Зона свободы (Повесть о Мастере Юстесе)

Иду по Арбату в направлении клуба «Расщепленный бамбук». Клуб, мягко говоря, не дешевый, но зато администрация гарантирует безопасность, по крайней мере, в плане эпидемиологическом. Я и сама месяц сдавала анализы, чтобы получить клубную карточку. Через всю улицу висит плакат: «Наслаждайтесь!» Прямо напротив входа — памятник маркизу де Саду. Французский философ изобра­жен молодым и обаятельным аристократом со шпагой на боку и тросточкой в руке. Я повернулась к нему той частью тела, которую он предпочитал в женщинах, и поднялась по лестнице к дверям клуба. Предъявила охране карточку и прошла в холл. Тихо журчат струи фонтана, пряно пахнут цветы в античных вазах, и сияет мрамор пола. Справа от меня торгуют всякой всячиной: плагами, вагинальными шариками, фаллоимитаторами, книгами о приятном и здоровом сексе и «особых развлечениях», а также, конечно, как и везде, «Филосо­фией в будуаре» с комментариями Мастера Юстеса. За прилавком сидит симпатичный юноша, служитель клуба. — Плаг поставить не желаете? — с улыбкой интересуется он. — Нет уж! Это мы проходили. Тогда я кончу через пять минут с первым попавшимся кретином. — У нас очень качественный товар, — соглашается продавец. — Дайте парочку в упаковочке, — говорю я. Парень предложил штук десять на выбор. Я не стала долго копаться, взяла два коротких и прямых с мелкими выступами. — Не хотите заняться сексом? — вежливо спросил он. Я задумалась. Парень, конечно, симпатичный, как все служители. Но не более того. Да, он доставит удовольствие, они это умеют. Но мне хо­чется чего-нибудь этакого, неожиданного. К тому же я несколько на мели, а служителю придется платить. Гораздо приятнее найти просто посетителя и развлечься задарма. А, если повезет, немного и подзарабо­тать. Правда, как правило, удовольствие обратно пропорционально зара­ботку. А как знаменитой гетере мне все равно никто не заплатит. Стоит ли размениваться на гроши? Пока я размышляла на эту тему, за моей спиной прозвучали шаги. Я обернулась. Стеклянные двери впустили молодого человека в кожаной куртке. Он подошел к противо­положной палатке со служительницей клуба, но ничего не купил, и под­нялся по ступеням к огромному, во всю стену, окну в сад. Там и остано­вился, словно собрался кого-то ждать. Молодой человек заметил мой взгляд и обворожительно улыбнулся. — Нет. Не с вами, — бросила я служителю и зашагала к человеку в кожаной куртке. Заработок здесь явно не светил. Такие мужики бабам не платят, те сами им подносят все от ужина до наследства и бывают счастливы, если принял. «Главное не потерять голову!» — сказала я себе. Он еще отошьет десять раз! Хотя, я же его не в бой-френды приглашаю! — Ждете кого-нибудь? — с улыбкой спросила я. — Вас, — невозмутимо ответил он. — Какое совпадение! Я тоже вас искала. Пойдемте! Я взяла его за руку и потянула налево в раскрашенную розовым, го­лубым и светло-зеленым часть клуба. Не сдвинулся с места. — Нет, девушка. Нам во-он туда! Он показывал направо, в сторону темно-красного и черного. Мне стало не по себе. — Неужели ни разу не пробовали? — спросил он. — Нет, ни разу. — Так давно пора. Большая девочка. Да вы не бойтесь! Мы же не в Свободной Зоне — мы в хорошем клубе с доброй репутацией, в Зоне Зако­на. Если вам что-то не понравится — тут же меня остановите. Да вам уже нравится! Он погладил меня по бедрам, обтянутым белыми шелковыми брюками. — И зачем на вас столько надето? — Ладно. Ведите! И мы повернули направо. Идем по темному коридору со сводчатым по­толком, освещенному свечами. Не иначе подвал средневекового замка! По обе стороны от коридора — ходы и ниши. В нишах, иногда закрытых занавесками, иногда нет, что-то происходит, но из-за слабого освеще­ния невозможно разглядеть подробности. Зато слышны крики и стоны. — Может, вернемся? — Да не бойтесь вы! Коридор кончился, и под сводом высветилась надпись: «Сад боли и наслаждения». За стеклянными дверьми были видны де­ревья. Двери разъехались в стороны — мы вышли в сад. Свежий ветер пах­нул в лицо и донес крик. — Это что ад? — спросила я. — Это рай! Он взял меня за руку и потянул за собой. Деревья растут довольно густо, но справа от нас, вдали, на поляне, я увидела девушку, привязанную к дереву. Слышны звуки кнута, ве­тер пахнет то ли свечами, то ли горящей плотью. — Вы и меня привяжете к дереву? — Неплохая мысль. Вырываю руку. — Счастливо оставаться! И тут что-то грохнуло. Он повалил меня на землю. Я решила было сопротивляться, но загремело еще. Пихнул меня под каменную ограду дорожки, и сам залег рядом. — Лежите! Не шевелитесь! Извлек из-за пояса пистолет и щелкнул предохранителем. — Здесь же Зона Закона! — прошептала я. — Помолчите! Если они стреляют — я тоже имею полное моральное право выстрелить. Выстрелы повторяются. Над нами облетает несколько листочков. С поляны, где привязана девушка, раздался крик. И тогда он ответил: хлопнуло так, что у меня заложило уши. — А теперь пошли! Пригнитесь! Пробежали метров десять, и снова раздались выстрелы. Он пихнул меня под скамью, и начал отстреливаться. До входа в следующий павильон осталось шагов пять. — Ну, давайте! Добежим! Бросились к дверям и еле успели вжаться в стену, когда они осыпались за нами стеклянным дождем. — Сюда! Он потянул меня в боковой коридор. — Здесь должна быть станция пневмометро. Быстрее! Мы промчались еще полкилометра и миновали штук пять поворотов, когда я почти задыхаясь, плюхнулась в кабину. Мой спутник вывел капсулу в туннель, и нас подхватил поток воздуха. Навстречу с бешеной скоростью понеслись огни, укрепленные на стенах, и слились в единую сияющую по­лосу. Туннель загибался вправо и вниз, когда мы снова услышали выстрелы. — Ах, мать! — воскликнул мой спаситель. — Нашли сволочи! Опять достал пистолет, но на этот раз медлил. — Они же преследуют вас! Да? — закричала я. — Почему вы меня за собой тащите? — Потому что они разбираться не будут, девочка! Впереди засияла красная надпись: «Свободная Зона», а рядом зеленый указатель со стрелкой направо и такой же зеленой надписью: «Зона Зако­на». — Нам направо! — заорала я. — Нет, милая, нам налево! И мы влетели прямо под пылающие алые буквы. Первой моей мыслью было, что он теперь имеет полное право меня изнасиловать, второй, что убить. Но первое меня, честно говоря, не особенно огорчало, поскольку я тщетно ждала этого уже час, а во второе я не верила (зачем тогда надо было меня спасать?) Зато теперь и преследователи могли нас убить, и любой полицейский, узнав об этом, только и сказал бы «они в своем праве, у нас нет к ним претензий». Но вышло иначе. Мой спутник довольно улыбнулся и сказал: — Ну, наконец-то я могу их снять. Обернулся, поднял пистолет и выстрелил ровно дважды. После этого уже никто не стрелял, только грохотала позади капсула, потерпев­шая крушение. Мы свернули в боковой туннель, и капсула замедлила ход и поплыла в потоках теплого воздуха. — Ох! — вздохнула я. — Вы меня до смерти напугали! — Хотите сказать, что не получили удовольствия? Я опешила от такого наглого предположения и промолчала. Тогда он отложил пистолет и расстегнул мне брюки, залез рукой в трусики. — Это она не получила удовольствия! Врунья! Потянул брюки вниз. — И кто делает такую узкую одежду! Эх! И ножа нет. И тогда позади снова послышались выстрелы. — А, блин! — выругался он. — Видно нам сегодня так и не дадут развлечься как добропорядочным гражданам! Взял пистолет и нажал на педаль скорости. Летим по бесконечным туннелям мимо узких полос огней под грохот выстрелов за спиною. Мой спутник отстреливается, но вот впере­ди засияла зеленая надпись: «Зона Закона». За нею мы резко свернули налево и выплыли к станции. — Вылезай! — скомандовал он. — Надеюсь, сюда они не сунутся. Это не те, первые, это другие. Здесь рядом пост полиции. Мы поднялись наверх и вынырнули в город, действительно, рядом с полицейским постом. Служители Закона сидят в стеклянной будке метрах в трех над мостовой. Над постом горит фонарь, освещая улицу. — Ну, наконец-то мы в безопасности. Мой спутник прижал меня к стене и стянул-таки брюки. — Кстати, а как тебя зовут? — поинтересовался он. — Хельга. — Очень приятно, Анджей. Чуть приподнял меня и насадил на свой нефритовый жезл, пользу­ясь терминологией, принятой в «Расщепленном бамбуке». Я обняла его за шею и застонала. Он так и держал меня на весу, слегка покачивая, пока мне не стало совсем хорошо. Наконец мы разомкнули объятия вполне довольные друг другом. — Ты классная девчонка, Хельга, — сказал он. — Поедем ко мне. — Ну-у... — Тебе, что не понравилось? — В конце понравилось, — призналась я. — Но можно было обойтись без полуторачасовой прелюдии со стрельбой. — Ну, уж не обессудь, я этого не планировал. Поедем, поедем! Что ты здесь будешь мотаться по ночному городу, да еще рядом со Свободной Зоной! Они же вылезают оттуда иногда. — Ну, ладно. — Отлично! Хоть чаем меня напоишь, а то у меня раб нерадивый, пи­шет, небось. — У тебя есть раб? — Угу! По полной программе, с полной передачей прав. Пойдем к по­лисменам, мне надо уладить еще одно дело. — А что он пишет? — Картины. Художник он. Мы поднялись в «аквариум» к полицейским. — Приветствую служителей закона! — сказал Анджей. — Дело такое. Мы с Хельгой сейчас из Свободной Зоны. Я там убил двоих и, кажется, од­ного ранил. Я хочу подтвердить свое право, на случай, если мои враги перетащат трупы и попытаются утверждать, что я стрелял в Зоне Закона. Полицейский повыше и потолще кивнул. — Сейчас сделаем. Садитесь, пожалуйста. Его более тощий напарник уселся за компьютер. — Где вы вошли в Зону и примерно, в какое время? — В районе Семеновской, в пневмометро, думаю, около десяти. Вос­точная Свободная Зона. Тощий набрал что-то на клавиатуре. На мониторе появилась картин­ка, потом еще одна и, наконец, выплыла наша с Анджеем фотография в кап­суле пневмометро. Я с отвращением посмотрела на свои расширенные от ужаса глаза и искаженное страхом лицо. — Так, вход в Зону в двадцать один пятьдесят. Номер ворот — пят­надцатый. Да. Ну, когда вышли, мы видели. Он внес в память и эту информацию. Появилась наша фотог­рафия, сделанная на последней станции. — Где примерно произошло убийство? — Практически сразу после входа в Зону. — Ага! Нашел. На экране стал раскручиваться фильм о наших приключениях: улетающая капсула и капсула преследователей. — Ого! За вами гнались! Ну, тогда вообще без вопросов! Вы вдвойне в своем праве. — Всегда лучше подтвердить право, — заметил Анджей. — Это конечно! Приятно иметь дело с законопослушным гражданином! Все! Все готово. Сейчас сделаем копию. — Там была еще одна капсула. Посмотрите дальше. — Да, есть. Но они не пострадали. — Жаль. — Ну, уж ничем не можем помочь. Возьмите! Полисмен выдал Анджею два лазерных диска. — Здесь запись. Одну копию оставьте себе, другую отдадите вашему доверенному лицу. Хотя вряд ли к вам будут претензии. Еще одну копию мы отправили в банк данных. — Спасибо. — Рады были послужить. Вам спасибо за приятное зрелище. Полисмен указал взглядом на место под фонарем, где мы с Анджеем занимались любовью. — А это! — рассмеялся он. — Всегда рады. Пойдем, Хельга! Свободные Зоны явились следствием последовательного проведения в жизнь философии маркиза де Сада. Как считал великий француз, каждый должен иметь право самореализоваться и получить от жизни долю кайфа. И если человек получает оный кайф от убийств, краж или грабежей, он тоже не должен быть обделен. Сложность заключалась в том, как совместить право на убийство и воровство с правом мирных обывате­лей наслаждаться жизнью и имуществом. Последнее, впрочем, не особенно волновало теоретика эпохи Просвещения, поскольку де Сад делил людей на Юпитеров и их жертвы, и обыватели, как правило, попадали в последнюю ка­тегорию. Но Мастер Юстес был практиком, к тому же любящим порядок, и как практик понимал, что даже Юпитера можно задавить достаточно большим числом быков. А потому заботился о правах меньшинств. Пусть есть люди, ненавидящие запах роз, которым восхищаются восемьдесят про­центов населения. Да, для них нет лучшего удовольствия, чем выкорчевы­вать ненавистные цветы и погружать их в грязь. Пожалуйста! Но не в чужих садах, а в специально отведенных для этого местах. Так воз­никли Свободные Зоны. Это основной способ реализовать право на убийство, хотя и не единственный. Анджей жил в районе Коломенской, в одной из продуваемых всеми ветрами башен на берегу Москвы-реки. Мы поднялись на семнадцатый этаж и позвонили. Дверь открыл щуплый молодой человек с пышной гривой каштановых волос, одетый в замызганную рубашку и джинсы с пятнами краски. Богема! На лбу написано. Крупными красными буквами. И продублировано на всех частях тела. Человек опустился на колени, совершил земной поклон и произнес: — Здравствуйте, господин! — Привет, Венька. Пойди чаю поставь. — Это твой раб? — поинтересовалась я. — Угу, Венька. По совместительству знаменитый художник Венедикт Трифоновский. Заходи! Садимся за стол в гостиной, ждём чай. Комната обс­тавлена в стиле модерн с некоторыми восточными закидонами. Интерес к востоку выдает катана на стене, пара китайских пейзажей по обе сто­роны от нее и статуя Будды на телевизоре. — Извини за нескромный вопрос... — начала я. — Ты буддист? — Да. Не зря же я здесь поселился. Монастырь в двух шагах. Честно говоря, я не часто бываю в храме. Но все равно ломы ехать на другой конец Москвы. Нас же мало. Имеем право на один монастырь и три храма. Индуистам и то легче. Вон они на ходынке какой комплекс отгрохали! — Но один, — улыбнулась я. — Все же хорошо, что Мастер Юстес отошел от принципов маркиза де Сада и не стал насаждать атеизм. Не люблю пустого неба! Честно говоря, у Великого Француза были на сей счет и очень ра­зумные соображения. Всякая религия рождает фанатизм, а он более чем опасен. Поэтому лучше запретить все религии. Террористов меньше будет. Хотя... Загнанная вглубь болезнь опаснее. Так и до гангре­ны довести можно. — Маркиз де Сад был глубоко верующим человеком, — заметил Анджей. — Более того, он был экспериментатором от религии. Зачем запихивать облатки в задний проход или плевать на распятие, если эти символы для вас ничего не значат? Нет! Он жаждал молнии с небес, как полного и окончательного доказательства бытия Божия. — Угу! Еще матросы-анархисты любили плевать в небо. Молний не стяжали, зато плевки эффективно возвращались обратно. И далась маркизу эта молния! А Венсенн? А Бастилия? А Шарантон? Думаю, Господь сказал ему на последнем суде: «Ну, я ж тебя сажал и туда, и туда, и туда, ду­мал, покаешься. Делать мне больше нечего, как метать молнии в каждого богохульника!» Между прочим, идея абсолютно равного отношения ко всем религиям тоже принадлежит Великому Французу. Все же Мастер Юстес смог подняться над своим православием и принять эту идею. А иначе, какой бы он был садист? Хотя это не единственное отступление от классического садизма в Кодексе Юстеса. Я припомнила университетский курс юриспруденции... Сразу бросалось в глаза иное отношение к смертной казни. Как известно де Сад был противником оной, а у Юстеса она считается одной из семи форм законного убийства. Пришел чай. То есть Венедикт поставил перед нами чашки, налил ту­да кипятку и сунул пакетики «Дилмы». Я подумала, что для того, чтобы пить чай из пакетиков не надо иметь раба. — Веня, ты работал? — почти ласково спросил мой новый знакомый. — Нет, что вы, господин. Поздно. При электрическом освещении, какая работа! Анджей кивнул. — Да, конечно. Тогда переоденься и дуй в магазин. Купи для дамы чего-нибудь сладкого. — Слушаюсь, господин. Анджей достал бумажник и выдал ему банкноту. — Не заблудись. Магазин «двадцать четыре часа» у метро. Все понял? — Да, господин. — Это я так, — сказал Анджей, когда он ушел. — Венька — очень хо­роший раб. Я им доволен. Я выразительно посмотрела на истекающий коричневым соком чайный пакетик у меня на блюдце. — Да, — согласился Анджей. — Чай заваривать не умеет, готовить тоже. Полы моет из рук вон плохо, посуду бьет. Зато за его картины я такие бабки загребаю, что это все сущая ерунда. Я бы давно слугу на­нял, но так не хочется вводить в дом чужого человека... Да, тяжело в наше время с одним рабом... — Больше нет претендентов? — Ну, да! Этого добра хватает. Но абы кого брать не хочется. Мо­им рабом стать не так-то просто. Знаешь, я бы хотел, как мастер Юстес с гордостью сказать: «У меня нет недостойных рабов». Я мысленно, ну просто так, примерила на себя шкуру рабыни Анджея. Я, конечно, не знаменитость. Всего лишь высшее юридическое. И готовить не так чтобы очень люблю. Хотя, если привлечь Венедикта в качестве подсобной рабочей силы и осуществлять общее руководство на кухне — это меня не слишком обременит. Но при мысли о передаче прав, тем более пол­ной, у меня, признаться, по позвоночнику пробежал холодок. Для этого меня надо очень впечатлить. Впрочем, Анджею, это, пожалуй, удалось. Хо­тя, я о нем почти ничего не знаю. Мой знакомый смотрит на меня с многозначительной улыбкой. Словно знает, о чем я думаю. Но мастерская этика запрещает склонять к передаче прав. Должна быть инициатива снизу. Он, конечно, ничего не скажет. — Хорошо иметь достойных рабов, — заметила я. — Можно больше ни­чего не делать. — Вовсе нет, — усмехнулся он. — У бездельников достойные рабы не заводятся. Не беспокойтесь, я не только Венькиными картинами торгую. У меня есть еще одна работа... Я с интересом ждала продолжения, но оно меня разочаровало. — В свое время узнаете, — сказал он. Часа в два ночи меня разбудил телефонный звонок. Я с трудом ра­зодрала веки и приподняла голову. — Да, буду! — сказал Анджей в трубку совершенно бодрым голосом, словно и не спал. Я залюбовалась в свете ночника его обнаженным тренированным те­лом, но долго наслаждаться он мне не дал, поскольку накинул рубашку, чистую, дорогую и явно свежевыглаженную. — Ты что на прием? — сонно спросила я. Он усмехнулся. — Да вроде того. Ты завтра занята? — Завтра суббота. — Тогда дождись меня, ладно. Будь, как дома. Венька тебе все по­кажет. Я зевнула. — Хорошо. Часов в шесть я услышала возню в студии Венедикта, но значения не придала и завалилась спать дальше. Около десяти меня разбудил солнечный луч, обосновавшийся рядом, на подушке, и начавший захватывать соседнюю территорию, коей являлась моя физиономия. Из Венькиной мастерской доносится некая мелодия, сви­детельствующая о полном отсутствии у исполнителя музыкального слуха. Лениво одеваюсь и иду на звук. — Доброе утро! Венедикт стоит у мольберта и напевает эту самую несообразность. Рядом на столике, вместе с красками, кистями и иным непонятным мне хламом стоят три пустых кофейных чашечки, и лежит обнаженный уполови­ненный батон с боком, испачканным в зеленой краске, нож и отчаянно та­ющее масло на развернутой фольге. — Доброе утро, госпожа! — сказал Венедикт и сдержанно поклонился. Бухаться на колени, как перед Анджеем, не стал. Не своя же госпо­жа — просто абстрактная, и госпожа только потому, что знакомая госпо­дина. — Я не помешала? — Да нет. У меня тут как раз затык. Не идет что-то. Надо кофе вы­пить. Пойдемте! Идет к двери, начисто забыв про грязные чашки, масло и хлеб. — А это? — спросила я. — Посуда? Да там еще есть. Я вздохнула, поставила две чашки одну на другую и подхватила третью. — Возьмите хоть остальное! — Что вы! Что вы! — воскликнул Венедикт. — Ко мне нельзя на «вы»! Я же раб. Вздохнула еще раз. Хлеб, масло и нож он, однако, взял и, придя на кухню, кучей вывалил на стол. Я с отвращением посмотрела на зеленый бок батона. — А еще хлеб есть? Венедикт наморщил лоб. Мой вопрос для него явно слиш­ком труден. — А-а! — наконец сообразил он. — Можно в холодильнике посмотреть. Посмотрели: там царит девственная чистота, нарушаемая только ос­татками вчерашнего торта, подобного одинокой горе посреди пустыни. Я извлекла торт. Вздохнула в третий раз и отрезала от хлеба зеле­ную корку. Сделала бутерброды себе и Венедикту. Посуду мыть не стала (на что здесь, в конце концов, раб?). В витрине кухонного гарнитура об­наружилось еще полтора кофейных сервиза. — Садись, Веня, — сказала я. — Кофе налить? — Что вы, госпожа, я сам! А то, куда же это годится! Я порадовалась тому, что у Веньки, наконец, проснулась рабская со­весть и принялась за завтрак. Кофе растворимый, но и я, честно говоря, нормального не варю. Хуже я переношу отсутствие молока. Ладно, и это переживем! — Веня, а кем работает твой господин? — спрашиваю я. — Я не могу сказать... — Не знаешь? Отводит глаза. — Не могу сказать! Его работа связана со Свободными Зонами. — Грабежом подрабатывает? Или убийствами по найму? — Н-н-ет! Не думаю. Ему бы это не понравилось. Скорее наоборот. — Жертвой? — улыбаюсь я. — И какой с этого доход? — Нет, не жертвой! — смотрит умоляюще. — Поймите же, я не хочу потерять расположение господина оттого, что сболтнул лишнего! — Ладно, — опечалилась я. — Все, тема закрыта. Но любопытство мое только разгорелось. Я подумала, что лучший способ добиться чего-то от творческого человека — это похвалить его произведения. — А в какой манере вы пишете? — поинтересовалась я. Он дико обрадовался, что тема действительно сменилась, да еще в таком правильном направлении, и гордо заявил: — У меня своя манера! — Вы авангардист, сюрреалист, примитивист? Кто еще бывает? — Еще бывает море-окиян! Пойдемте, сами увидите! Не мое дело меня классифицировать! И он потащил меня в мастерскую. Больше всего я боялась увидеть нечто написанное грязно-серыми красками и начисто лишенное энергетики. Но картины Венедикта не имеют ничего общего с этим убожеством, по недоразумению именуемым современ­ным искусством. Он напоминает сразу четырех моих любимых художников: Босха, Ренуара, Ван Гога и Дали, но отличается, куда меньшим реализмом, чем любой из них. Его картины эротичны и вполне понятны. Они повествуют о связи боли, наслаждения и стремления к запредельному. Боль переплавляется в неземную радость и несется в высь к престолу Всевышнего. В этом драйв. Еще какой! От Венькиных картин тащит. — Здорово! — сказала я. — Вам, правда, понравилось? Я, к сожалению, не имею права ими распо­ряжаться, но обязательно попрошу господина что-нибудь вам подарить. — Ты никогда не жалел, что передал права? — Нет, что вы! Я стал тем, что я есть, только после этого. Если бы я распоряжался своими картинами, я бы думал, как написать так, что­бы купили. А теперь меня господин кормит. И вроде пока голодом не мо­рил. И никогда не наказывает, если вдруг новая картина не продается. Если чашку разбил — это сразу, а за неудачную работу — никогда. Хотя всегда скажет, если не нравится. У него отличный вкус. Говорит, надо бы тебя выпороть, но обойдемся, потому что тогда ты будешь бояться пи­сать. Господин Лещинский замечательный! Я отметила про себя, что наконец услышала фамилию моего нового знакомого. Венедикт блаженно улыбнулся. — А послезавтра у меня открытие персональной выставки! Тут я поняла, что он у меня в руках, его надо поздравить и брать тепленьким — все расскажет. Но ни поздравить, ни расспросить я не успела, потому что раздался звонок в дверь. — Господин! — обрадовался Венька и поспешил к двери. Я тоже вышла в коридор, надеясь, что это Анджей. — Кто там? — спросил художник, прильнув к глазку. — Это квартира Анджея Лещинского? — Да. Но его нет дома. — Читайте! — раздалось за дверью. — Понятия не имею, что вы там показываете! — Это Служба Охраны Свободы! — Э-хе-хе, СОС и есть SOS, — вздохнул Венедикт и оглянулся на меня. Я пожала плечами. — Я здесь только гость. — С нами гвардия Юстеса! — раздалось за дверью. — Неужели вся? — усмехнулась я. — Немедленно откройте! — орали СОСовцы. Венька беспомощно смотрел на меня. — Веня, у меня слишком мало информации для того, чтобы принять решение. Он чуть не застонал, словно процесс принятия решений причинял ему физическую боль. Брать на себя ответственность он не умел ни в малей­шей степени. — Ладно, открывай, — сказала я. — По-моему, у нас нет другого вы­хода. Венька облегченно вздохнул и открыл дверь. В квартиру ворвались штук десять гвардейцев в черных комбинезонах и с автоматами. Встали по обе стороны от двери, заглянули в ком­наты, оккупировали коридор. Вслед за ними возник лоще­ный мужчина лет сорока и предъявил удостоверение. Действительно, СОС. Полковник Стеценко. Полковник? Кто такой Анджей? Он что наследный принц, чтобы его полковник арестовывал? Или террорист мирового масшта­ба? — Предъявите документы! — приказал полковник. Протянула паспорт. — Так, госпожа Берг, кем вы приходитесь Лещинскому? — Никем. Просто знакомая. — Ладно, просто знакомая, разберемся. Ваш паспорт пока останется у нас. Я попыталась припомнить из университетского курса, не является ли это нарушением моих гражданских прав, но так и не вспомнила ничего подходящего. — А где второй? — спросил господин Стеценко. — Здесь он! — ответил гвардеец, дежуривший возле двери в студию. Из мастерской показалась вихрастая голова Веньки. — Я сейчас, сейчас! Он вечно заваливается куда-то! Сейчас найду! Полковник подошел к двери. — Что вы ищите? — Как что? Паспорт. — Имя! Фамилия! — гаркнул Стеценко. Венедикт поднялся на ноги и растерянно посмотрел на него. — Венедикт Трифоновский... — Кем вам приходится Лещинский? — Господином. — Понятно. Передача прав нотариально оформлена? — Конечно. — Где документы? — На меня? — А на кого же? — У господина. То есть, наверное, где-то здесь, но я не знаю, где он их хранит. Может быть, в своем кабинете. Вдруг его лицо просияло. — Вот он! Венька бросился на пол и поймал зеленый хвостик паспорта, прочно погребенного под грудой разнообразного хлама. Хлам дрогнул и рассыпался по полу в радиусе полутора метров. Художник, как ни в чем не бывало, протянул раскопанный документ полковнику. — Пожалуйста! На первой странице, над именем и фамилией, стояла похожая на клеймо черная печать «Собственность Анджея Лещинского». Полковник не стал смотреть дальше и опустил Венькин паспорт в ту же папочку, что и мой. Кабинет Анджея перевернули вверх дном, но документы на Веньку нашли. Стеценко сунул ему в нос Договор о передаче прав. — Это? — Да. — Все, ребята! — бросил Стеценко гвардейцам. — Поехали! — обер­нулся ко мне и Веньке, — Вы поедите с нами. Везут куда-то за город по пижонскому шоссе, окруженному пи­жонскими особняками. В особенно пижонском месте сворачиваем на боковую дорогу, она ведёт в тупик, который упирается во что-то и вовсе грандиозное, окруженное километ­ровым кирпичным забором с частыми глазами видеокамер. За забором, впрочем, не угадывается ничего, кроме леса. Ворота охраняют те же черные гвардейцы. Полковник предъявил про­пуск, и ворота отъехали в стороны. Еще минут пять едем по лесу, пока перед нами не вырастает здоровый особняк, построенный во французском стиле времен Великого Маркиза. Я гадаю, кто же такой Анджей. Судя по тому, что мы встретились в дорогом клубе, а также здоровой и неплохо обставленной квартире в при­личном месте, он как бы не беден. Но на VIP-персону явно не тянет. — Чей это особняк? — попыталась я спросить у охранника, но он только вежливо улыбнулся. Провели нас не в подземную тюрьму (чего я, признаться, ожидала), а в шикарные апартаменты. Однако заперли на ключ. От скуки и безысходности я включила телевизор: идут новости. — Возвращаемся к главной теме нашего выпуска. Причины взрыва на Коломенской набережной пока не установлены. По последним сведениям, полностью разрушены две квартиры на семнадцатом этаже. Взрыв произошел около половины двенадцатого... Смотрю на часы: пять минут первого. На экране появляется картинка. Башня на набережной очень похожая на ту, где жил Анджей. Где-то на середине выжжены несколько окон. И тут я слышу стон. — Мои картины! — Венедикт уронил голову на руки и бьет кулаками по столу. — Ты уверен? — спросила я. — Там же три таких дома. Застонал снова. — Я пять лет там живу! И тут до меня дошло, что взрыв произошел минут через десять после нашего отъезда. Мне стало нехорошо. Я подумала об успокоительном. В первую очередь, конечно, для Вени, но и мне бы не помешало. — Успокойся! Сейчас я что-нибудь придумаю. У тебя ведь послезавт­ра выставка? — Какая теперь выставка! — Но ведь большинство картин наверняка там? — Большинство, но не лучшие, — он всхлипнул. — Лучшие были у Анджея. — Ладно, подожди. Аптечки я не обнаружила, зато в соседней комнате имеется бар с на­бором вин и кое-чего покрепче. Я решила, что эффективность сейчас важ­нее изысканности, но до банальной водки не унизилась и плеснула себе коньяку «Гастон». Чуть не закашлялась. Ничаво! Пили и перцовку! Однако полегчало. Налила рюмку Веньке. Сидит с видом побитой собаки и отрешенно смотрит вдаль. — Выпей! — приказала я. — Лекарство. Скривился. — Коньяк? — Он самый. Давай пей! Он вздохнул, но выпил, закашлявшись, как школьник на выпускном балу, впервые отведавший спиртное. По телевизору показывают какую-то демонстрацию. Люди с факелами, хоругвями и крестами медленно текут по Тверской. — Традиционалисты, — бесцветным голосом прокомментировал Венька. В объектив телекамеры попал лозунг «Наслаждайтесь = грешите!», и за ним «Долой рабство!» В обычном состоянии я бы прошлась по этим иди­отикам, но сейчас я не в форме. Мне требуется, по крайней мере, ча­са два, чтобы прийти в себя. Два часа нам предоставили. Даже больше. Наконец, двери апартаментов открылись, впустив двоих гвардейцев, которые встали по сторонам от входа. Третий ввез сервировочный столик с обедом, выдававшем прист­растие хозяина к украинской кухне. Я подумала, что последний либо традиционалист, либо оригинал. С такими деньгами можно питаться одними устрицами. Я попыталась спросить у гвардейцев, кто же хозяин дома, но снова напоролась на ту же вежливую улыбку. После обеда доблестные воины удалились и не показывались до ужи­на. К этому времени я, наконец, успокоилась, поскольку решила, что если нас собрались убивать — незачем было кормить галушками. Около половины одиннадцатого я услышала звук ключа, повора­чиваемого в замке. Убавила звук телевизора и прошептала: — Веня, слышишь? Он поднял голову. Дверь открылась, и в комнату вошел Анджей: чудовищно бле­ден, но улыбается, в глазах — искорки азарта. Словно его посадили на трон, одновременно сообщив, что под ним на­ходится бочка с порохом. — Здравствуйте, дорогие мои! И в эту минуту я вдруг поняла, что никогда его не покину. Венька просиял, вскочил с места, бросился перед ним на колени, схватил за руку и прижал ее к губам. На руке у Анджея сиял незнакомый мне серебряный браслет. — Господин! — прошептал художник. Я оказалась посдержаннее. Просто подошла и повисла у него на шее. — Ну, живы, слава Богу! — сказал Анджей. — Что случилось? Где мы? — спросила я. — Ладно, все по порядку. Боюсь, что вас сюда доставили не совсем по своей воле и не слишком куртуазно. Увы, не я руководил операцией. Но вас надо было срочно увести с Коломенской. Думаю, понимаете, почему. — Это гвардейцы Юстеса устроили взрыв? — Вряд ли. Практически исключено. — СОС? — Почему ты склонна обвинять в терроризме тех, кто тебя спас? — Я пожала плечами. Тогда кто же? — В этом деле замешены еще, по крайней мере, две силы. Мы с Веней вопросительно посмотрели на него. — Традиционалисты и группировки Свободных Зон. Возможно, есть еще. — И все по нашу душу? — ужаснулась я. — В том числе и по вашу, — усмехнулся он. — Хотя, прежде всего по мою. Чтобы добраться до меня, вас могли захватить в заложники, или вы могли попасть под удар, мне предназначенный, как чуть было не произошло. Поэтому наш гостеприимный хозяин приказал эвакуировать мою семью в бе­зопасное место. Хельга... Не знаю, как ты расцениваешь то, что тебя причислили к моей семье, но ты была со мною в последние сутки, и тебя тоже могли похитить, не разобравшись. — Неплохо расцениваю, — сказала я. — По крайней мере, я сижу на мягком диване, а не валяюсь где-нибудь в реанимации с девяностопро­центными ожогами или, хуже того, в морге. Кстати, а кто наш гостепри­имный хозяин? Анджей улыбнулся той самой улыбкой приговоренного короля, которая так напугала и одновременно покорила меня, когда он вошел. — Прошу встать! Мы имеем честь быть гостями Мастера Юстеса! — Мать! — сказал Венька, пока я ловила падавшую на грудь челюсть. И это был первый раз, когда я услышала от него что-то похожее на брань. — Анджей! — воскликнула я. — На кой хрен мы Великому Мастеру? Ты сам-то хоть что-нибудь понимаешь? Кто ты, в конце концов? Он усмехнулся. — Радуйся, на последний вопрос я теперь могу ответить. Это больше не государственная тайна. Сегодня ночью я назначен одним из помощников Великого Мастера. Курирую несколько министерств. Блок слабенький, культура (не иначе из-за Веньки), но и с этого можно начинать. — Ни хрена себе! — сказал Венька, и это был второй и последний раз, когда он ругался. Я же просто открыла рот. Анджей позвонил по телефону и заказал зеленый чай. Я повниматель­нее присмотрелась к привезшему заказ гвардейцу. Часть гвардии Юстеса состоит из его личных рабов. Всего таковых около тысячи. Гово­рят, Великий Мастер каждый день получает сотни писем с предложениями о передаче прав. Сам он их, конечно, не просматривает, на то есть секре­тари. К нему на стол попадает малая толика резюме желающих, из которых он отсеивает еще девяносто процентов. Но есть и счастливчики, которые добиваются своего. Счастье, правда, сомнительное. Юстес слывет кру­тым господином. Его рабы хоть и живут как у Христа за пазухой, но толь­ко пока не вызывают недовольства Мастера. Провинившихся он наказывает, ис­пользуя в личных целях весь арсенал средств, предоставляемых государс­твенной машиной, вплоть до различных методов казней. Гвардеец, доставивший чай в наши апартаменты, ошейника не носит. Что еще ни о чем не говорит. Венька тоже ошейника не носит. Я об­ратила внимание на руки вошедшего. Да, конечно! На безымянном пальце правой руки — железное кольцо со вторым маленьким кольцом вместо камня, сде­ланным, словно для того, чтобы пропустить туда веревку. Рабское кольцо! — Раб, — сказала я Анджею, когда он ушел. — Кто гвардеец? Конечно раб. В особняке работают исключительно рабы Великого Мастера. — Слушай, а ты ему, часом, права не передал? — спросила я. — Ну что ты! Я же за Веньку отвечаю. У меня в голове всплыл соответствующий абзац Кодекса: «Каждый со­вершеннолетний гражданин обладает полным и безраздельным правом на свое тело и свою душу. Он может частично или полностью передать это право другому лицу в случае, если не связан ответственностью перед третьими лицами. Частичная передача прав (без передачи права на жизнь и имущество) в некоторых случаях допускается и при наличии ответствен­ности». «Некоторые случаи» были прописаны в отдельном параграфе. Его я помнила плохо. — Есть частичная передача, — сказала я. — Нет, Хельга, успокойся, не было передачи. Министры обычно прав не передают. Им нужно уметь принимать самостоятельные решения... Лад­но, хватит трепаться! Давайте чай пить. Хельга, вруби-ка ящик погромче. Я увеличила звук телевизора. Идут полуночные новости. Показывают ту же демонстрацию традиционалистов, которой мы с Венькой уже имели несчастье полюбоваться утром. Анджей поморщился. — Терпеть не могу лицемеров, делящих эндорфины на плохие и хоро­шие. И то эндорфины, и то эндорфины! Поститесь, молитесь, добивайтесь экстаза и умиления — и получайте свою долю кайфа. Кто вам мешает? Но не мешайте и другим получать удовольствие так, как хотят они. Рабство им не нравится! Между прочим, в православии тоже есть форма передачи прав. Называется «духовное наставничество». Когда один человек стано­вится «духовным сыном» другого, и «духовный отец» все за него решает. Только это не оформляют юридически. А зря! — Угу! — сказала я. — Когда реальность не совпадает с юридическим статусом — это вообще опасно, причем для обеих сторон, и для господина, и для подопечного. С раба по-прежнему спрашивают, как со свободного человека, хотя по закону за него бы уже должен нести ответственность господин, а мастер рискует попасть под суд, если рабу не понравит­ся наложенное наказание. Был прецедент лет пятнадцать назад. Мастер Юстес пытался заставить оформлять духовное наставничество (причем во всех конфессиях) как передачу прав. Кое-кто даже послушался, но, к со­жалению, это не превратилось в систему. — Хельга, ты юрист? — спросил Анджей. — Да. Очень заметно? — Угу, — он задумался. — У тебя полезная профессия. А ты, Венька, что об этом думаешь? — и он кивнул в экран. Венедикт сидит у ног Анджея и попивает чай. — Я думаю, что не всем нужна свобода. Есть люди, которым она, как камень на шее. Если ты из них, найди как честный человек себе господи­на и передай права, но на права других не покушайся и не призывай к крестовому походу за всеобщее рабство. — У тебя умный раб, Анджей, — заметила я. — Других не держим, — гордо улыбнулся он.