Непостоянство бедствий

Каждый день в небесной темнице тянулся, как год. В темнице сидели и несколько провинившихся асуров, но куда больше было злых демонов и демонических зверей, заточённых там. Хотя это называлось «небесной темницей», среди узников там не было ни одного истинного небожителя. Он слышал, что в Царстве теней есть ад — самое зловещее, самое ужасающее место во всех трёх мирах, — и, похоже, это место было чем-то вроде небесного аналога ада. Оскорбив небожителя, А Юнь, разумеется, не мог рассчитывать на лёгкую жизнь в небесной темнице. Его заперли в самой сырой, самой тёмной камере, где малейший проступок карался наказанием, воды и еды не хватало, его часто вытаскивали на арену сражаться с демоническими зверями ради развлечения тюремщиков. Малейшее сопротивление грозило заточением в водной темнице или новой пыткой — он хлебнул горя сполна. Его духовная сила была запечатана, и, сколько бы гнева и унижения он ни испытывал, сопротивляться он не мог. С самого детства он был вольным и своенравным — разве доводилось ему прежде переживать подобные муки? Каждый день был полон раскаяния и мучительной боли. Он часто вспоминал о Лань Цзяне. По правде говоря, он вовсе не хотел вспоминать этого человека, но не мог сдержаться: он думал, оставило ли всё, что он теперь переживает, хоть малейший след в сердце Лань Цзяна, или же, как тот и сказал, «какое это имеет отношение ко мне?» Чем сильнее была боль, тем больше немело сердце. Та одержимость Лань Цзяном, что когда-то горела в нём так яростно, давно уже остыла и угасла. В небесной темнице он подружился с несколькими товарищами-асурами, чья судьба была в целом схожа с его собственной. Асуры были столь вспыльчивым племенем, не выносившим унижений, что многие уже давно рассеяли свои души в отчаянии, а те, кто оставался, лишь из последних сил держались. Эти тюремщики были небожителями самого низкого положения в небесном дворце, ни один из них, кроме самого начальника темницы, не имел собственного божественного поста, но именно поэтому они с ещё большим удовольствием издевались над асурами, ведь только так они могли ощутить собственное превосходство. Разумеется, не все эти тюремщики заслуживали смерти. Тот самый тюремщик по имени Хэ Мянь, что был подкуплен старейшинами и в первый же день передал ему целебное снадобье, не раз тайно помогал ему впоследствии. Жаль только, что полномочия Хэ Мяня были ограничены, и он не мог существенно облегчить его жизнь. Что заставляло его терпеть унижения ради выживания, так это жажда вырваться отсюда и желание отомстить этим тюремщикам. Он должен был выжить. По крайней мере, пережить этих тюремщиков. Он начал строить план побега, а Хэ Мянь помогал ему изо всех сил. Постепенно он стал замечать, что Хэ Мянь способен на куда большее, чем он предполагал: тот раз за разом умудрялся справиться с делами, казавшимися чрезвычайно трудными, или тайно проносил ему поистине невероятные вещи. Если это была не заслуга старейшин, значит, всё же заслуга Хэ Мяня — похоже, старейшины так и не оставили попыток помочь ему. Однажды он, как бы между делом, обмолвился, что хочет попробовать снежную ягоду с горы Тянь, и непременно белоснежную, без единого красного пятнышка, с полностью удалёнными колючими волосками. И, к его удивлению, Хэ Мянь и правда принёс ему такую. Тогда он подумал, что Хэ Мянь, при всей своей незначительности и невозможности помешать другим тюремщикам мучить его, тем не менее стал для него слугой, готовым исполнить любую его прихоть. Когда он с этой мыслью пошутил вслух, Хэ Мянь замолчал. А Юнь решил, что тот обиделся, и снова поддразнил его: — Это же шутка, чего злиться. Можешь считать себя моим слугой, нам, асурам, всё равно, какие звания и положения. — Мы... наверное, друзья, — после долгого молчания серьёзно произнёс Хэ Мянь. — Хм, — А Юнь склонил голову набок, задумавшись. Ему показалось это слово странным и новым — странным оттого, что асур и небожитель вообще могут называться «друзьями», но ведь сейчас они и вправду были заодно, товарищами. А Юнь улыбнулся: — Ты единственный хороший небожитель, которого я встречал. Значит, мы друзья. После более чем ста дней тщательной подготовки А Юнь наконец разработал свой великий план побега. Хэ Мянь должен был раздобыть для него снадобье, способное прорвать блокировку духовной силы, а также одежду, в которой можно было бы сойти за тюремщика, а затем устроить небольшой пожар, создав переполох, чтобы дать ему возможность сбежать. План осуществился гладко. За день до побега он принял снадобье и за шестнадцать часов прорвал блокировку духовных каналов. Получив условный сигнал, Хэ Мянь поджёг небесным огнём дровяной сарай. Разумеется, всё было обставлено как случайный пожар. Тюремщики бросились тушить огонь с криками, но небесный огонь был не обычным пламенем: вода не только не гасила его, но лишь разжигала сильнее, — потушить его можно было только духовной силой, постепенно гася пламя. Восстановив мастерство совершенствования, А Юнь без труда взломал дверь камеры и, одетый в форму тюремщика, спокойно вышел наружу, никуда не таясь. Но, обретя свободу, он не бросился бежать немедленно — он хотел выпустить и своих товарищей-асуров, ведь если он сбежит один, оставшиеся здесь асуры подвергнутся ещё более жестокому обращению. Он просто не мог заставить себя вот так уйти и бросить их одних. Немного подумав, он тайком вернулся обратно и увидел, что огонь в дровяном сарае уже почти потушили. Ему нужно было устроить переполох посерьёзнее, чтобы отвлечь всех тюремщиков от камер. Поэтому он тайком взял немного небесного огня и отправился к водной темнице. За время своего заточения он не раз был брошен в водную темницу, вытерпев там немало мучений, и ненавидел это место всей душой — сжечь его дотла было бы для него истинным облегчением. К тому же небесный огонь, соприкоснувшись с водой, разгорался ещё сильнее, так что тюремщикам предстояло изрядно повозиться. Он поджёг водную темницу, и в тот же миг бурно вспыхнуло пламя. Выбежав оттуда, он громко закричал, привлекая всех тюремщиков к этому месту, а сам поспешил обратно в камеры спасать своих товарищей-асуров. Он одного за другим освободил несколько асуров, и они вместе устремились прочь, к выходу из небесной темницы. И именно в этот момент раздался оглушительный грохот, взметнулся столб огня — что-то взорвалось прямо на месте, и в потоках всепожирающего пламени и раскатах грома половина небесной темницы в одно мгновение обратилась в руины. Водная темница взорвалась! А Юнь застыл, глядя на бушующее пламя и клубящийся густой дым, и в голове его осталась лишь одна мысль: он натворил беды. Он услышал предсмертные крики тюремщиков, звучавшие так слабо и беспомощно среди ревущего огня, увидел, как бесчисленные злые демоны и демонические звери вырываются из разрушенных клеток и разбегаются во все стороны. — А Юнь, бежим скорее, — один из асуров потянул его за руку, торопя. — Скорее уходим! — Я... — вдруг А Юнь о чём-то вспомнил. — Хэ Мянь! Мне нужно найти его. Что если он тоже пошёл тушить пожар?! — сердце его сжалось от ужаса: если Хэ Мянь был в водной темнице, ему вряд ли удалось бы выбраться живым. — Ты с ума сошёл? Если он не пошёл туда, то с ним всё в порядке, а если пошёл — ты всё равно уже ничем не поможешь. Бежим скорее! — этот асур, побледнев, смотрел на наполовину разрушенную темницу, думая о сгоревших заживо тюремщиках и вырвавшихся на свободу демонах. Эта катастрофа была настолько огромной, что, попадись они снова, их ждала бы отнюдь не простая расплата в виде плети и сотни лет заключения. Их непременно ждала бы самая жестокая участь. А Юнь смотрел на этот бушующий огонь, брови его сошлись на переносице. Его рыжие волосы, давно утратившие блеск от бесконечных мучений, теперь в отсветах пламени обрели иллюзорную видимость жизни — точно так же, как и его нынешняя, хрупкая, ненадёжная свобода. Всё стало необратимым — что бы он теперь ни делал, о чём бы ни сожалел. Будь у него выбор, он предпочёл бы никогда не встречать на тех бескрайних снежных просторах того небожителя по имени Лань Цзян, никогда не влюбиться в него с первого взгляда, никогда не совершать всех тех глупостей впоследствии, обманывая самого себя, отказываясь взглянуть в лицо давно уже обнажившейся правде. Теперь он был вынужден взглянуть правде в лицо, но кроме умножения боли в этом уже не было никакого смысла, а все горькие плоды, что породили посеянные им причины, предстояло нести теперь ему одному. И в тот момент, хотя он и был готов встретить последствия учинённой им беды, он даже не мог вообразить, какую поистине мучительную цену ему предстоит за всё это заплатить, и как эта цена в конце концов исказит судьбы всех и каждого.