожат пальцы от ощущения, будто прошлую жизнь — помпезную, полную богатств и отсутствия нужды — нагло вырвали из тех самых рук.              — Зато мы всегда будем на виду друг у друга, совсем рядом, — попыталась сгладить углы мать, по идиотской привычке ища в этой безнадёге хоть какие-то положительные отпечатки. Эллен же не могла поверить, что проведёт здесь какую-то часть своей жизни. — В Дрездене дом был чересчур просторным и мрачным.              В Дрездене Эллен не чувствовала себя забитой гвоздями. Не ощущала давления. Не чуралась серости обветшалых стен, которым не помешал бы ремонт и несколько композиций в интерьере, чтобы было не так тоскливо находиться.              Дышать.              Всегда будем на виду друг у друга.              Произнесенная матерью фраза определенно слышалась угрозой. Приставленной меж лопаток волшебной палочкой с заготовленным проклятием. Эллен поёжилась, осязая, как фантомный сквозняк щекочет внутренности, заигрывая мрачными фантазиями о том, какое удручающее будущее ждёт волшебницу.              Пазл постепенно складывался несуразной мозаикой. Неподходящие друг другу компоненты наслаивались, раскрываясь главным девичьим страхом. И без того непрочные перспективы ломались, падая как карточный домик.              Внезапный, не подкрепленный разумными доводами переезд в страну, из которой Томас когда-то забрал семью для лучшей жизни. Подозрительный визит к Блэкам, чьё влияние распространено на всю магическую Англию. Проблемы со средствами — дефицит, судя по тому, на что отец разменял их особняк в Дрездене.              Догадки, ставшие реальностью, скручивали хрупкое эго волшебницы, и она буквально чувствовала, как её тошнит размолотым крошевом.              Эллен понимала, во что выльются нажитые родителями проблемы. Предчувствовала, как обязанности чистокровной наследницы нависнут над Стрэтфорд свирепыми коршунами. Сожрут её свободолюбивую натуру без остатка. Надломят и подчинят, невзирая на все брошенные в пустоту клятвы и сокровенные желания.              Дело дрянь.              — Эллен? — позвала девушку Шарлотта, обратив на безмолвное пятно своё внимание в последнюю очередь. — Ну же, поделись впечатлениями. Ты не сказала ни слова с тех пор, как мы поднялись на этаж, — материнский укор было невозможно не услышать.              Она прощупывала, насколько безупречно выдрессирована дочь. Хватит ли ей смелости признаться, что родители обезумели, раз могли прикидываться, будто их хоть немного устраивала эта дыра.              А если Эллен и рискнет, то обязательно пожалеет об этом.              — Мне немного непривычно возвращаться в Лондон спустя тринадцать лет, — отговорилась Стрэтфорд.              — Разве не ты сгорала от нетерпения вернуться в Лондон как можно скорее? — подметил Томас, и Стрэтфорд могла поклясться, что порой отменная память отца заменяла всякое оружие. — Мы исполнили твою прихоть, так хотя бы улыбнись ради приличия, — помимо памяти, у него была отличная чуйка на ложь.              Но это не мешало мужчине измываться над чужим разочарованием, причиной которого стали его ошибки, но никак не Эллен.              — Конечно, папа.              Волшебница безукоризненно выполнила приказ, улыбнувшись широко и едко. Томас снисходительно хмыкнул, но моментально стёр из своего обзора дочь, продолжив осматривать помещение. Раз в пятый, наверное, но этой конуре хватило бы и одного беглого просмотра.              Стрэтфорд быстро смекнула, что конкретно от неё требовалось, чтобы не нажить себе лишних проблем.              Мимикрировать под семейный крах, делая вид, что они не топтались на руинах былого величия. Не думать о том, что же такого случилось с родом Стрэтфорд, раз они потеряли всё. Не заговаривать о допущенных ошибках отца.              Щепетильная тема стала табуированной. Очередным препятствием между Эллен и её родителями. Поэтому она не двигалась с места, так и оставшись стоять в арочном проеме. Скрываясь в полутьме крошечного коридора, слыша отдалённый шум из соседних квартир.              — Я покажу Эллен её комнату, — вмешалась Шарлотта наконец отняв ладони от волос, которые поистрепались от бесконечных терзаний. Говорила она в пустоту, потому что ни Томас, ни сама Эллен не внимали женщине.              Никто не нуждался в её показном двуличии.              Не будь Шарлотта зависима от благосклонности Томаса, она бы обязательно продемонстрировала, насколько глубоко было раскромсано её изнеженное нутро. Если бы она не боялась навлечь на себя гнев мужчины, если бы не была жертвой патриархальной тирании, она бы не поскупилась на оскорблённую тираду.              Шарлотта подохнет от безнадёги скорее, чем остальные члены прогнившей насквозь семьи. Но Эллен не станет горевать, если недалёкая сука покинет этот мир.              На одного деспота меньше.              Как удачно тогда сложится её жизнь.              — Пойдём, милая. Твоему отцу нужно отдохнуть после дороги, — волшебница не сразу заметила, как неказистый вид в дальнем окне затмила мать. Шарлотта нависла над девчонкой, хватая ту за руку — вразрез с показным ласковым тоном. — Не будем мешать ему.              Эллен сомневалась, что отцу требовался отдых конкретно от долгого пути. Очередная словесная декорация; ширма, сотканная впопыхах, чтобы наивное подростковое сердце не учуяло фальши.              Столько попыток, и всё впустую.              Стрэтфорд покорно последовала за матерью, оставляя Томаса прозябать в наступающей осенней серости.              Окна их квартиры выходили на безлюдный проулок, куда не ступал ни один волшебник. Эллен на секунду позволила предательской мысли проникнуть в голову, вынуждая вспомнить, как ненавидела вид из общей спальни в пансионе. Но даже он не нагонял столько жути. Такая мощь была посильна только Лондону.              Каких-то жалких несколько шагов, и Эллен оказалась внутри своей новой спальни. Если она думала, что хуже быть не могло, то волшебница просто не представляла, что будет ждать её за обшарпанной дверью.              Волшебница проклинала себя за все бессонные ночи в Девоншире. За недальновидность, когда она променивала сон на очередные эксперименты. Огромная кровать в поместье Блэков отныне будет чудиться ей только в грёзах, потому что жалкий матрас в углу даже с натяжкой не назовёшь спальным местом. Немыслимо.              — Тебе придётся навести порядок самостоятельно, — тихо произнесла Шарлотта, шаркая каблуком по скрипучим половицам.              Туфли стоили целое состояние — практически мелочь в прошлой, беззаботной жизни. Подарок отца на их с матерью годовщину. Удивительно, как он не заставил продать их, чтобы залатать дыру в бюджете. Может, поэтому Шарлотта так крепко вцепилась в них, позволяя пыли оседать на лакированной коже, — чтобы Томас не забрал последнее, что напоминало о былом величии.              — А что случилось с грязнокровкой? — небрежно спросила Эллен, наблюдая за тем, как мать брезгливо одёргивает шторы, доставшиеся от прежних жильцов.              — Она больше не может служить нам, — дела были совсем плохи, если семейство отказалось от маглорождённой дряни. Лишняя туша нуждалась в пропитании и спальном месте, а Стрэтфордам самим едва хватало места. — Времена изменились. И тебе важно уяснить это, — женщина прищурила глаза, резко обернувшись, — чтобы впредь не задавать неуместных вопросов.              О, у Эллен было слишком много вопросов.              Если бы она посягнула хотя бы на малую часть того, что скопилось в ней за последний месяц, девушка рисковала остаться без языка. Или с навечно наложенным Силенцио на устах. Смотря в каком настроении пребывали бы родители.              Стрэтфорд демонстративно последовала за матерью, остановившись возле нераспакованных коробок и нагроможденных чемоданов. Она с горьким трепетом наблюдала за всем, что удалось перевезти, осознавая, что и половины не уместится в один старинный комод и рухляди, которая когда-то звалась шкафом.              Каждая вещь — вся до единой — пропитана упадничеством. Разрушенными мечтами. Сломанной судьбой.              Эллен брезговала прикасаться к здешней мебели. Не спешила расставлять свои вещи, боясь запятнать их бедностью.              Начищенный котёл, купленный в лучшей торговой лавке Дрездена, покоился в одной из коробок. Пуанты, которые были символом успеха Стрэтфорд, претендующей на статус лучшей танцовщицы на курсе, сиротливо свисали на разобранном станке. Стопки книг и учебников — лимитированные издания, старинные фолианты, привезённые ей со всего света. Дорогие украшения и необычные наряды, купленные, чтобы поощрить её за различные достижения.              Всё это могли у неё отнять.              Как отнимут самое ценное — ценнее, чем любая россыпь камней или ярды дорогих тканей — свободу.              Узничество до самой смерти маячило совсем рядом. В глубоком, напряжённом дыхании матери. В потерянном состоянии отца. В тишине, что мозжила сильнее, чем бетон.              — Я надеюсь, что в скором времени ты поможешь нам выбраться с этого дна, — голос матери поник в беспрерывном гуле мыслей. Волшебница пялилась на хлам, не в силах ответить Шарлотте даже взглядом. — Сделаешь всё, что от тебя потребуется, чтобы мы снова ни в чём не нуждались.              — Ты говоришь о браке? — риторический вопрос сорвался с уст глухой, болезненной усмешкой.              Даже произносить это было трудно, будто озвученный приговор вшивали невидимыми нитями в мясистый язык.              Шарлотта отпустила тонкую штору, показательно отряхнув пальцы от скопившейся грязи. Обернулась к дочери с неестественной, жуткой улыбкой, какая бывает только у безжизненных кукол. Какой наделена сама Эллен, когда та пытается выслужиться перед родителями.              Поразительная схожесть.              — Да, — женский голос все ещё играл на полутонах. — Если будешь следовать указаниям Вальбурги, не распространяться о нашем финансовом положении, оставаться послушной девочкой, мы сможем выдать тебя замуж уже к следующему лету.              Эллен неосознанно попятилась, упёршись пяткой в один из разбросанных чемоданов. Пытаясь спастись от прямолинейного заявления Шарлотты, волшебница прижалась рукой к солнечному сплетению. Как будто тонкое запястье вообще было способно уберечь от услышанной жути.              — Через год… — сколько усилий ей стоило не задохнуться, не завопить, пока скомканные слова формировались в подобие предложений, — это же…              — Не скоро, я понимаю, — мать поняла всё неправильно. Шарлотта засчитала панику, затаившуюся в нахмуренном лице, за страх не успеть. Для Эллен же целый год оказался мелкой подачкой, ничтожным периодом, чтобы претворить задуманное в жизнь. — Но мы со всем справимся, если останемся друг для друга опорой.              Опорой.              Эллен не удержалась от горького смешка, не удосужившись скрыть нежелательную эмоцию. Сейчас она была как никогда искренней. Шок вперемешку с оглушающим страхом таранил лёгкие, забирая с собой пропахший бренностью воздух. В ней не осталось ничего. Ни кислорода, чтобы дышать. Ни голоса — тот осип из-за ступора. Никаких мыслей. Ни-че-го.              Опорой.              Более жестокой издёвки Стрэтфорд не встречала. Даже издевательства одноклассниц было проще пережить. Потому что от тех трудностей хотя бы не веяло ложью. Было проще смириться, если понимать мотивацию врага.              Мать же продавливала девчонку авторитетом. Мерзкими манипуляциями. Пичкала Эллен славными, заботливыми словами, не имевшими ничего общего с реальностью.              На деле Стрэтфорд станет разменной монетой. Одной из тех вещиц, что готовились на продажу, лишь бы заполнить семейное хранилище. Бездушный предмет, не более.              Но Эллен удивляло совсем не это. С участью оказаться выданной насильно замуж она давным-давно смирилась, потому что верила, что ей удастся избежать этого кошмара. Наивно полагала, что у неё будет достаточно времени, ведь мать заверяла Вальбургу…              Конечно.              Шарлотта разыграла перед миссис Блэк тот спектакль, прикинувшись невинной овцой, лишь распаляя любопытство, вспыхнувшее в женщине. Неплохой ход. Эллен могла бы восхититься нечастой хитростью матери, если бы не оказалась жертвой в руках Шарлотты.              В тех самых руках, что сейчас тянулись к девушке, чтобы запятнать её целиком. Вмазать пальцами хладнокровный мотив в тело дочери, заставить ту почувствовать физически, насколько одержимой была Шарлотта в своём рвении вырваться из этой дыры как можно скорее.              — Не натвори глупостей, Эллен, — женские пальцы судорожно перебирали заплетенную девичью косу. Обманчиво-нежно, несвойственно истеричной натуре. Очередное притворство, от которого несло могильным холодом. — Обещай, что не совершишь ошибок, за которые придётся платить кровью.              Хватка стала жестче, цепче. Рука потянулась ниже, вынуждая Эллен выгнуть шею так, чтобы несчастные волосы не вырвали из скальпа. Но ощутимый, болезненный дискомфорт мерк по сравнению с пристальным взором опустошённых материнских глаз.              Сумасшедшая сука.              — Поклянись Мерлином, что останешься благоразумной.              Натянув волосы на кулак, Шарлотта рывком дёрнула косу на себя, из-за чего Эллен едва не вскрикнула. Из-за небольшой разницы в росте Стрэтфорд приходилось глядеть на мать загнанно, исподлобья. Как и полагается жертве. Прямо как несчастные грызуны в лесу Девоншира — те смотрели на Эллен точно так же перед тем, как она ломала им шейные позвонки.              — Я… — затылок жгло, горячие капли скатывались у слёзных каналов, — я… — девчонка позорно пресмыкалась, шаркая подошвой по хлипким половицам, только бы удержать равновесие и не пасть к ногам Шарлотты. — Клянусь, — выдавила из себя Эллен, чувствуя, как подкатывает тошнота. Как кожа натягивается на шее, подчёркивая выпирающие кости. — Клянусь, — повторила волшебница, желая замолить демонов, плясавших в сузившихся зрачках матери. — Клянусь.              Стрэтфорд почувствовала во рту металлический привкус. Кровь сочилась с языка, надкусанного в тревожном порыве. Выпущенная из уст триада пахла, как тьма. Горько. Смолянисто.              Пахла, как нечто, что Эллен обязана предать.                                   

***

      

      

      

      

      Прогулка по Косому Переулку была для Эллен спасением. Стрэтфорд ни разу не упускала возможности сбежать из дома, прикрываясь необходимой закупкой перед учебным годом. Каждый день она находила всё больше и больше причин, чтобы не чахнуть дома. Благо, всех их можно было с лёгкостью отыскать в письме, доставленном из Хогвартса.              О решении школьной комиссии Эллен ничуть не переживала. Рекомендательных писем из немецкого пансиона, ученических регалий и образцового табеля за все прошедшие курсы было достаточно, чтобы разглядеть в волшебнице ученицу, достойную английской программы.              И миссис Блэк не преувеличила, сказав, что Хогвартс сильно отстаёт от других европейских школ.              Эллен заметила это, изучив перечень необходимой для покупки литературы и остальных школьных принадлежностей. Судя по фолиантам, которыми волшебница успела обзавестись, материал не был посредственным, но проседал в содержании. Бо́льшая часть казалась для неё теоретической, вводной пустышкой. Маловато практики, чтобы понять, как работает магия изнутри.              В Германии же Стрэтфорд чётко уяснила, что без практических занятий невозможно достичь мастерства. Поэтому она без конца тренировалась и за пределами пансиона, поддерживая дисциплину и сохраняя отточенные навыки. Чтобы не забыть, как таранит жилы истинное волшебство. Многогранное. Не поддающееся сухой стопке исписанных страниц.              Но в свете недавних событий Эллен была довольна и скудным набором учебников.              Она искренне беспокоилась, что нынешнее положение её семьи коснётся и подготовки к выпускному классу. Стрэтфорд не привыкла, чтобы её в чём-то ущемляли, тем более в таких банальных и обыкновенных — школьных — вещах.              Она запомнила, как Шарлотта сопровождала девушку в каждую торговую лавку в Дрездене. Как они подолгу пропадали в лучших ателье, подбирая для Эллен форму. Замеры её фигуры не менялись с третьего курса, но из-за роста приходилось обновлять длину ежегодно.              Обязательным стандартом немецкого пансиона являлись юбки и сарафаны не выше колен. Как образец благородства и невинности. И чёртова нашитая белая лилия на форме — вездесущий знак, который воспитанницы были обязаны поддерживать, неся в этот мир чистоту и благоразумие.              Поклянись, что останешься благоразумной.              Эллен клялась в этом всю жизнь. Перманентно, глядя в зеркало перед каждым учебным днём, искренне ненавидя инструмент влияния. Ложный символ, по сути не означавший ничего. Какая разница, какой цветок будет украшать ткань, если по итогу девушек отдавали в рабство мерзким существам.              Стрэтфорд не исключала, что кому-то и вправду могло повезти чуть больше, и тогда, возможно, брак хоть сколько-нибудь походил на цивилизованный, объятый намёком на взаимность.              Но сколько было таких случаев из тысячи неудачных?              Сложно представить.              Прежней Эллен тоже было сложно представить, с каким стыдом её нынешняя версия будет ютиться по углам Флориш и Блоттс, выбирая перья и пергаменты подешевле.              Последний обязательный пункт перед поступлением в Хогвартс — и её последний истраченный билет на свободу, чтобы не торчать постоянно в мерзкой квартире до начала сентября.              Два дня она как-нибудь переживёт.              После того странного эпизода с матерью, когда та вытащила из Эллен чёртово обещание, до сих пор коловшее память долгом, Шарлотта больше не цеплялась к волшебнице. Пропадала в родительской спальне, жалуясь на отвратительную погоду, из-за которой женщину настигала мигрень.              Отец же и вовсе будто бы исчез из семейных, безрадостных будней. Он не стремился стать для кого-то опорой, ему бы и самому не помешал целитель разума. Смотреть на него, возвращавшегося после многочасовых скитаний, было не тяжело, нет.              У Эллен атрофировалось к Томасу сострадание ещё в раннем детстве.              Отныне мужчина казался ей жалким, немощным ничтожеством.              Поздние вечера отец разделял с огневиски — редкими запасами, с которыми он не решился проститься просто так. И пока не осушал бутылку до последней капли, Томас не заваливался в спальню, еле волоча ноги и сшибая всё на своём пути.              Её родителям наконец-то не было до неё никакого дела. Почти что исполнившаяся мечта, если бы не зудящий в мыслях наставнический голос матери. Если бы не блуждавшее тенью условие.              Через год она лишится себя.              Может, Эллен повезёт куда больше, и за этот год мать убьёт перманентная меланхолия, а отец сопьётся до того, что однажды неудачно приземлится и раскроит себе череп.              Мерлин, услышь её.              Собрав в ладонях несколько наборов про запас, волшебница направилась на кассу. Высыпав продавцу жалкие серебряные монеты, Эллен расплатилась за свои горе-принадлежности последним запасом сиклей. Ровно двенадцать, не набралось даже на галлеон.              От всеобщего позора её скрывал капюшон чёрной мантии и то, что в Англии наследницу Стрэтфордов никто не успел узнать лично. Было проще скрываться в толпе, когда за тринадцать лет твоё имя превратилось в отголосок прошлого. Ничего не значащий пустой звук.              Ни один волшебник, проходивший мимо, ни одна ведьма — никто из них не ведал, кто мелкими шажками перебегает через весь магазин, только бы поскорее вырваться на свежий воздух.              Изучить магический Лондон снова, снова и снова. Пройти каждую улицу, демонстративно обходя стороной непрезентабельный район, в котором скрывались её родители. Где была похоронена вся та слава, что некогда принадлежала Стрэтфордам.              Спрятав купленные вещи в сумку и обойдя толпу малолеток, которые наперебой верещали о том, как они провели летние каникулы, Эллен поспешила выбежать на улицу.              Туманный день оседал на щеках конденсатом, мантия неприятно липла к коже из-за повышенной влажности, но принцип оставаться незаметной был крепче дискомфорта. Пролившийся накануне дождь скопился на мощёной дорожке мелкими лужами, разбрызгивавшимися из-за несбавляемого ритма прохожих. В Косом Переулке было несложно затеряться, если вовремя влиться в постоянно снующую волну.              Свою возможность Эллен упустила ровно в тот момент, когда колокольчик, висевший над входной дверью Флориш и Блоттс, неприятно саданул по слуху, одновременно со смехом, сумевшим перекричать громогласное эхо улицы.              Проклятый голос, похожий на собачий лай, который Стрэтфорд понадеялась не услышать больше, вновь преследовал её. Она наивно верила, что судьба не сведёт их снова — хотя бы до тех пор, пока не начнётся учебный год.              Но Эллен и вправду его слышала — ей не могло показаться. Не настолько же она тронулась умом, чтобы отдаваться собственным — несуществующим вовсе — фантазиям, представляя вместо серой массы конкретный образ.              Наглую, кривоватую ухмылку. Взлохмаченные волосы, вечно терзаемые окольцованными пальцами. Торчащие пряди, что хотелось подпалить, чтобы они выглядели хоть сколько-нибудь опрятнее. И кожаную куртку, которая даже со спины угадывалась эксклюзивностью. Ещё бы. Кому бы ещё взбрело в голову расхаживать в Косом Переулке, как поганый магл.              Девичий взгляд рефлекторно устремился через дорогу, натыкаясь на компанию парней. Они ошивались возле входа в магазин для Квиддича, пялясь и тыча пальцами в витрину. Совсем неудивительно, что Блэк выбирал друзей под стать себе. Таких же отбросов.              Но вопреки гнусным, наполненным презрением мыслям, волшебница не спешила уходить. Двинулась чуть левее, чтобы не загораживать проход в магазин. Успокаивала себя, что просто раздумывает над тем, куда отправится дальше.              На деле же Эллен не думала ни о чём, кроме высокой фигуры на той стороне улицы. Не могла избавиться от нахлынувших воспоминаний, ассоциативно привнесших во влажный воздух удушающий дым и грязные намёки.              Она точно теряла рассудок, раз могла позволить себе вспоминать, чем закончилась их последняя встреча.              С точностью воспроизводила голос Блэка в своей голове — таким разнившимся с тем, что долетало до Стрэтфорд в эту самую секунду. Никакой глубины, никакого опасного подтекста. Никакой дикости, что ощущалась каждой клеточкой девичьего тела, пока его мерзкие руки дотрагивались до неё. Позволяли себе всё то, за что обоих ждала бы общественная кара. Если эта перспектива вообще волновала Сириуса.              Эллен допускала мысль о том, какая судьба ждала волшебников, заметь их кто-нибудь в тот вечер. Что тогда сказала бы ей мать? Продолжила бы лелеять мысль о скором браке? Или заставила бы Вальбургу взять девчонку в невестки, чтобы избежать грязных слухов?              Стрэтфорд не сомневалась: Шарлотта была бы только рада такому стечению обстоятельств.              На людях Сириус казался ей всё тем же шутом, перебивающим своих друзей, желая вставить как можно больше неуместных, дурацких комментариев.              Тот, что был вровень с ним, — парень в круглых очках — подхватывал шутки Блэка, развивая их. Остальные двое вели себя намного скромнее. Или хотя бы делали вид. Волшебник с заметными рубцами на лице, в неопрятно поношенном свитере, пытался усмирить громогласных придурков. А четвёртый — ниже и крупнее остальных — и вовсе молчал, мечтательно пялясь в витрину по соседству. Квиддич его совсем не интересовал.              Единственное место — необъятное пространство улицы, — где Эллен могла почувствовать себя в безопасности, начало обрастать скверной. Чем дольше девушка позволяла себе необъяснимую слабость, тем сильнее проникалась гнусным любопытством.              Предвестник очередной нарушенной клятвы — отнюдь не той, на которую Стрэтфорд ставила всё — хлестнул по щекам промозглым ветром, одарив девушку ароматом, от которого прикрытая мантией кожа покрылась мурашками. Её схватил почти лихорадочный озноб — собственное тело противилось присутствию чужака в толпе.              Но отвечало не враждебно. Предавало хозяйку.              Точно так же, как собственные глаза, что впились в окна второго этажа, пока слух игнорировал приказания матери сесть в экипаж.