Логотип Chanel

Офис Runway гудел привычным ульем телефонов и клацающих клавиатур, когда Андреа, балансируя подносом с четырьмя стаканчиками кофе, словно цирковая артистка, вплыла в приемную. После пары месяцев в этом аду она научилась маневрировать между стойками с одеждой и стажерами не хуже, чем Эмили уничтожать чью-то самооценку одной фразой. Эмили, разумеется, сидела за своим столом, прямая как шомпол, и с выражением вселенской муки на лице просматривала какой-то каталог. Её безупречная блузка, острые плечи и эта фирменная манера чуть вздергивать подбородок, говорившая миру «вы все дерьмо», создавали вокруг неё силовое поле высокомерия. — Ты опоздала на три минуты, — бросила она, не поднимая глаз. — Латте уже остыл до неприемлемой температуры. Он теперь годится только для того, чтобы облить им очередного идиота из отдела аксессуаров, который заказал клатчи не того оттенка фуксии. — Прости, Эмили, лифт застрял, — соврала Энди, ставя кофе. В лифте она, конечно, не застряла, а просто засмотрелась на свое отражение в зеркальной панели, поражаясь, как сильно изменился её гардероб за последнее время. Она плюхнулась на свое место, сделала глоток своего капучино и уставилась на Эмили. Та, почувствовав чужой взгляд, медленно подняла глаза, светло-голубые и холодные, как вода в проруби. — Что? У меня тушь потекла? — раздраженно спросила Эмили, хотя её макияж был идеален, словно его наносили под микроскопом. — Нет, я просто задумалась, — протянула Энди, откидываясь на спинку стула. Её губы тронула легкая, опасная улыбка. Последние пару месяцев они с Эмили существовали в странном симбиозе: та все ещё бесила Энди до зубного скрежета, но теперь она начала замечать за этой злобной фурией что-то почти… забавное. И определенно интригующее. Особенно этот её неестественный, идеальный цвет волос, напоминающий осенний кленовый лист на закате. — Над чем? — подозрительно прищурилась Эмили, делая крошечный глоток остывшего латте и морщась так, будто ей в рот попала кислота. — О твоих волосах, — честно ответила Энди. Эмили инстинктивно коснулась своей безупречной укладки. — А что с ними не так? — ледяным тоном осведомилась она. — Это натуральный рыжий. Не какое-нибудь дешевое колорирование из салона в Бруклине за восемьдесят долларов. Это генетика. Можешь погуглить значение слова, если твое журналистское образование позволяет. — Я знаю, что это натуральный, — не смутилась Энди. — У тебя кожа как сметана, и этот взгляд… как у разъяренного ирландского лепрекона, у которого украли горшок с золотом. Эмили на секунду опешила от сравнения с лепреконом, но быстро взяла себя в руки. — Допустим, — процедила она, явно не понимая, к чему ведет этот странный разговор. — И раз ты натуральная рыжая, — продолжила Энди, чувствуя, как внутри неё просыпается какой-то чертенок, желающий любой ценой вывести Эмили из равновесия, — значит, там… внизу… у тебя тоже все рыжее? Тишина, повисшая в приемной, была настолько плотной, что, казалось, её можно было резать ножом для бумаг. Даже телефон, как назло, перестал звонить. Эмили замерла. Её рука с кофе застыла на полпути к столу, а глаза медленно, очень медленно расширились. В них читалась целая гамма эмоций: шок, возмущение, неверие в то, что эта деревенщина, пусть и преобразившаяся в лебедя, посмела спросить такое. — Ты… — голос Эмили сорвался на шипение. На её бледных скулах начали проступать алые пятна, невероятно контрастирующие с её рыжиной. — Ты сейчас спросила меня о цвете моих лобковых волос? На рабочем месте? В присутствии бесценных архивов Vogue за 2003 год?! — Ну да, — невинно пожала плечами Энди, отпивая ещё кофе. — А что такого? В конце концов, это анатомия. И, учитывая, сколько ты говоришь о стиле, мне просто стало любопытно, придерживаешься ли ты принципа тотал лук до самого конца. Или там, — она сделала неопределенный жест рукой куда-то в район своего живота, — у тебя какой-нибудь авангардный бэйлидж? Эмили с грохотом поставила стаканчик на стол, что кофе выплеснулся на какие-то бумаги. Она резко встала, опершись кончиками пальцев на столешницу, и нависла над сидящей Энди, словно ястреб над полевой мышью. Её дыхание участилось, и на мгновение Энди показалось, что её сейчас ударят. — Знаешь что, Сакс? — прошипела Эмили, и в этом шепоте было больше ярости, чем в любом крике Миранды. — Да. Да, черт возьми, там тоже рыжие. И они уложены в идеальный пробор! Каждое утро я трачу двадцать минут, чтобы расчесать их специальной миниатюрной расческой из рога единорога, которую мне подарил лично Карл Лагерфельд на спиритическом сеансе! Они подстрижены в форме логотипа Chanel, если тебе так хочется знать! Она выпалила это все на одном дыхании, её глаза горели безумным огнем. Энди сидела, пораженная не столько содержанием речи, сколько той страстью, с которой это было сказано. Она ожидала ругани, может быть, угрозы увольнением или молчаливого бойкота, но не этой сюрреалистичной исповеди. — Я… прости, что? — только и смогла выдавить Энди, пытаясь представить описанную картину. — Да-да! И ты бы знала, сколько проблем с секущимися кончиками! — не унималась Эмили, распаляясь все больше. Её лицо было уже почти полностью красным, а голос срывался на истеричные нотки. — Секс с моим парнем теперь выглядит как съемка рекламы кондиционера для волос! Мой гинеколог однажды спросил, не нужно ли мне подровнять длину, когда я была на осмотре! Ты этого хотела?! Получить подробности о моей интимной прическе?! Энди подняла свободную руку в жесте капитуляции. Она почти верила. Почти. Оставался какой-то крошечный процент недоверия, но эта пылающая ярость, эти алые пятна на скулах, эта дрожь в голосе, кто, черт возьми, способен так убедительно сыграть унижение из-за секущихся кончиков в интимной зоне? — Эмили… Господи… Я… прости, я не хотела… — начала она, и в её голосе прорезалось настоящее, искреннее сочувствие. Она уже готова была предложить помощь в поиске специального кондиционера, когда Эмили вдруг резко выпрямилась. Наступила звенящая пауза. Эмили стояла, возвышаясь над столом, и смотрела на ошарашенную Энди сверху вниз. А потом её лицо изменилось. Исчезла дрожь губ, исчезли страдальческие складки у глаз. Гнев, бушевавший секунду назад, словно выключили рубильником. Осталась только холодная, острая как бритва улыбка, которой позавидовала бы сама Миранда Пристли. Эмили элегантно опустилась на стул, закинула ногу на ногу и взяла свой стаканчик с уже, наверное, ледяным латте. Сделала глоток, глядя на Энди поверх края стакана с выражением абсолютного, ничем не замутненного триумфа. — Ты этого ожидала услышать? Или что-то серьёзно? — произнесла она ледяным, светским тоном. — Боже, Сакс, у тебя было такое лицо… как у щенка, которому только что сказали, что Санта-Клаус не существует, и одновременно показали счет за его подарки. В приемной повисла вторая, ещё более глубокая тишина. Энди моргнула. Раз. Другой. Её мозг отказывался переключаться с режима «сочувствие и ужас» в режим «тебя только что виртуозно развели». — Что… — выдавила она наконец. — То есть… Ты сейчас… Ты все это выдумала? — А ты как думаешь? — Эмили наклонила голову, и в её глазах заплясали бесенята. — Неужели ты правда поверила, что я, старший ассистент Миранды Пристли, стригу лобковые волосы в форме логотипа? Серьёзно, Сакс? Я, конечно, предана моде, но не настолько, чтобы превращать собственную вагину в рекламный билборд. Это было бы вульгарно. И, к твоему сведению, я уверена, что Карл Лагерфельд вообще не знает, что такое спиритические сеансы. Энди открыла рот в надежде найти подходящие слова, но через пять секунд закрыла. Чувство облегчения боролось в ней с диким раздражением от того, как легко её купили. Щеки начали заливаться краской, на этот раз смущение накрыло уже её. — Ты… ты просто невыносима, — прошептала она, хватая с подноса салфетку и нервно комкая её. — Я ведь почти… я уже реально думала, к кому тебя отправить, к дерматологу или к психотерапевту. — Значит, мой актерский талант оценен по достоинству, — промурлыкала Эмили, делая ещё один глоток и даже не морщась от холода. — А если серьезно, Сакс, задавать подобные вопросы — это вопиющее нарушение корпоративной этики. И субординации. И просто хорошего вкуса. Радуйся, что я не побежала жаловаться Миранде. «Миранда, эта несносная девица интересуется цветом моего лобка». Представляешь заголовки? — Представляю, — буркнула Энди, все ещё пунцовая. — «Андреа Сакс уволена за излишнее любопытство к интимным местам коллег». Эмили коротко и сухо рассмеялась. — Именно. Так что считай, что отделалась легким испугом и бесплатным спектаклем. И нет, я не собираюсь рассказывать тебе, как там все на самом деле. Это информация с грифом «совершенно секретно», допуск к которой имеют только избранные. Она с вызовом вздернула подбородок, и рыжие волосы блеснули в свете монитора. Энди смотрела на неё и чувствовала странное головокружение: смесь злости, невольного восхищения и какого-то совершенно неуместного, щекочущего любопытства. Эта женщина была невозможна. Но она была чертовски интересна. — Хорошо, — медленно проговорила Энди, пытаясь взять себя в руки и возвращая голосу привычную дерзость. — Ты выиграла этот раунд. Но я все равно докопаюсь до правды. — Мечтай, Сакс, — бросила Эмили, уже возвращая взгляд к своему каталогу. — Мечтай. Но уголок её губ все ещё дергался вверх, а на бледных скулах румянец, рожденный вовсе не гневом, не думал сходить. И Энди, глядя на неё, почему-то подумала, что разгадка этой тайны может оказаться даже интереснее, чем она предполагала.