Любя и лелея

Порой ему кажется, что он никогда не привыкнет к… такой разбежке. Будто две разнючие личности уживаются в одном теле. Есть Фран весь серьёзный и отстранённый, строящий из себя неприступного принца и игнорирующий иной раз самый элитный флирт. А есть другой, который бесцеремонно вдавливает Эбардо в матрас, переплетая пальцы их рук, и коленом упирается аккурат между ног, где и без того давно уже тянуло. Собственнически обшаривает каждый сантиметр его тела под белой майкой, отчего та задирается, оголяя впалый живот. Этот эльф прекрасно осознаёт, сколько власти над ним имеет, и активно этим пользуется, прерывая на полуслове очередным поцелуем и во всю хозяйничая в чужом рту, то и дело выбивая тихие, приглушённые стоны. Тело содрогается от новой волны удовольствия, сами сводятся коленки, и хочется раствориться в сверкающем взгляде серо-голубых глаз. Эбардо мысленно ужасается тому, как легко тает в руках этого мужчины: словно мороженка в летний зной. Какое-то время он всерьёз думал, что лишь позволяет этому случаться, но хер там. Франу попросту невозможно сопротивляться (не то чтобы, впрочем, хотелось даже пытаться). Ни осторожным, заботливым жестам, ни ласковым словам, в которых нежности немерено. Ни возникающему иррациональному желанию отдаться полностью, затмевающему всякую отвлечённую мысль и сносящему все до единого внутренние барьеры. Эбардо внезапно совсем не против, чтобы властвовали над ним, а не наоборот. И мысль эта больше не вызывает страха или неприязни, а лишь сильнее будоражит. — Франечка… — на выдохе, дрожащим голосом, в который раз срывается с губ чужое имя. Левая ладонь выскальзывает из крепкой хватки, тут же оказывается у Франа за затылке. Эбардо жадно, почти отчаянно притягивает ещё ближе, чтобы точно не осталось и сантиметра между. Он успевает заметить удивление, отразившееся на лице напротив после резкого углубления поцелуя, и вновь блаженно прикрывает глаза, желая утонуть в моменте. Такое ощущение, что Фран его насквозь видит. Никогда не спрашивает прямо, просто откуда-то знает, как и где касаться, чтобы доставить наибольшее наслаждение. Наверняка заранее знал и о том, насколько сладкий сможет вызвать стон, стоит только оставить дорожку влажных поцелуев от шеи до ключицы, ещё и так неторопливо, растягивая каждое движение. Ладонь Эбардо перемещается на белёсую макушку и, словно живёт отдельной жизнью, ощутимо надавливает, но не в попытке оттолкнуть, а направляя ниже вдоль собственного тела. Фран не комментирует, небрежно сбрасывая его ручонку обратно на кровать, но ситуация тут же повторяется, вынуждая прерваться. — Всё я понимаю, что ты хочешь, — говорит полу-шёпотом и смотрит так странно… То ли слегка разочарованно, то ли с какой насмешкой. — Хорошая попытка, Эо. О, конечно понимает. Конечно облом. Не хватит Эбардо теперь настойчивости чтобы… ещё и вслух предлагать, тем более раз уж и так всё понятно. Его раздутая решимость давно рассыпалась подобно карточному домику ещё в момент, как они вообще оказались в одной комнате. Должно быть, мысли отразились и на лице, ведь в глазах напротив тут же загорается нечто новое. Будто жалость вперемешку с умилением — так обычно смотрят на маленьких котят в приютах. Неясно, что и думать на этот счёт, пока Фран не наклоняется и не шепчет у самого уха: — Ну, только если хорошо попросишь. По телу пробегают табунами мурашки, а в животе словно затягивается узел и колет от волнения. Спёрло дыхание и сердце пуще прежнего забилось, хотя куда уж тут, казалось, сильнее. А всё-таки Фран сволочь. Всегда проворачивает то, что умеет лучше всего — доводит до неведомого предела — и вдруг включает садиста. Всё, как обычно, затеял исключительно ради того, чтобы помучить и поупиваться жалким видом жертвы. Сволочь, конечно же, так, любя. И самое странное — Эбардо ловит себя на мысли, что ему нравится. То ли мазохистские наклонности просыпаются, то ли вся соль действительно не столько в самом получении желаемого, сколько в том, как именно ты этого достигаешь. Проще говоря… Есть что-то до ужаса приятное в том, чтобы просить. — Пожалуйста… — В моменте кажется, что вместе с одним единственным словом вышел и весь остальной воздух. Но Франу лишь бы издеваться. Он знает, каковы последствия каждого его неосторожного и отнюдь не случайного касания. Знает, что только сильнее заводит, а выхода не даёт. Пытка, какой бы сладкой она не была, всё равно остаётся пыткой… Ну чем не сволочь? Всё любя, любя и лелея. — М? Точно хочешь? — произносит нарочито дразняще. Конечно, небось реально ещё поджидает резкого «передумал». Его слова проникают под разгорячённую кожу, вынуждая сжаться всем нутром от нестерпимого желания, не оставляя Эбардо и малейшего шанса сохранить хотя бы остатки гордости. А тот до удивления покорно принимает своё казавшееся когда-то унизительным, теперь же наиболее желанное положение. — Да, — выпаливает он чересчур громко и в смущении отводит взгляд. Дыхание сбивается окончательно, становясь шумным и прерывистым. — Пожалуйста, — повторяет уже тише, дрожащий голос срывается на тон-другой выше шёпота. Он безнадёжно плавится изнутри от растущего напряжения. Сердце болезненно пропускает удар, может два, когда он краем глаза замечает победную ухмылку на чужих губах. Эбардо сглатывает волнение, собравшееся плотным комком у горла. — Каким ты, однако, бываешь податливым, — усмехается Фран и тянется за ещё одним смазанным поцелуем, ладонью нащупывая пряжку его ремня и ловко расправляясь с застёжкой. — Так уж и быть, — едва слышно бормочет он и, отстранившись, отползает, поправляя и затягивая высокий хвост. Боже. Оно действительно того стоит. Не так уж смущающе, как в итоге приятно безгранично. Все попытки Эбардо в доминирование давно и с треском провалились. Ну и ладно, почему-то это даже не ощущалось ударом по самолюбию. Франу, пожалуй, можно всё, а он… Согласен просто наслаждаться, любить и лелеять.