Непостоянство бедствий

На обратном пути в Дамин Цзун Цзысяо не смотрел на брата и не проронил ни слова, словно отгородился от мира невидимым барьером, источая лишь гнев и непокорность. Цзун Цзыхэн, глядя на его распухшую щеку, одновременно злился и сокрушался. За время пути его собственный гнев почти утих, и, остыв, он начал размышлять: не упустил ли он чего-то в воспитании брата? Тот был ещё юн, и наставлять его следовало прежде всего словом, а наказание использовать лишь как крайнюю меру. Цзун Цзыхэн первым подошёл к нему и осторожно коснулся его подбородка: — Дай дагэ посмотреть... Цзун Цзысяо резко отвернулся и зашагал прочь. Цзун Цзыхэн лишь тихо вздохнул.

***

Стояла глубокая зима. Дамин, город, заслуженно носивший имя оси Девяти земель, только что пережил сильный снегопад. Издалека казалось, что он укрыт белоснежным одеялом, а ярусы домов, подобные бесчисленным фигурам на шахматной доске, воплощали в себе всё многообразие человеческих судеб. Вернувшись во дворец Уцзи, Цзун Цзыхэн не пошёл отдыхать, а сразу отправился к императору Нинхуа просить прощения. Донесения от Хуан Хуна и Хуан У наверняка прибыли в столицу раньше них. Когда он добрался до внутренних покоев, то столкнулся с императором Цзун Минхэ и Ли Сянтун, которые неспешно выходили навстречу. Цзун Цзыхэн склонился в глубоком поклоне, коснувшись лбом земли: — Сын ваш приветствует отца-императора и матушку-императрицу. Ли Сянтун посмотрела на него сверху вниз и холодно спросила: — Ну что, Хэн-эр, принесло ли твоё странствие какие-нибудь плоды? — Отвечаю матушке: мне удалось схватить пресловутого вора Чэнь Синъюна. — О? И ты, разумеется, выяснил, кто подослал убийц к тебе и Сяо-эру три года назад в землях Чу? — ...Пока нет. — «Пока нет»? — голос Ли Сянтун стал пронзительным. — Тогда какой прок от твоей поимки? Три года во дворце и за его пределами ползут гнусные слухи, будто несчастье с тобой и Цзысяо больше всего на руку твоему второму брату. Это так? Цзун Цзыхэн изменился в лице: — Я не слышал подобных речей. Это вздор, который должен... должен развеяться сам собой. — Развеяться сам собой? — Ли Сянтун усмехнулась. — Но как? Я и твой второй брат надеялись, что ты поможешь нам пресечь сплетни и очиститься от подозрений. А ты? Ни одного важного дела не довёл до конца, да ещё и мешал Хуан Хуну и Хуан У выполнять приказ. Ты — старший сын рода Цзун, так на чьей ты стороне? — Я... я продолжаю расследование. Согласно зацепке от Чэнь Синъюна, я... — Молчать! — в гневе прервал его Цзун Минхэ. — Ты покинул дворец, подверг брата опасности, поймал вора, но не нашёл истинного виновника нападения. А Наугольник Гуншу, который ты обязан был привезти, ты вернул обратно. Куда ни глянь — от тебя одни неудачи! Цзун Цзыхэну казалось, что его заживо поджаривают на огне. Он смиренно прижал голову к ледяному снегу и прошептал: — Прошу отца-императора о милости. — Три года назад ты пропустил собрание «Сокрытый дракон», три года спустя упустил Наугольник. Какой пример ты подаёшь своим братьям и сёстрам как старший принц?! Цзун Цзыхэн закусил губу: — Сын... признаёт свою вину. Взгляд Цзун Минхэ упал на меч Цзун Цзыхэна, и его брови сошлись на переносице: — Сюй Чжинань милостиво подарил тебе меч, и ты тут же решил, что мой приказ ничего не значит? А если кто-то предложит тебе выгоду побольше? Цзун Цзыхэн резко вскинул голову, его глаза покраснели от ужаса: — Отец-император, вы не так поняли сына! Мой прежний меч был сломан, поэтому... — Ты упрекаешь меня в том, что я не даровал тебе меч? — Нет, нет! — Тот меч, что я обещал тебе на собрании «Сокрытый дракон» — разве ты явился за ним? Кого ты теперь винишь? — Виноват лишь я один. Но я не нарушал ваш приказ умышленно. Что касается Наугольника Гуншу, я лишь посчитал, что отнимать чужой артефакт — против совести, и это нанесёт урон славе нашего рода. — Наугольник — артефакт божества земли, с каких пор он стал собственностью школы Цанъюй? — насмешливо бросила Ли Сянтун. — Первый принц великого Дамина ради меча пошёл против воли отца и заступился за чужаков. Если об этом узнают, весь мир будет над нами смеяться. Слова Ли Сянтун подлили масла в огонь. Разъярённый Цзун Минхэ одним ударом сбил сына с ног и властно крикнул: — Неблагодарный сын! Будешь стоять здесь на коленях, пока не осознаешь всё! Свита величественно удалилась, оставив его одного на снегу. В глазах Цзун Цзыхэна всё поплыло, слёзы задрожали на ресницах, готовые вот-вот упасть. Но налетевший ледяной ветер мгновенно превратил их в крупицы льда, сковав все его чувства. Он закрыл глаза и выпрямил спину. С наступлением ночи в Дамине снова повалил густой снег. Свирепый северный ветер, словно нож, впивался в плоть Цзун Цзыхэна. Он стоял на коленях неподвижно, и слой снега на нём становился всё толще. Его чистое белое одеяние постепенно сливалось с заснеженной землёй, а завывание ветра вторило безмолвному крику в его груди. Так он простоял день и ночь. Снег прекратился, вышло солнце, начав подтапливать сугробы, но Цзун Цзыхэн, казалось, перестал чувствовать что-либо. Лишь когда послышались чьи-то шаги, его замёрзший разум слабо отреагировал. Кто-то опустился на колени рядом с ним. Цзун Цзыхэн медленно повернул одеревеневшую шею и увидел бледное лицо Цзун Цзысяо. Тот упрямо смотрел вперёд, но плотно сжатые губы выдавали его крайнюю тревогу. — Сяо Цзю... что... ты... — голос Цзун Цзыхэна охрип и дрожал так сильно, что каждое слово давалось с трудом. Цзун Цзысяо не выдержал и повернулся к нему. С покрасневшими глазами он произнёс: — Задание было дано нам обоим. Раз оно не выполнено, наказание тоже разделим на двоих. — Дагэ... не нужно этого. Уходи. Глядя на землисто-бледное лицо брата, его затуманенный взгляд и потрескавшиеся губы, Цзун Цзысяо едва не расплакался от боли: — Ты, дурак... Ну почему ты всё время такой упрямый? — Раз вещь не наша, нельзя её отнимать силой. — Но Наугольник не принадлежит и Сюй Чжинаню! Он держит его у себя, разве это не значит, что он хочет присвоить его? — У брата Сюя свои трудности. Цзун Цзысяо вспыхнул от ревности: — С чего ты так в него веришь? Только потому, что он подарил тебе меч? Я подарю тебе меч в сто раз лучше! Я всё могу тебе подарить, почему ты не слушаешь меня? Цзун Цзыхэн закрыл глаза и вздохнул: — Сяо Цзю, ты ещё мал. Многих вещей ты пока не понимаешь. — Я быстро вырасту, — Цзун Цзысяо закусил губу. — А когда вырасту, никто не посмеет тебя обидеть. Даже... даже отцу-императору не позволю. Цзун Цзыхэн попытался слабо улыбнуться: — Вставай же, не делай глупостей. Цзун Цзысяо сжал ледяную, как кусок льда, ладонь брата: — Я буду отбывать наказание с тобой. — Ты совсем замёрзнешь. — Ну и пусть, — Цзун Цзысяо обхватил руки дагэ своими и начал усиленно растирать их. — Если отец-император не помилует тебя, я буду стоять рядом до конца. Замёрзнем вместе. — Сяо Цзю, ты совсем перестал слушаться, — у Цзун Цзыхэна не осталось сил на нравоучения. — А можно мне не слушаться? — ...М-м? — Если я иногда буду вести себя плохо, ты ведь всё равно не бросишь меня? Не перестанешь заботиться? — Не перестану, — тихо ответил Цзун Цзыхэн. — Дагэ не должен был бить тебя. Прости за это. Цзун Цзысяо нехотя пробормотал: — А я не должен был пытаться украсть Наугольник. — Да. Цзун Цзысяо шмыгнул носом: — Я просто не хотел, чтобы отец наказывал тебя. Не хотел, чтобы ты расстраивался. Цзун Цзыхэн с горечью ответил: — Не об этом ты должен думать. Я лишь хочу, чтобы ты вырос честным и благородным человеком. — А какой прок быть честным и благородным? Чтобы, как дагэ, вечно терпеть обиды? Цзун Цзыхэн на мгновение лишился дара речи. Цзун Цзысяо посмотрел на брата: — Ладно, пусть дагэ будет таким, каким хочет. А когда я вырасту, я больше никогда не позволю тебе страдать. Цзун Цзыхэн сжал руку брата своими задеревеневшими пальцами: — Сяо Цзю, я буду ждать, когда ты вырастешь. Когда Цзун Цзыхэна наконец помиловали, он был почти без сознания. Его отнесли в павильон Цинхуэй. До него доносился плач матери — то стихающий, то нарастающий. Его ледяное тело начали отогревать, и тепло отзывалось в каждой клеточке кожи невыносимой болью, словно тысячи игл вонзились в него одновременно, возвращая душу в истерзанную плоть. В итоге он впал в забытье. Прошло три дня, прежде чем он пришёл в себя. Его конечности были сильно обморожены и обмотаны слоями битов. С сознанием вернулась и жуткая боль — он боялся даже пошевелиться. — Хэн-эр, — Шэнь Шияо, сидевшая у кровати, с тревогой посмотрела на него. — Ты очнулся? — Матушка, — Цзун Цзыхэн увидел её измученное лицо и почувствовал вину. — Я снова заставил вас страдать. Шэнь Шияо печально произнесла: — Неужели тебя и впрямь заботит моё спокойствие? Если так, почему ты раз за разом разочаровываешь отца и меня? Цзун Цзыхэн помрачнел: — Я не нарочно. Я меньше всего хочу вашего разочарования, но... — он и сам не понимал, почему, когда он поступает по совести, все вокруг твердят, что он неправ. Неужели он действительно ошибается? Сомнения начали терзать его душу. Шэнь Шияо мягко погладила его по плечу: — Что теперь толка от этих слов. Мама лишь хочет, чтобы ты скорее поправился. Цзун Цзыхэн сжал её руку, не зная, как утешить. — Поправляйся скорее. Будущей весной на собрании «Сокрытый дракон» ты встретишься с молодой госпожой Хуа. Цзун Цзыхэн замер. — Я уже не надеюсь, что ты сможешь угодить императору. Пока эта змея Ли Сянтун рядом, она сделает всё, чтобы нам не было жизни. Но мы ещё не проиграли, — прошептала Шэнь Шияо. — Сила Ли Сянтун лишь в поддержке ордена Улян. Но если ты станешь зятем ордена Хуаин, императору придётся считаться с тобой. Тогда она больше не посмеет помыкать нами. Цзун Цзыхэн замялся: — Матушка, я не могу заставить госпожу Хуа полюбить меня. Это вопрос судьбы. — Судьба уже свела вас, это та ведьма всё испортила. Поверь, госпожа Хуа ни за что не посмотрит на этого никчёмного Цзун Цзымо, — Шэнь Шияо коснулась лица сына, в её глазах вспыхнул фанатичный огонь. — Мой сын станет достойным зятем семьи Хуа, а в будущем и главой ордена Хуаин. Цзун Цзыхэн почувствовал, что жажда успеха у его матери превратилась в болезненную одержимость. Ему было жаль её, но это рвение пугало его. Он лишь тихо ответил: — Я... постараюсь исполнить ваше желание. Прижавшись щекой к его руке, Шэнь Шияо пробормотала: — Вся моя надежда только на тебя. Вся моя жизнь была полна обид, но у меня есть прекрасный сын. Ты ведь не подведёшь мать, правда? — ... — Это всё ради тебя. Мама хочет, чтобы твой путь заклинателя был светлым и прямым. — Мама, если... — прошептал Цзун Цзыхэн. — Если вы устали от всего этого, я готов забрать вас отсюда. Мы уйдём подальше от этих распрей, будем жить свободно. На самом деле это было бы... — Что ты такое говоришь? — глаза Шэнь Шияо округлились. — Не глупи! Я — наложница небесного императора, ты — его первый принц. Как мы можем прозябать в безвестности? Если я и покину это место, то лишь для того, чтобы отправиться к своему сыну в орден Хуаин. Ты благородного происхождения, ты наделён великим талантом, тебе предначертано стоять над миллионами! Как ты мог подумать о такой трусости?! — ...Я просто... сказал не подумав.