Если увижу,обойду стороной…Ведь ты внутри меня стала чужой

Ночной Лос-Анджелес гудел, растворяя в своём неоновом полумраке остатки здравого смысла. После сумасшедших потрясений Мие нужно было только одно — напрочь отключить голову. И лучшим компаньоном для этого стала её сестра Алиса. Один из самых модных ночных клубов города тонул в басах, от которых вибрировала посуда на баре. Вокруг мелькали откровенные, едва прикрывающие тела наряды: шёлк, кожа, глубокие декольте и вызывающие мини. Сёстры идеально вписывались в эту атмосферу — на обеих были смелые, приковывающие взгляды аутфиты, в которых они выглядели чертовски уверенно и сексуально. Мия наконец-то чувствовала себя свободной от чужих взглядов и прошлых обид. Они оккупировали барную стойку, решив полностью погрузиться в отрыв. Перед ними ровными рядами выстраивалось непонятное, уже давно потерянное из виду количество шотов подряд. Яркие, крепкие миксы в стекле сменяли друг друга с бешеной скоростью. Один за другим. Алиса что-то со смехом кричала на ухо Мие, пытаясь перекричать оглушительную музыку, а Мия просто запрокидывала голову и пила, чувствуя, как алкоголь обжигает горло. Туман моментально ударял в голову, размывая трезвые мысли, дневные страхи и любые напоминания о том, что произошло несколько часов назад. Только басы, неоновые вспышки, любимая сестра рядом и пьяная, чистая эйфория. Алиса ещё в самом начале вечера, едва они встретились, сразу же заметила, что с Мией что-то не так. Слишком натянутая улыбка, слишком лихорадочный блеск в глазах — сестра видела её насквозь. Но тогда Алиса проявила мудрость: она решила не давить сразу с расспросами, не лезть в душу на трезвую голову, а просто подождать подходящего момента. И вот теперь, когда в Мие уже горело непонятное количество шотов, Алисе показалось, что этот момент наконец-то настал. Алкоголь достаточно развязал язык, а громкая музыка мешала поговорить по душам. Алиса ухватила сестру за руку и уверенно потянула за собой, прочь от ревущего танцпола. Они вышли на улицу, к курилке клуба, где было чуть прохладнее и тише. Алиса достала айкос, привычным движением вставила стик и закурила, выпуская струйку ароматного пара. Она молча наблюдала за сестрой, давая ей время настроиться. Мия же тяжело облокотилась спиной о прохладную каменную колонну и защитным жестом сложила руки на груди. Ей уже было тяжело стоять на ногах, но ещё тяжелее, кажется, было справляться со своими мыслями. Её взгляд полностью расфокусировался и был направлен куда-то очень далеко, мимо проезжающих машин и неоновых вывесок Лос-Анджелеса. Она явно была не здесь, а где-то в воспоминаниях о прошедшем дне. — Ну всё, выкладывай, — тихо, но твёрдо сказала Алиса, сделав очередную затяжку и внимательно глядя на сестру. — Что случилось, Мия? На тебе же лица нет. Мия перевела затуманенный взгляд на сестру, но ничего не ответила. Вместо этого она медленно открыла свою маленькую сумочку, порылась в ней и достала пачку обычных сигарет и зажигалку. Она вытянула одну сигарету, щёлкнула огоньком и затянулась, прикрыв глаза. Алиса удивлённо посмотрела на неё, чуть не выронив свой айкос от неожиданности. Она слишком хорошо знала сестру: Мия никогда не курила табак. Максимум кальян или какие-нибудь сладкие электронные дудки, но точно не горькие, тяжёлые сигареты. Этот жест говорил о многом. Мия открыла глаза, поймала этот ошарашенный взгляд сестры и, выпустив густой сизый дым, тихо ответила на её немой вопрос: — Я притрагиваюсь к сигаретам только тогда, когда мне действительно плохо. Она сделала ещё одну глубокую затяжку, и Алиса поняла: дело не просто плохо, а произошло что-то по-настоящему катастрофическое. — Егор в Лос-Анджелесе, Алис! — Мия выпалила это так громко, что пара американцев у входа обернулась, но ей было плевать. Они говорили на русском, и в этом чужом городе их никто не понимал. — Помнишь, я говорила что мне послышался его голос,как он называет свое ФИО.Мне не послышалось мать твою.Он, блядь, живёт в том же самом отеле, что и я.Представляешь масштаб этого пиздеца?! Она сделала ещё одну глубокую, судорожную затяжку, и её глаза лихорадочно заблестели в неоновом свете. — Он был там, на Дне рождения Джона. Он видел меня, Алис. Видел, с кем я, как я выгляжу… караулил. А потом просто ворвался ко мне в номер. Это было как автокатастрофа на полной скорости! Он стоял посреди моей комнаты — злой, бешеный, обвинял во всём. Мы орали друг на друга  так, что стёкла дрожали, я думала, стены рухнут от этой ненависти. Четыре года тишины — и всё вылилось в этот ор! Мия сделала очередную затяжку, и горький дым на секунду скрыл её лицо. Она горько усмехнулась, продолжая свой сбивчивый, эмоциональный монолог: — Мы обвиняли друг друга во всём, Алис... Будто в самых смертных грехах мира! Сливали друг на друга всю грязь, всю обиду, что копилась годами. Он кричал, что хочет задушить меня собственными руками за всю ту боль, что я ему причинила за эти четыре года! Алиса, слушавшая её до этого молча, резко изменилась в лице. Её глаза округлились от ярости и испуга, она мгновенно перебила сестру, хватая её за локоть: — Ты в своём уме вообще?! Он ворвался к тебе в номер, орал и угрожал задушить, а ты молчала?! Мия, ты почему мне сразу не позвонила? А вдруг бы он реально причинил тебе вред?! Ты понимаешь, что он мог с тобой сделать в таком состоянии?! Мия лишь горько, едва заметно улыбнулась и покачала головой, глядя на паникующую сестру абсолютно спокойным, уставшим взглядом. — Он не смог бы поступить так, Алис. Никогда, — тихо, но чертовски уверенно ответила она, стряхивая пепел на землю. — Да, Егор может уничтожить. Он может сделать больно словесно, морально, растоптать через свои колкие фразы, через новые песни, вывернуть душу наизнанку... Но не физически. Мне не было страшно совершенно. Я знала, что физически он меня и пальцем не тронет, как бы сильно его ни штормило. — И когда наши крики наконец утихли... когда мы оба немного успокоились и вылили друг на друга всё накопившееся говно, — Мия сделала паузу, выбрасывая окурок под ноги и тут же утаптывая его каблуком, — он предложил поставить точку. Алис. Переспать. Последний раз, чтобы навсегда закрыть эту чёртову книгу. Алиса застыла.Она во все глаза уставилась на сестру, умоляюще качая головой: — Только не говори, что вы действительно переспали… Пожалуйста, Мия, скажи, что ты просто послала его! Мия медленно подняла голову и посмотрела сестре прямо в глаза. В её взгляде не было ни стыда, ни сожаления, ни драмы — только абсолютное, пугающее безразличие и эмоциональная пустота. — Да, Алис. Мы переспали, — глухо, без единой эмоции отчеканила она. — Мы трахались всё утро, до самого обеда. Мы были в дрова пьяные, дикие и абсолютно, до донышка опустошённые. — Мия, ты дура полнейшая! — в сердцах выпалила Алиса, хватаясь за голову. — Ну какая точка через постель? Вы же просто содрали старые шрамы! — Я знаю, — глухо ответила Мия, даже не пытаясь спорить или защищаться. Она устало привалилась головой к прохладной колонне, глядя куда-то в пустоту. Сестра тяжело вздохнула, пытаясь переварить услышанное, и после недолгой паузы тихо спросила: — И... как всё закончилось? Вы поговорили потом? Мия горько усмехнулась, и эта ухмылка вышла совсем безжизненной. — Никак. Мы просто уснули без сил, когда Лос-Анджелес уже вовсю гудел за окном. А когда я проснулась ближе к вечеру... его уже не было в номере. Была только пустая холодная с его стороны постель. — Ладно, — Алиса махнула рукой, пытаясь замять тему с его уходом, хотя по её лицу было видно, как сильно она переживает. Она сделала шаг ближе к сестре и понизила голос до едва различимого шёпота, заглядывая ей прямо в душу: — Давай пропустим этот момент... А ты... ты ему сказала? Ну, про это? Про то, что тогда случилось? Мия резко вскинула голову, и в её глазах на мгновение вспыхнул такой дикий, первобытный страх, будто Алиса коснулась открытой, кровоточащей раны. Она судорожно обхватила себя руками за плечи, будто пытаясь защититься от самого этого вопроса. — Нет! — выдохнула она слишком быстро, почти испуганно. — Нет, Алис, ты с ума сошла?! Я же говорила тебе тогда и повторю сейчас: он никогда, слышишь, никогда об этом не узнает! Это останется со мной. — Мия, но это ведь... — Алиса попыталась возразить, но сестра жёстко перебила её, мотая головой. — Это во благо ему, Алис. Так будет лучше для него, — её голос сорвался, наполнившись такой глубокой, невыносимой горечью, от которой у Алисы поползли мурашки по коже. — Ему эта правда не принесёт ничего, кроме новой боли, которая его просто уничтожит. А я... я похоронила эту тайну глубоко внутри себя ещё тогда. И ворошить её, особенно после того, что произошло сегодня, я не позволю. Ни при каких обстоятельствах он не должен докопаться до истины. Это моё личное кладбище. Алиса промолчала, лишь крепче сжала губы, понимая, какой неподъёмный, страшный груз её сестра несёт на своих плечах всё это время и какую цену она платит за своё молчание. Этот вопрос Алисы сработал как детонатор. Внутри Мии что-то с глухим треском надломилось, и хмельной туман, до этого приятно усыплявший бдительность, превратился в тяжёлый, удушливый яд. Они вернулись в душный, разрывающийся от басов зал клуба. Вокруг снова закружилась пьяная, безликая толпа, Алиса утянула её на танцпол, пытаясь отвлечь, но Мия двигалась уже на автомате. Музыка больше не зажигала — она била по вискам, превращаясь в фоновый шум для её собственных мыслей. Сестра, сама того не желая, без ножа вскрыла старую, едва затянувшуюся кровоточащую рану. Да, Егор был её самой большой, неизлечимой раной, её личным проклятием и наваждением. Но то, о чём напомнила Алиса… это было чем-то другим. Это была тихая, чёрная дыра глубоко в груди, куда Мия годами боялась даже заглядывать. Пока вокруг мелькали неоновые вспышки, Мия провалилась назад в прошлое, заново проживая тот кошмар. Перед глазами поплыли картинки из дней, когда её мир рухнул окончательно: серые стены, бесконечные, разрывающие лёгкие рыдания в подушку, от которых наутро отекало всё лицо, и это вечное, давящее чувство вины. Господи, сколько слёз она тогда выплакала… Казалось, из неё выжали всю жизнь до капли. Она вспомнила, сколько бриллиантов — этих грёбаных, разноцветных таблеток-антидепрессантов — ей пришлось съесть, чтобы просто заставить себя вставать по утрам с кровати. Вспомнила бесконечные, выматывающие часы психотерапии, когда она сидела в кресле у незнакомого человека и по кругу собирала себя по кусочкам, пытаясь склеить то, что восстановлению не подлежало. Она так долго платила эту непомерную цену за своё молчание. Училась дышать заново, строила вокруг себя эту идеальную, неприступную броню. И вот сегодня, в этом чёртовом Лос-Анджелесе, броня дала колоссальную трещину. Сначала Егор своим внезапным появлением и сумасшедшей страстью вывернул её наизнанку, а теперь — это горькое напоминание о тайне, которую она поклялась унести с собой в могилу. Мия остановилась посреди танцующей толпы, пропуская сквозь себя чужие толчки. Она подняла глаза на мерцающий потолок клуба, с трудом сглатывая горький ком в горле. Ей безумно хотелось кричать, но она лишь крепче сжала зубы, позволяя этой ледяной, трезвящей грусти окончательно затопить её изнутри. Мия развернулась и пошла к барной стойке, подальше от всей этой грохочущей толпы. Ей нужно было пространство, где можно было просто забиться в угол, спрятаться от чужих локтей и побыть наедине со своими мыслями. Алиса осталась где-то позади, растворившись в неоновом мареве танцпола, а Мия села на высокий стул, упёрлась локтями в прохладный мрамор стойки и замерла. Она не стала заказывать очередной шот или коктейль — алкоголя внутри и так было достаточно. Вместо этого она просто заворожённо смотрела на блики света в пустом стакане и думала. Думала о том, какую же поразительную, пугающую суперспособность имеет наше тело. Какая у него мощная, автономная физическая память, живущая совершенно отдельной жизнью от разума. Они с Егором были вместе три года. Три года сумасшедшей, выворачивающей наизнанку любви. Он знал каждый миллиметр её кожи, знал, от каких прикосновений у неё перехватывает дыхание, знал все её трещинки и слабости — и не только в сексе, а вообще, на каком-то подсознательном уровне. И она знала его до малейшего вздоха. И самое парадоксальное, самое жуткое заключалось в том, что когда сегодня утром он прикасался к ней, её тело напрочь забыло всю ту боль, которую она пережила из-за него. Оно стёрло годы одиночества, вычеркнуло литры выплаканных слёз, предало часы тяжёлой психотерапии и все те таблетки, что она глотала, чтобы выжить. Разум кричал об опасности, сердце сжималось от старых обид, а тело… тело наглым образом помнило только его. Оно мгновенно, предательски отзывалось яростной дрожью и сумасшедшими мурашками на каждый его выдох в шею, на каждое нажатие пальцев на бёдрах. Физическая память оказалась сильнее логики и гордости. Стоило Егору просто обнять её, как включились древние, заложенные годами инстинкты, доказывая, что на физическом уровне они до сих пор идеально, как пазлы, подходят друг к другу. И от этого осознания Мие, сидевшей в одиночестве у бара, становилось и сладко, и невыносимо жутко. Пока Мия сидела у барной стойки, пытаясь заглушить алкоголем свои мысли, время в её воспоминаниях снова отматывалось назад. К сегодняшнему утру, когда в тишине гостиничного номера, спрятанного от солнца Лос-Анджелеса, происходило то, о чём она даже не догадывалась. Егор так и не смог нормально уснуть. Когда их ленивые, изматывающие поцелуи прекратились и Мия, обессиленная, уснула на его груди, он просто провалился в тяжёлую полудрёму. Глаза были закрыты, но мозг отказывался отключаться. В его голове бушевал целый вихрь эмоций, сменяя друг друга с бешеной скоростью. На смену недавней злости и ярости пришла щемящая, оглушающая нежность, от которой сводило дыхание. Он открыл глаза и замер, боясь пошевелиться. В полумраке номера он просто смотрел на Мию. Настоящую. Живую. Которая спала так близко, уткнувшись носом в его плечо. В этот момент на Егора лавиной обрушились воспоминания об их прошлой, счастливой жизни. Три года отношений не вычеркнуть одним расставанием. Он вспомнил, как они просыпались вместе в их квартире, как она смеялась над его глупыми шутками по утрам, как они гуляли ночами и планировали будущее, которое казалось таким незыблемым. Он вспомнил её тепло, её запах, который не изменился, несмотря на прошедшие годы. Егор медленно, едва касаясь, протянул руку. Его пальцы утонули в её мягких волосах, аккуратно перебирая пряди, а затем спустились ниже, невесомо очерчивая контур щеки, проходя по линии челюсти. В каждом этом движении было столько затаённой боли и любви, сколько он никогда не смог бы выразить словами. Он изучал её заново, запоминал каждую чёрточку, понимая, что этот момент — иллюзия, хрупкий замок из песка. Внутри него боролись два желания: остаться, наплевать на всё, дождаться, пока она откроет глаза, и снова заставить её быть с ним, или уйти, как она и хотела. Он отчётливо помнил её слова. Она обещала прогнать его, как только всё закончится. Её гордость и её обида не позволили бы ей поступить иначе. Приняв это тяжёлое решение, Егор аккуратно переложил Мию на подушку, стараясь не разбудить. Он тихо поднялся с кровати, собрал разбросанную по полу одежду и оделся. Перед тем как навсегда закрыть за собой дверь, он на секунду замер у постели. Наклонившись, Егор коснулся её губ коротким, мягким, но прощальным поцелуем, вложив в него всё то, что так и осталось невысказанным. Выйдя из её номера, он на автопилоте дошёл до своего. Ощущение опустошения накрыло его с головой. Егор зашёл в ванную, включил ледяной душ и долго стоял под струями воды, пытаясь смыть с себя этот безумный коктейль из алкоголя, пота, секса и её духов. Но это не помогало — образ Мии стоял перед глазами, как выжженное клеймо. Когда он вышел из душа и дошёл до кровати, силы окончательно покинули его. Эмоциональный перегруз и физическое истощение взяли своё. Стоило Егору упасть на подушку, как он моментально вырубился, провалившись в глубокий, тяжёлый сон без остатка, словно упал в чёрную бездну. Мия оторвала взгляд от пустого стакана, шумно выдохнула и потянулась к сумочке. Экран Айфона загорелся, ослепив её неоновые, уставшие глаза — цифры на дисплее безжалостно намекали, что глубокая ночь уже давно перетекла в утро. Она поняла: пора ехать в отель и ложиться спать. В очередной раз тусовка, которая планировалась как весёлый отрыв и попытка забыться, заканчивалась совершенно не теми мыслями, не тем настроением и тяжёлым, давящим грузом на сердце. Лос-Анджелес снова переиграл её. Сползя с высокого стула, Мия лавировала между танцующими телами, выискивая в толпе сестру. Наконец, заметив Алису, она подошла ближе и, перекричав басы, крикнула ей на ухо: — Алис, я всё! Буду ехать в отель, сил больше нет. Алиса, которая до этого весело двигалась под трек, тут же остановилась и обеспокоенно схватила её за руку: — Постой, вместе уедем. Они вместе направились к выходу из клуба. Прохладный ночной воздух после душного зала приятно обжёг лицо. Сёстры прошли к парковке, где их уже ждал автомобиль, за рулём которого сидел личный водитель их семьи — надёжный, проверенный человек, который возил их по городу. Как только они сели на заднее сиденье, Алиса устало откинулась на подголовник и продиктовала мужчине адрес: — Сначала в отель к Мие, — она назвала адрес гостиницы, — высадим её, а потом уже поедем домой. Водитель молча кивнул, завёл мотор, и машина плавно тронулась, увозя сестёр прочь от мигающих огней ночного клуба в тишину засыпающих улиц Лос-Анджелеса. Мия прижалась лбом к холодному боковому стеклу, глядя на пробегающие мимо неоновые вывески, и внутри неё медленно затихал этот безумный день. Машина мягко затормозила у входа в отель. Мия коротко обняла Алису, пообещав написать, как только окажется в кровати, и вышла наружу. Двери роскошного здания бесшумно закрылись за её спиной, отсекая любые звуки просыпающегося Лос-Анджелеса. Внутри встретила оглушающая, почти осязаемая тишина огромного холла. Отель словно вымер. И в этой пустоте каждый шаг Мии отзывался чётким, гулким, бьющим по нервам звуком шпилек по дорогому глянцевому кафелю. Цок. Цок. Цок. Ноги сами несли её вперёд, но вопреки здравому смыслу Мия пошла не к лифтам, чтобы подняться на свой этаж и наконец-то уснуть. На секунду в ней проснулось то самое пьяное, отчаянное упрямство. Она свернула в сторону стойки регистрации, где за высокой мраморной стойкой стоял дежурный портье — молодой парень-американец, сонно перебиравший какие-то бумаги. Мия подошла ближе, слегка опёрлась о стойку и на чистом, уверенном английском обратилась к нему: — Извините, ничего плохого не подумайте, но могу я у вас кое-что спросить? Парень мгновенно встрепенулся, вежливо улыбнулся симпатичной, хоть и явно уставшей гостье, и кивнул: —Да, конечно. Чем я могу помочь? Мия замялась на долю секунды, сжала пальцами край сумочки, но всё же озвучила то, что крутилось в голове всю дорогу из клуба: — Вы можете сказать мне номер комнаты одного из постояльцев, который здесь живёт? Улыбка парня тут же стала более профессиональной и дежурной. Он сочувственно, но твёрдо покачал головой: —Извините, мэм, но это нарушает наши правила конфиденциальности постояльцев. Мы не можем делиться номерами комнат. Мия сделала шаг ближе, в её глазах мелькнула мольба пополам с раздражением от этой дурацкой правильности: —Пожалуйста. Я могу назвать вам все его данные, полное имя, всё. Я очень хорошо знаю этого человека,—её голос едва заметно дрогнул.  Но портье остался непреклонен. Работа в элитном отеле научила его не поддаваться на уговоры даже самых красивых девушек посреди ночи. —Я искренне извиняюсь, но нет. Это строгое нарушение наших правил, и я могу потерять работу,— вежливо, но окончательно отрезал парень.  Мия поняла, что давить на портье бесполезно — этот парень свою работу из-за пьяной русской девушки терять не собирался. Она глубоко вздохнула, пытаясь сдержать подступившее разочарование. — Я поняла.В любом случае спасибо, — тихо обронила она на английском и, чуть кивнув головой, отвернулась от стойки. Звук её шпилек снова зазвучал в глухом эхо холла, но на этот раз Мия пошла строго по направлению к лифтам. Каждая секунда пути давалась ей с трудом: алкоголь постепенно выветривался, оставляя после себя лишь жуткую, свинцовую усталость во всём теле. Она нажала на кнопку, зеркальные двери бесшумно разъехались в стороны, впуская её внутрь. Кабина плавно тронулась вверх, и в этой замкнутой, залитой мягким светом коробке Мию наконец-то накрыло осознание. Она посмотрела на своё отражение в зеркале — растрёпанные после клуба волосы, размазавшаяся тушь в уголках глаз, искусанные Егором губы. Внутри всё сжалось от запоздалого испуга. Господи, да этот портье только что спас её от самой колоссальной глупости в жизни. —Что бы я сделала, если бы он назвал мне номер? — подумала Мия, прислонившись спиной к холодному стеклу лифта и прикрыв глаза. — Припёрлась бы к Егору среди ночи? Постучала в дверь? И что дальше? Ответ был очевиден и пугал до дрожи. Она знала себя, знала Егора, а главное — помнила ту предательскую физическую память, о которой размышляла у бара. Стоило бы ему открыть дверь, сонный, злой или удивлённый, стоило бы им встретиться взглядами в полумраке коридора — и всё завертелось бы по новому кругу. Опять крики, опять взаимные обвинения, которые неизбежно закончились бы тем же самым сумасшедшим, уничтожающим сексом на его постели. Они бы просто продолжили ломать друг друга, сдирая только-только затянувшиеся шрамы. Никакой точки бы не вышло. Только бесконечная, мучительная петля. Лифт тихо звякнул, сообщая о прибытии на её этаж. Двери открылись. Мия сделала глубокий вдох, выпрямила спину и шагнула в пустой коридор, твёрдо решив, что на сегодня с неё хватит призраков из прошлого. Пора было наконец-то лечь спать. Мия дошла до своего номера, приложила электронный ключ к замку, и тихий щелчок прозвучал в ночной тишине как выстрел. Она шагнула внутрь, заперев дверь на все замки, и на секунду просто прислонилась к ней спиной, сползая вниз. В комнате пахло... им. Этот едва уловимый аромат его парфюма смешался с запахом её духов и стойким шлейфом сигаретного дыма, который она принесла с улицы. Сбросив эти чёртовы туфли, от которых уже ломило стопы, Мия босиком прошла вглубь комнаты. Она на автомате дошла до ванной, включила тёплую воду и принялась смывать с себя остатки этих долгих,сумасшедших суток. Вода стекала по телу, а Мия смотрела на свои плечи и шею в зеркале,там где еще утром губы Егора обжигали её кожу. Внутри была звенящая, абсолютная пустота. Та самая, которая наступает, когда лимит эмоций исчерпан до самого дна. Егор резко открыл глаза. На часах было всего четыре или пять утра — самое глухое, зябкое время, когда Лос-Анджелес на пару часов замирает перед рассветом. Он сам удивился тому, как долго и крепко проспал. Обычно его сон был чутким, рваным, а тут… Эмоциональное истощение, дикий стресс последних дней и выпитый алкоголь просто вырубили его, заставив организм насильно уйти в глубокую перезагрузку. Настолько долго он не спал уже очень, очень давно. Тяжело вздохнув, Егор сел на кровати, потёр лицо ладонями и поднялся. Тело ломило от усталости. Он на автопилоте дошёл до ванной, зажёг тусклый свет и замер, глядя на своё отражение в зеркале. Из глубины стекла на него смотрел совершенно незнакомый, помятый мужчина. Лицо было опухшим от непривычно длительного сна и алкоголя. Губы пересохли от жажды, а в придачу были безжалостно искусаны — Мия мстила ему за каждую минуту этих четырёх лет разлуки, и следы её зубов теперь чётко выделялись на коже. Егор медленно опустил взгляд ниже, на свою шею и грудь, полностью забитую чёрными татуировками. Прямо поверх этих чернил, ломая рисунки, тянулись длинные, яркие алые полосы. Глубокие царапины от её ногтей. Она оставляла эти метки в порыве страсти, цепляясь за него, как за спасательный круг в шторм, а он даже не замечал боли. Он стоял и просто смотрел на себя в зеркало. Царапины горели, напоминая о том, что всё произошедшее в номере Мии не было сном или алкогольным бредом. Это случилось наяву. Они уничтожили друг друга, оставив вполне реальные, кровоточащие следы на телах и в душах. Егор коснулся пальцами горящих царапин на груди, и кривая, полная самоиронии усмешка исказила его губы. Поставить точку. Какая же это была чушь. Глупая, наивная, состряпанная на ходу ложь, в которую он и сам не верил ни секунды, когда произносил её там, в ванной. «Давай переспим и закончим это». Кого он обманывал? Он предложил это не для того, чтобы попрощаться. О нет. Ему просто до боли, до хруста в костях нужно было снова почувствовать её рядом. Почувствовать её кожу под своими ладонями, услышать этот прерывистый, до боли знакомый стон у самого уха, ощутить, как её пальцы судорожно впиваются в его плечи. Ему нужен был этот финальный, пускай даже суицидальный для их остатков гордости всплеск, чтобы доказать самому себе: она всё ещё его. Что четыре года разлуки, другие города, чужие постели и тонны вылитого друг на друга дерьма не смогли стереть то, что было выжжено между ними на подкорке. И сейчас, стоя в пустой ванной в пять утра, Егор отчётливо, трезво понимал: никакую точку они этим сексом не поставили. Они не закрыли гештальт, не отпустили прошлое и уж точно не попрощались. Они просто содрали застарелые, едва покрывшиеся корочкой шрамы, добравшись до живого, пульсирующего мяса. Секс после четырёх лет тишины и бешеной ненависти не лечит — он действует как наркотик, после которого кумарит ещё сильнее. Это было чертовски глупое, эгоистичное предложение. И Мия… Мия ведь согласилась на него не потому, что разлюбила или решила отпустить. Егор знал её слишком хорошо. Она просто сломалась под натиском этой удушающей атмосферы, поддалась пьяному, отчаянному порыву и тем диким, первобытным эмоциям, которые они оба так долго давили внутри себя. Алкоголь отключил её хвалёный контроль, обида переросла в страсть, и она прыгнула в этот омут вместе с ним, прекрасно понимая, что они оба разобьются. Они не поставили точку. Они поставили жирное, кровоточащее многоточие, и теперь эта недосказанность душила его сильнее, чем когда они вообще не разговаривали. Егор шагнул под тугие, прохладные струи душа, упираясь ладонями в кафельную стену и подставляя лицо под воду. Капли стекали по покусаным губам, смывали остатки хмельного сна, но мысли упрямо уносили его прочь из этой ванной. Туда, в прошлое. Память — странная штука. Иногда она подбрасывает моменты, которые, кажется, вообще не имеют отношения к делу, но въедаются под кожу намертво. 2,5 года после их расставания. Время, когда Егор пытался заглушить внутреннюю пустоту чужими городами и бесконечными перелётами. Сразу после Нового года он оказался здесь же, в Лос-Анджелесе. Они с парнями откровенно маялись дурью и решили прогуляться по улочкам далеко не самого благополучного района — просто пошляться, посмотреть изнутри, как живут обычные люди на задворках этого глянцевого мегаполиса. На одном из загаженных, потрескавшихся тротуаров, привалившись спиной к глухой стене кирпичного здания, сидел грязный, облезлый мужичок. На вид — типичный местный бродяга в куче поношенного тряпья, который вяло выпрашивал у редких прохожих центы. Егор никогда не мог пройти мимо такого. Была у него эта черта: если на глаза попадался человек, оказавшийся на самом дне, рука сама тянулась к карману. Он не любил судить, не думал, пропьёт этот бедолага деньги или купит еды — просто помогал, если мог. Вот и тогда он остановился, открыл кожаный кошелёк, достал пару крупных стодолларовых купюр и без лишних слов всучил их прямо в огрубевшие, грязные руки. Мужик опешил. Он уставился на зелёные бумажки, будто не веря собственному счастью, а потом резко вскинул голову. Его глаза, мутные, повидавшие слишком много дерьма на своём веку, вдруг сверкнули какой-то пугающей, старческой мудростью. Дед схватил Егора за запястье пальцами-тисками и начал хрипло, истово благодарить его. Егор уже хотел было мягко высвободить руку и пойти дальше к друзьям, но старик вдруг замолчал, впился в него пристальным взглядом и хриплым, прокуренным голосом произнёс вещь, от которой у Егора тогда, посреди тёплой калифорнийской зимы, по спине пробежал ледяной пот. Вещь, которую он до сих пор временами вспоминал посреди ночи. —У тебя большое сердце, парень. Ты успешен, и у тебя будет всё, чего ты только захочешь в этой жизни... Егор горько усмехнулся, глядя на стодолларовые купюры в грязных пальцах старика, и качнул головой. Внутри него тогда выла пустота… —К черту успех. Я не хочу чувствовать себя одиноким,—тихо, но отчётливо выдохнул Егор, сам не понимая, зачем откровенничает с бродягой на улице. Старик внимательно всмотрелся в его лицо, словно читал невидимые шрамы на его коже, и его жёсткая хватка на запястье парня чуть ослабла. Он мягко, понимающе улыбнулся своими почти беззубыми губами: —Всему своё время, мой друг. Твоё счастье ещё будет с тобой. Просто нужно подождать. —Подождать? —Егор переспросил с глухим, надрывным смешком. Сердце предательски кольнуло. —Да почему-то все только делают больно и бегут. Дед на секунду замолчал, повторив это слово, будто пробуя его на вкус: —Бегут... Да, они бегут. Но она вернётся к тебе. Обязательно вернётся... если ты поменяешься. Егор тогда ничего не ответил. Он просто аккуратно высвободил руку, кивнул старику и пошёл прочь, догоняю парней, посчитав эти слова обычным бредом сумасшедшего уличного пророка, который просто хотел быть вежливым за щедрые чаевые. И вот сейчас, стоя под  струями воды в пять утра, Егор вспомнил этот разговор до мельчайших деталей. Вода стекала по его татуированной груди, обжигая алые царапины, оставленные ногтями Мии. —Она вернётся, если ты поменяешься, — пронеслось в его голове эхом. Она не просто сбежала тогда, четыре года назад. Егор выключил воду, опёрся лбом о холодный, влажный кафель и тяжело задышал. Слова бродяги, всплывшие из глубин памяти, наконец-то пробили его глухую психологическую защиту, обнажая горькую, уродливую правду, от которой он бежал все эти годы. Он ведь сам прекрасно помнил тот момент, когда их идеальные, казавшиеся нерушимыми отношения медленно, но уверенно пошли под откос. Это не случилось в один день. Это была затяжная, мучительная катастрофа. И самое страшное — всё ещё можно было исправить. Нужно было просто остановиться, выслушать её, обнять, побыть рядом, когда она в этом нуждалась. Но у Егора не было на это времени. У него всегда находились дела поважнее. Была только работа, работа, бесконечные проекты, встречи, контракты и ещё раз работа. Он ушёл в карьеру с головой, выстраивая свою империю и искренне считая, что обеспечивает им обоим красивое будущее. А Мия в этом будущем задыхалась от одиночества прямо сейчас, в настоящем. Он сам, своими собственными руками, эгоизмом и вечной занятостью пустил под крах их отношения. Он шаг за шагом разрушал тот фундамент, который они строили три года. И всё равно, даже понимая это где-то очень глубоко внутри, все эти четыре года в разрыве он упорно, яростно винил только её. Винил в том, что она не выдержала. В том, что собрала вещи и ушла. В том, что предала их любовь. Ему так было проще — выставить её виноватой, нацепить маску оскорблённого и обманутого мужчины, чтобы не выть от осознания собственного поражения. Проще было злиться на неё, чем признать, что главным палачом их счастья был он сам. Конечно же, эта слепая ярость не могла длиться вечно. Когда первые, самые острые месяцы после расставания прошли и дикая обида начала понемногу выпускать его из своих когтей, Егора накрыло обратной волной. Волной удушающей, парализующей вины. В пустой квартире, где всё ещё пахло её присутствием, он часами сидел в темноте и признавал — сначала шёпотом себе под нос, а потом и вслух, — что виноват. Во всём виноват только он. Егор никогда не считал себя подарком. Он прекрасно знал, какой у него тяжёлый, деструктивный характер, какой он эгоистичный, авторитарный и сложный человек. С ним порой было невыносимо даже друзьям и коллегам, а Мия… Мия вывозила весь этот эмоциональный груз в одиночку каждый божий день. Но его мужское эго и уязвлённая гордость всё равно отказывались принимать реальность. Он просто не верил. Не мог, блять, поверить, что люди могут так безумно, до судорог любить друг друга, прожить бок о бок почти три счастливых года и вот так, в один день, окончательно разойтись. Ему казалось это какой-то злой шуткой, дурным сном, от которого он вот-вот проснется. И эта беспомощность перед фактом, что она ушла, порождала в нём новую волну токсичной агрессии. Когда Мия окончательно оборвала все контакты, Егор обижал её словесно. Нет, не в лицо — до этого он не опускался. Он делал это наедине с собой. Он мог часами просто лежать на кровати, уставившись в потолок, и вслух называть её всеми самыми грязными, самыми плохими словами мира. Он обвинял её в эгоизме, бесчувственности, предательстве, выплёвывал эти оскорбления в пустоту комнаты только с одной-единственной целью — чтобы ему самому внутри стало хоть немного легче. Чтобы сбить этот невыносимый градус боли, замаскировав его под злость. Куда проще считать её сукой, чем признать, что ты потерял единственную женщину, ради которой стоило жить. Но самое страшное и циничное во всём этом было то, что за все эти четыре года Егор, наверное, ни разу всерьёз не задумался о самой Мие. О том, каково было ей. Как она там, на другом конце города или мира? Как она переживает их расставание? Сколько слёз она пролила в подушку, пока он изливал желчь? И переживает ли она вообще, или уже давно вычеркнула его из памяти и живёт счастливой жизнью? Он был слишком зациклен на собственной уязвлённой гордости и своей личной боли, чтобы содрать эту эгоистичную слепоту и увидеть, что своей рукой сломал жизнь не только себе, но и ей. Вчерашний день в отеле был точкой невозврата. Вспоминать свои же собственные слова, которые он в пьяном, безумном угаре выкрикивал ей в лицо, сейчас было невыносимо тошно. Он ведь кричал так, что стены ходили ходуном. Злой, ослеплённый алкоголем и злостью, Егор в какой-то момент потерял над собой всякий контроль. Фразы типа «я задушу тебя» или «убью» вылетали из него утробным рыком. Но сейчас, трезвея в тишине номера, Егор понимал: это был просто грязный, беспомощный шум. На эмоциях. От бессилия. По своей природе Егор никогда в жизни не поднял бы руку на женщину. Физически сделать ей больно, ударить, тронуть пальцем — для него это было абсолютным табу, чертой, за которую он бы никогда не переступил, как бы ни был пьян. Но вот морально... Морально он умел уничтожать. Так получалось всегда. Его слова били точнее любого кастета, он знал все её уязвимые места и вчера сознательно, с корнем вырывал из неё остатки самообладания, полосуя её душу своими обвинениями. А началось всё ещё на той чёртовой вечеринке. Стоило ему увидеть Мию в толпе, как в голове щёлкнуло. Одержимость, собственнический инстинкт и уязвлённое эго смешались в один ядовитый коктейль. Мысли о том, чтобы силой увести её, запереть где-нибудь, задушить в своих объятиях, лишь бы она не смотрела ни на кого другого, крутились в его мозгу весь вечер. Но самый страшный, сокрушительный удар ждал его в номере. Когда Мия, глядя ему прямо в глаза, ледяным тоном произнесла, что после него у неё были мужчины. И не один. В ту секунду мир Егора просто рухнул и разлетелся на куски. Это было физически больно, будто ему под дых вогнали ржавый штырь и медленно там провернули. Всё его нутро сковал дикий, первобытный, звериный ужас пополам с брезгливостью и яростью. Егор всегда подсознательно считал Мию своей. Только своей. Жалкая, эгоистичная иллюзия, в которой он жил четыре года, разбилась вдребезги. Мысль о том, что её лица касались чужие пальцы, что кто-то другой слышал её стоны, целовал эти губы и обнимал её по ночам, выжигала Егора изнутри дотла. Ему хотелось стереть, вырезать эти воспоминания из её головы, переписать последние годы заново. Это осознание ударило по его мужскому самолюбию с такой силой, что он едва не задохнулся от собственной беспомощности. Она не ждала его. Она жила. И эта правда была для него страшнее любых её проклятий. И ведь самое парадоксальное и горькое было в том, что Егор трезвым умом понимал: он не имел никакого морального права что-либо ей предъявлять. Это было глупо, абсурдно и чертовски лицемерно. Мия была свободной женщиной целых четыре года. Имела ли она право спать с другими? Да. Встречаться? Имела. Ведь он сам, блять, делал точно так же. Он не сидел монахом все эти годы. Егор тоже пытался строить жизнь заново, пытался отпустить, забыться в чужих объятиях. После их разрыва у него были полноценные отношения с одной девушкой, которые длились несколько месяцев. Он долго с ней общался, у них всё было серьёзно, и Егор искренне, до хруста в суставах, пытался заставить себя её полюбить, пытался завести новые романы, склеить разбитое сердце. Но сейчас, стоя посреди номера в пять утра, он понимал, что вся его логика летит к чертям, когда дело касается Мии. Все его претензии были глупыми, но это была не логика — это была дикая, первобытная сумасшедшая собственническая херня. Сухорезность, замешанная на ядовитой, застарелой обиде. Внутри него всё просто вопило от эгоизма. Его внутренний голос не хотел слушать доводы разума, он хотел орать ей в лицо: «Мне плевать, что было у меня! Мне плевать на здравый смысл! Ты не должна была! Ты должна быть только моей, только со мной, и никто больше не смел к тебе прикасаться!» Этот вайб больной, безумной одержимости выжигал изнутри. Он понимал, что поступает как конченый эгоист, требуя от неё верности их прошлому, пока сам жил настоящим. Но поделать с собой ничего не мог. Рациональный, успешный Егор ломался и превращался в собственника, готового уничтожить любого, кто встанет между ними, даже если этот «кто-то» — её законное право на личную жизнь.