Bite the Hand That Feeds

Рюноске никогда не говорит этого вслух, но от прикосновений Ацуши, которые тянутся вдоль его острых скул, кончиками пальцев ощупывая каждый сантиметр, его тело всегда покрывается приятными мурашками. От осознания этих противоречивых чувств хотелось укрыться; от неизбежного принятия кружило голову, и вместе с тем разрывало на тысячи мелких частиц — ведь такое не должно нравиться ему. Человеку, взращённому в страданиях и ненависти, насквозь пропахшему кровью и скорбью окружающих, не имеющему права на то, чтобы принимать чью-то нежность. И если, будучи человеком, он не может позволить себе роскошь быть любимым, быть может, Ацуши способен научить его новым командам, как самого преданного пса. Кожаный ремень приятно натирает шею: Ацуши шуршит одеждой, мягко перебирая пальцами ткань галстука, и подтягивает Акутагаву к себе за поводок, закручивая утяжку где-то вокруг запястья. Он улыбается, криво выгибая уголки губ, когда Рюноске покорно подползает ближе, едва сглатывая скопившуюся под кадыком слюну, и мягким движением ладони зарывается в копну темных волос. Прикосновение легкое, почти невесомое, но так приятно скользит у самых корней, перебирая спутанные локоны, из-за чего Акутагава смыкает ресницы, едва прижимаясь щекой к его бедру, и делает томный, прерывистый вздох. — Ты сегодня чересчур послушный, — Накаджима протягивает снисходительной жалостью, кончиками пальцев сползая вниз к очертаниям острых скул. — Неужели научился держать язык за зубами? И Акутагаве хочется приоткрыть рот, чтобы принять подушечку большого пальца на клык, послушно подставляясь под касания. В чёрных глазах омутами заплывает желание, которое сдерживать с каждой секундой сложнее: от стыда, плывущего рябью по кончикам ушей поднимается температура, и тонкие губы расходятся тонкой нитью, сдерживая почти утробный рык. — Тебе не нравятся покорные псы? — шепотом спрашивает он, подставляясь под ласковую ладонь. Уголки рта Ацуши ползут вверх, приятными мурашками покрывается тело от тёплого дыхания: Акутагава зубами поддевает кромку белой рубашки, оттягивая её в сторону, и оголенный живот опаляет горячим воздухом, что поверх старых ожогов оставляет невидимые новые. — Не заводись, — снисходительно лепечет Ацуши, копну темных волос чуть крепче сжимая в предупреждающем жесте. И Рюноске заметно расслабляет плечи, сползая губами до низа его живота, словно поцелуями выпрашивая прощение. — Я ведь просто хвалю тебя. Когда же ещё ты будешь таким хорошим в моих руках? Ацуши медленно присаживается на край кровати: идеально застеленные простыни шуршат под его весом, а поводок, плотно затянутый на коротком расстоянии, уводит Акутагаву за собой. Заставляет склониться, голодным взором наблюдая за тем, как тонкая длань медленно расстегивает пуговицы смятой рубашки, постепенно оголяя грудь. От открытого перед собой взора Рюноске сглатывает густую слюну, что под небом копится, и ошейник приятно давит под кадыком, усложняя дыхание — словно он животное на цепи в ожидании очереди на внимание. — Давай обозначим сразу, — мягким голосом начинает Ацуши, деловито перекидывая ногу на ногу, и кончиком оголенной стопы медленно пройдясь по очертаниям худых плеч. — Намордника у меня нет. Если не сможешь вести себя, как дрессированный пёс, я заткну твою пасть вот этим. Ты понял? Накаджима играется с темной тканью, зажатой между пальцев свободной руки: снятый рабочий галстук, бесполезной тряпкой болтающийся, подобно маленькой игрушке. Он швыряет его в сторону Рюноске, и галстук послушно падает где-то в стороне, выходя из мягкого узла. — Понял, — отзывается Акутагава, вздрагивая длинными ресницами. — Хороший мальчик. Рюноске выдыхает резко и рвано, и этот звук не ускользает от Ацуши, чье бледное лицо украшается довольной ухмылкой. Сука. Какая же сука — хочется из последних сил рявкнуть, поддаться глубинному желанию, стянуть с себя этот жгучий ошейник, что сидит на коже и натирает, подобно позорному венцу. Но Акутагава находит себя в крайне компрометирующей ситуации: больше желания убежать в нём лишь желание остаться и поддаться этой грязной фантазии. — А теперь… — нога Ацуши подползает чуть ближе, проводя невидимые линии вдоль изгибов правого плеча Рюноске, а затем скользит дальше к его щеке, прижимаясь оголенной плотью где-то сбоку. — Целуй. Рюноске шумно выпускает воздух из легких, медленно поворачивая голову. Стопа Ацуши нежным, почти дразнящим движением поглаживает кожу его лица — словно издевательство, ведь обычных касаний ласковой руки псина не достойна, пока не выполнит команду. И оттого его гордость трещит по швам; рушится, как карточный домик, осыпаясь бесполезной пылью где-то под ребрами, когда его губы, чуть вздрагивая, поддаются навстречу горячей коже. Неуверенное первое прикосновение приходится на самую верхнюю часть стопы: оттуда влажные дорожки следуют медленной волной прямо к лодыжке, осыпая приятными поцелуями. А после тонкие губы с почтительным вниманием возвращаются к подъёму стопы почти без промедления: Акутагава касается кожи мягко, с едва заметной влажностью, оставляя после каждого поцелуя тёплый след, который тут же обдает дыханием. От этого по телу Ацуши проходит короткая дрожь — вспыхивает где-то под коленом и поднимается выше, заставляя пальцы на ноге чуть сжаться в приятной судороге. Влажный след остается у косточки, губами ведомый, как крохотная дымка: от неприметной родинки до места, где начинается щиколотка. И там же горячее дыхание накрывает остатки мурашек, распаляя кожу до болезненной чувствительности. — Такой хороший пес, — мечтательно протягивает Ацуши, от раскрытого перед собой вида прикусывая губу. И Рюноске продолжает следовать заданной команде, отвечая на похвалу с ещё большим рвением и нежностью — пока не прикажут прекратить, ведь так приятно от ожидания натягивается кожаный ремень. Нажим холодных губ почти выведенный до предела: обдает приятной щекоткой, дразнит едва ощутимым прикосновением языка около выпирающих косточек, скользит мягкой россыпью из поцелуев на каждом открытом сантиметре кожи, мягко утыкаясь в изгибы кончиком носа. От вида такой абсолютной покорности внутри живота стягиваются узлы, которые давят тяжестью, и Ацуши приятно откидывает голову назад, вдруг резко отведя ногу прочь. — Достаточно, — хрипло отзывается он, спуская голую стопу к подбородку Рюноске. — Посмотришь на меня, мой красивый пёсик? Накаджима поддевает линию челюсти ступнёй, поднимая поникшую от стыда и вожделения голову, и встречается глазами с Акутагавой, что облизывает чуть поблескивающие в тусклом свете губы. Его черные зрачки завлекают к себе покорностью и трепетом, расползаются кофейной гущей в страхе перед необузданным голодом, и от этого у Ацуши под грудью скребется в ожидании большего. — Что скажешь? Еще в состоянии поддаваться дрессировке? — Тигр… — Акутагава тихо рычит, и ошейник на его шее вдруг резко дёргается, заставляя подползти ближе. Ацуши наконечником стропы играется, кожаные кольца закручивая у кончиков своих пальцев, и невинно, нарочито растягивая по слогам, будто перед ним действительно глупый пёс, проговаривает: — Я не слышу: «да» или «нет»? Резкий вдох сквозь зубы звучит почти как всхлип, который Акутагава тут же глушит новым рычанием. Натяжение пут вынуждает его податься вперед, сокращая расстояние между ними почти вплотную: он чувствует себя пойманным, беззащитным, но тепло, разливающееся внизу живота от этой беспомощности, постепенно растекается сильнее его гордости. Горло сдавливает спазм, взгляд стекленеет, прикованный к пальцам Ацуши на поводке.        — Да... — едва слышно шепчет он, подаваясь навстречу натяжению ремня. На губах Ацуши расцветает довольная, мягкая улыбка. Он медленно натягивает свободный конец стропы, вынуждая Акутагаву податься еще ближе, почти уткнуться лбом в его колени: вздох выходит резким, обдавая горячим потоком ткань. Его свободная рука опускается на черную макушку, пальцы ласково, но по-хозяйски перебирают жесткие пряди у самого основания шеи, что переплетаются седыми ворсинками.        — Умница, Рюноске, — тихо воркует Ацуши, поглаживая пальцами край кожаной ленты на его шее. — Какая редкая покладистость. Сделаешь для меня ещё кое-что?        Акутагава поднимает щенячий взгляд, задерживаясь на проблесках в чужих зрачках. Горло спирает от невозможности говорить, и он может лишь прерывисто, рвано дышать, чувствуя, как чужие пальцы ласкают чувствительную кожу под ошейником.        На дне непроглядной тьмы Ацуши разбирает по крохотным частицам немое послушание, которое с таким трудом завоевал. Это зрелище опьяняет: высокомерный, смертоносный пес Портовой Мафии, от чьего имени трепетала вся Йокогама, сейчас безвольно замер у его ног, ловя каждое движение пальцев. В его глазах больше нет убийственной ярости — только лихорадочный, постыдный голод и мольба о продолжении.        Ацуши чуть сильнее надавливает подушечкой большого пальца на бьющуюся под кожей жилку, считывая бешеный ритм чужого сердца, и ласковым шёпотом бьёт где-то над самым ухом:        — Свяжи свои руки Расёмоном и держи их за спиной. Приказ вонзается под кожу резким, отрезвляющим уколом, почти пощечиной, что посылает вдоль тела сотни крохотных мурашек. Использовать его собственную способность — его вторую кожу, его главное оружие, унесшее сотни жизней — как инструмент для собственного заточения, это изощренное унижение, от которого внутренности Акутагавы скручивает тугим узлом.        Черная материя плаща у самого пола испуганно дергается, вздымаясь острыми иглами, словно готовая защитить от надвигающегося позора, и оттого Рюноске едва заметно колеблется. Челюсти сжимаются от неверия, зубы глухо клацают, а из горла вырывается глухой, сдавленный стон — разум кричит о сопротивлении, но тело, изнывающее от ласки чужих пальцев на ошейнике, отказывается подчиняться логике.        Черные ленты Расёмона шуршащим шелестом взмывают вверх, постепенно теряя прежнюю грозную форму. Ткань, следуя указаниям и воле хозяина, медленно обвивает бледные запястья Акутагавы, непривычно бережно стягивая их за поясницей. Он заводит связанные руки за спину, отчего грудь выгибается вперед, полностью открывая беззащитную шею для любого удара или нового натяжения поводка. Сразу после Акутагава рвано выдыхает, носом ведя вдоль расставленных в стороны бёдер, поддаваясь навстречу лихорадочной дрожи, что спускается колющим разрядом вниз по спине.        Над головой Рюноске раздается тихий, удовлетворенный смешок — Ацуши искренне восхищен тем, как беспрекословно работают его приказы. Легкая ладонь в последний раз массирует напряженный затылок мафиози, после чего небрежно соскальзывает прочь, лишая его даже этой крошечной опоры.        — Потрясающе, Рюноске. Ты просто идеальный мальчик, — он переходит на ласковый шепот, который на самых кончиках нот растягивает снисходительную жалость. — Сам себя запер, сам лишил себя когтей. Настоящий дрессированный зверь.        Акутагава судорожно ловит ртом воздух, пока вдоль его позвоночника одна за другой катятся волны постыдного жара.        Он ждет награды.        Привыкший к жестоким тренировкам Портовой Мафии, его разум подсознательно ищет либо резкого удара, либо снисходительного прикосновения рук, изнемогая от беспомощности.        Но Ацуши решает играть по своим правилам, оставаясь недосягаемым.        Он слегка откидывается назад, увеличивая дистанцию ровно настолько, чтобы Акутагава, лишенный возможности опереться на связанные за спиной руки, едва удерживал равновесие на коленях. Обнаженная ступня Ацуши медленно поднимается, и Рюноске вздрагивает, когда чувствует под своей челюстью тёплое прикосновение чужой разглаженной кожи.        Большой палец голой стопы Ацуши настойчиво поддевает подбородок Акутагавы вверх, заставляя его вновь запрокинуть голову. Пятка плавно опускается ниже, упираясь прямо в ложбинку между ключицами — туда, где отчаянно бьется загнанный пульс, и оттуда неспешно соскальзывает к оголенной груди, что прикрывает разорванная рубашка.        От дразнящего движения черные ленты Расёмон за спиной Рюноске судорожно сжимаются. Ткань на его запястьях натягивается до предела, врезаясь в бледную кожу, словно живой узел, который сжимается сильнее от каждой вспышки поступившего возбуждения. Кожа под скользящей материей приятно жжется, вызывая лихорадочную дрожь, и заставляет впиться губами в чуть припухшие губы от осознания, что способность, призванная убивать, теперь душит его по собственной же воле подчиниться.        — Продолжай смотреть на меня, — полушёпотом, одними губами напоминает Ацуши, лениво ведя голой стопой вниз и очерчивая рельеф его груди прямо через тонкую ткань рубашки. — И не подавай голос, пока я не разрешу. И Рюноске смиренно смыкает глаза в последний раз, прежде чем стянуть челюсть, поднимая покорный взгляд на того, кто теперь является настоящим хозяином. Псине без права голоса — только жалкий скулеж, да тихие вздохи, которыми остаётся упиваться, пока голову кружит от переизбытка чувств. Стопа Ацуши медленно, с явным издевательством скользит ниже, впадинами пальцев собирая ткань на его животе. Горячая кожа его ноги контрастирует с прохладой комнаты, заставляя Рюноске инстинктивно втягивать воздух и выгибаться навстречу сладкой пытке. Голая нога давит ощутимо, но ровно настолько, чтобы удерживать на месте, неумолимо приближаясь к линии ремня и паху, где под брюками уже отчетливо пульсирует тяжелое желание, а Расёмон позади исходит на трепет, перетягивая запястья до ощутимого хруста. — Хороший мальчик так рад меня видеть? Ацуши растягивает бесстыдный смех, глядя на то, как сильно раздуваются ноздри Акутагавы и как его кадык над кожаным ошейником судорожно поднимается вверх, прежде чем опуститься и сглотнуть густое скопление слюны с отчетливым звуком, прорезающим тишину. Голая стопа плавно опускается ниже, преодолевая сопротивление ремня, и упирается аккурат в самый центр натянутой, горячей ткани брюк. Рюноске глухо шипит сквозь зубы — первый прямой контакт с его пахом ощущается, подобно удару тока, уже готовый довести до предела.        Соблюдая свой же запрет, Акутагава не смеет издать ни звука. Его губы, искусанные до багровых полос, плотно сжимаются, а из горла вырывается лишь прерывистый, свистящий воздух. Он послушно держит глаза открытыми, изредка вздрагивая чернотой ресниц, и вонзается взглядом в зрачки Ацуши, пока Расёмон хрустит натянутой тканью. Дрожащие запястья изнывают от боли в костях, и это посылает новые волны остроты куда-то вниз его живота, приятно скручиваясь таким же тугим узлом.        И Ацуши не думает торопиться. Он медленно выводит линии, с ощутимым нажимом ведет сводом стопы снизу вверх, вжимая упругую плоть Акутагавы в его же собственное тело, а затем плавно ослабляет давление, возвращая пальцы ноги к основанию члена — раз, два, три, пока дыхание Рюноске не становится коротким и тяжелым.        Движения ноги растекаются тягуче и ритмично: горячая кожа Ацуши через ткань брюк разгоняет кровь Акутагавы до предела, заставляя его бедра инстинктивно, жадно дергаться навстречу этой ласке, ловя каждый миллиметр чужого тепла.        — Посмотри на себя, Рюноске, — ласково издевается он, слегка покачивая пальцами, отчего Акутагава судорожно выгибает поясницу, сходя с ума от невозможности коснуться себя руками. — Такой послушный, такой податливый. Твоя хваленая гордость сейчас плавится под моей ногой. Нравится, когда тебя так дрессируют?        Каждое новое движение стопы вверх и вниз ощущается Акутагавой как невыносимая, удушающая сладость. Перед глазами плывут темные круги от нехватки кислорода, бедра непроизвольно содрогаются, и он уже готов безвольно сорваться в безмолвное удовольствие от одного лишь трения голой ноги — постыдно опуская голову и срываясь на грубый рык.        Заметив критическую дрожь, Ацуши резко останавливает стопу у самого основания его члена, с силой надавливая пяткой, укрощая чужой порыв.        — Даже не думай, — приказывает он, лениво склоняя голову набок. — Кончать без моего разрешения нельзя. Хорошие псы знают, что награду нужно заслужить.        С этими словами Ацуши убирает ногу, безжалостно лишая Акутагаву тепла. Рюноске отчаянно всхлипывает носом, чувствуя, как от внезапной пустоты и неудовлетворенности внутри все болезненно сжимается, и всё тело вдруг растекается крупным ознобом, от которого снова кружит голову. — Отзови Расёмон, — хрипло добавляет Ацуши, позволяя себе откинуться на мягкие подушки, натягивая поводок так, чтобы Акутагава был вынужден приподнять голову. Его мягкий взгляд скользит вдоль чужого запыхавшегося лица, и то заставляет юношу выдавить ободряющую улыбку и похлопать ладонью близ себя, проводя по поверхности постели. — Место, пёсик. Заползай сюда. Освобожденные от приказа запястья ноют, когда черные ленты плаща в ту же секунду послушно осыпаются безвольной тканью к ногам. На коленях, волоча за собой ремень поводка, Акутагава покорно вползает на постель, двигаясь с медлительной усталостью, и замирает прямо перед Ацуши, тяжело и рвано дыша. Его руки слегка подкашиваются, едва удерживая вес дрожащего тела, когда он упирается ладонями в постель, почти сгибаясь в локтях. Накаджима удовлетворенно выгибает уголки губ, и его отношение мгновенно меняется на обволакивающую, почти нежную заботу — ту самую редкую награду, ради которой Акутагава только что окончательно растоптал остатки своей гордости. Ацуши мягко перехватывает его за искусанные, израненные собственной способностью запястья, аккуратно приподнимая и заставляя перенести вес тела на колени. Его прикосновение теперь теплое и невесомое, лишенное прежней грубости.        Склонив голову, он принимается медленно, бережно выцеловывать багровые горящие следы от пут Расёмона. Каждое прикосновение влажных губ к бледной коже ощущается как благословение, заставляя Акутагаву приятно зажмуриться и прерывисто выдыхать от оглушительного контраста между недавней жестокостью и этой трепетной лаской. Ацуши мягко дует на покрасневшие полосы, поднимает потемневший взгляд и, не выпуская чужих рук из своих ладоней, шепчет почти в самые губы, обдавая их горячим дыханием:        — Умница. Мой терпеливый, послушный мальчик... — шепчет он, слегка надавливая на грудь Акутагавы и заставляя его удобно откинуться к изгороди кровати. — А теперь сядь поудобнее и свяжи их снова.        Рюноске подчиняется мгновенно. Ведомый мягким, но неоспоримым давлением ладони Ацуши, он послушно двигается назад, растекаясь по шелковым простыням, пока не упирается лопатками в жесткое изголовье кровати. Черные ленты Расёмона шуршащим вихрем взмывают вверх, сковывая его запястья и прививая их к деревянным деревянным балкам изголовья. Холодная материя несколько раз обвивает полированные брусья, дразняще обводя прежде целованные следы, и затем намертво фиксирует бледные запястья Акутагавы над самой его головой.        Ацуши, в который раз упиваясь чужой покорностью, медленно заползает следом на постель, устраиваясь прямо между разведенных бедер Рюноске. Коротко потянув поводок на себя, он заставляет мафиози податься вперед, отчего карабин у самого горла Акутагавы требовательно звякает, а нити способности на деревянных балках натягиваются струной до глухого треска.        Ацуши садится сверху, полностью оседлав его бедра, и всем своим весом прижимает налившийся тяжестью пах Акутагавы к постели. Свободной рукой Ацуши лениво перебирает воротник его рваной рубашки, а затем опускает ладонь ниже, по-хозяйски очерчивая рельеф чужой груди. — Хорошая псина, — властно шепчет Ацуши, склоняясь к самому лицу Рюноске, но намеренно останавливаясь в миллиметре от его губ, дразня горячим дыханием. — Мне нравится, как послушно ты закрепил себя здесь.        Его губы осторожно скользят вдоль линии острой челюсти, мягкой россыпью опускаясь к шее, на которой от каждого прикосновения кожа мгновенно покрывается колючими мурашками. Влажный язык лениво очерчивает контур кожаной ленты ошейника, оставляя за собой горячую, блестящую дорожку, которая тут же сиротливо остывает под прохладным воздухом комнаты. Рюноске судорожно выгибает шею, подставляясь под эту ласку, и прерывисто стонет, когда Ацуши ощутимо прикусывает нежную плоть у самого основания уха, тут же зализывая мимолетную боль.        Параллельно с этим Ацуши начинает плавно, дразняще двигать бедрами. Он ерзает сверху, разгоняя почти издевательски медленный темп и вжимаясь своим весом прямо в налившийся твердый член Акутагавы через слои сминающейся одежды. Рюноске едва не слепнет от этого двойного напора: перед глазами вновь очертания явных пятен, а из его груди вырывается сиплый хрип, который сдерживает очередной позорный стон. Этого мягкого трения недостаточно для того, чтобы довести, но достаточно, чтобы болезненное возбуждение сводило разум, заставляя выгибаться в спине и из последних сил стараться поддаваться бедрами навстречу, лишь бы хоть немного усилить ощущения.        И Ацуши чувствует каждый крохотный изгиб под собой, изводится ответным движением вдоль каменного возбуждения, заходясь тихим, торжествующим смехом прямо в податливую шею, продолжая обкусывать бледную кожу до багровых отметин. Внезапно отпрянув от покрасневшей кожи и обрывая дорожку влажных укусов, Ацуши приподнимается на бедрах Рюноске, увеличивая дистанцию и заставляя Акутагаву измученно распахнуть веки. — Как думаешь, Рюноске… — он наклоняет голову набок, лениво перебирая пальцами ремень поводка. В его зрачках опасно пляшут золотистые искры, которые в глубине чужих глаз отсвечивают пожирающими огоньками. — Ты заслужил поцелуй? Хорошо себя вёл? Акутагава судорожно сглатывает, его кадык упирается в плотную полоску ошейника. Губы дрожат, искусанные до крови, и от внезапной пустоты и дразнящего вопроса внутри все переворачивается от постыдного голода.        — Пожалуйста… — хрипит Рюноске, и натруженное горло едва проталкивает звук из-за сдавленности где-то глубоко внутри. — Поцелуй меня. Пожалуйста, Ацуши. На губах Накаджимы расцветает победная улыбка. Он наконец решает сжалиться: склонившись ниже, Ацуши мягко, но глубоко сминает губы Акутагавы своими, делясь горячим дыханием и забирая этот вымоленный поцелуй полностью, почти без остатка. Рюноске отвечает с отчаянной жаждой, ловя каждое мимолетное движение чужого языка: губами приоткрывает податливый рот, скользит навстречу горячей влагой, сплетаясь в глубоком поцелуе. Лишь тогда Ацуши вновь возобновляет движения бедрами — всё такие же издевательски мягкие, медленные, тягучие, заставляющие Акутагаву глухо стонать прямо в чужой рот, пока Расёмон на деревянной изгороди трещит от предельного напряжения. Поцелуй затягивается, превращаясь в смазанный обмен дыханием: Акутагава слепо тянется навстречу, жадно впитывая чужой вкус и тепло, стараясь сдерживать Расёмон, что продолжает вибрировать от невыносимого напряжения. Ацуши, языком поддевая очертания губ и слизывая тонкие полосочки крови, упивается его глубокой покорностью, позволяя мафиози на несколько секунд полностью раствориться в долгожданной награде. Наконец Накаджима мягко отрывается от его губ, замирая в миллиметре, и осторожно притирается кончиком носа, прижимаясь своим лбом к горячему лбу Рюноске. Их тяжелое дыхание смешивается, обжигая лица. — Посмотри, какой ты послушный, когда тебе по-настоящему хочется, — почти беззвучно шепчет Ацуши, ласково поглаживая взглядом затуманенные глаза своего пса. — Разве не очарование? С этими словами он медленно подносит к влажным, припухшим от укусов губам Акутагавы свои пальцы. Подушечка большого пальца с легким нажимом опускается на нижнюю губу, поглаживая ее и заставляя Рюноске вздрогнуть от контраста. — Откроешь рот? Рюноске не колеблется ни секунды — смиренно и послушно приоткрывает губы, позволяя пальцам Ацуши скользнуть внутрь. Он принимает чужую плоть осторожно, пряча зубы, чтобы случайно не поранить. Его горячий, влажный язык медленно очерчивает подушечки пальцев Накаджимы, тщательно слизывая остатки собственной слюны и бережно ведя вдоль каждого изгиба. Рюноске ласково обхватывает губами чужие фаланги, мягко посасывая и поддевая самым кончиком языка, выдерживая тяжёлый зрительный контакт. Ацуши наблюдает за этой картиной с рваным, прерывистым придыханием: вид прежде безжалостного дикого пса, который сейчас, словно ручной зверь, преданно облизывает его пальцы, вышибает из его нутра остатки хладнокровия. Грудь Ацуши высоко вздымается, зрачки расширяются, почти полностью затапливая цветную радужку, а бедра сверху непроизвольно делают еще один глубокий, тягучий толчок вперед, проходя трением по чужому возбуждению. Шумно выдохнув, он медленно извлекает мокрые, блестящие пальцы изо рта мафиози, соскальзывая ими к его подбородку, с которого собирает остатки вязкой слюны, и близ губ нашептывает мягкую похвалу. Дрожащей свободной рукой Ацуши тянется к собственному поясу. Ткань брюк поддается с тихим шуршанием, когда он нетерпеливо расстегивает пуговицу и спускает одежду вниз по бедрам, стягивая нижнее бельё вместе с остальной лишней тканью, полностью освобождая свой пах и ягодицы. Оставшись обнаженным ниже пояса, он на мгновение замирает, ловя расплывчатый взгляд Акутагавы. — Потерпишь ещё немного? Будешь хорошим песиком? — судорожно пришептывает Ацуши, мокрым от испарины лбом ластясь ближе, пока влажные пряди их волос сплетаются между собой. Его грудь плотно прижимается к чужой, а колени разводятся еще шире, оплетая бедра Акутагавы. Ацуши медленно укладывается сверху, делясь своим жаром, утыкается носом в шею Рюноске и прерывисто дышит прямо в багровую отметину над ошейником. Он заводит ладонь себе за спину, направляя обильно смоченные пальцы к собственному, прежде разработанному входу, и, опираясь всем весом на Рюноске под собой, с глубоким вдохом проталкивает их внутрь. Ацуши не скрывает удовольствия, срываясь на громкий скулеж, которым специально опаляет чужие покрасневшие уши: его спина выгибается дугой, позволяя бедрам насаживаться обратно на собственные пальцы, растягивая ощущение заполненности перед тем, как окончательно отдаться желанию. Рюноске нервно сглатывает, и эта невыносимая близость окончательно сжигает остатки его самообладания. С тихим, утробным стоном Накаджима начинает ритмично возобновлять движения пальцами пальцами внутри себя, разводя чувствительные стенки и привыкая к обжигающему вторжению. Сводящие с ума толчки его бедер сверху становятся более рваными, чем сводят с ума — обнаженный член, изнывающий от предельного возбуждения, пачкает ткань брюк Акутагавы, оставляя на ней темное, расплывающееся мокрое пятно от обильно выделяющейся смазки. С каждым новым движением их тела, тесно прижатые друг к другу, покрываются крупными каплями пота. Отчаяние почти подступает к горлу, когда толчки Ацуши становятся все медленнее, размазывая предэякулят по животу и бедрам Рюноске, упиваясь тем, как его собственный член бесстыдно скользит по чужому телу при каждом покачивании. — Ацуши… — Рюноске наконец подаёт голос, срываясь от переизбытка чувств, и запрокидывает голову, прижимаясь затылком к твердости прохладного дерева. — Прошу, хватит растягивать эти муки. Я сделаю всё, что захочешь, пожалуйста… Робкая усмешка спадает с губ Ацуши, когда он, издавая последний судорожный вздох, тычется мокрым лбом в плечо Акутагавы, зажимая его рубашку между влажных губ. Он медленно прекращает движение, вынимая пальцы из себя, и осторожными поцелуями спускается всё ниже, рукой бродя от оголенного впалого живота Рюноске всё ниже, наконец решаясь избавить его от мучений давящей ткани. Подушечки и коготки размазывают влажную смазку вдоль покрытой мурашками кожи, и Ацуши закусывает губу от нетерпения, видя, как Акутагава втягивает воздух, сжимаясь под прикосновениями. Его голос вдруг смягчается, приятной лижущей волной пробегая по горящим щекам, прежде чем распасться на игривое, сладостное урчание: — Мой замечательный мальчик… Такой молодец, — пальцы скользят всё ниже, оттягивая ширинку, и освобождая налитую, тяжелую плоть из тесного плена плотных брюк. Акутагава судорожно выдыхает, когда прохладный воздух комнаты касается его обнаженного члена, но уже в следующую секунду этот контраст сгорает без остатка, стоит Ацуши мягко, но уверенно обхватить его член. Его влажная от смазки и слюны ладонь вдруг движется сверху вниз, растягивая удовольствие тягучих мазков от самого основания к головке. Рюноске крупно вздрагивает, его бедра инстинктивно дергаются вверх, ловя это невыносимо прекрасное избавление, а Расёмон на деревянных перекладинах натягивается с новым, угрожающим треском, едва сдерживая его порыв. — Тихо, тихо… Куда ты так торопишься? — ласково шепчет Ацуши, языком слизывая падающую вдоль его скул капельку пота. — Ты заслужил свою награду. Сделаешь мне хорошо, Рюноске? Не дожидаясь ответа, Ацуши осторожно дёргает поводок, притягивая Акутагаву ближе к себе, а затем приподнимается на коленях, широко разводя бедра и устраиваясь ровно над ним. Его обнаженный, разработанный вход влажно блестит, готовый принять его целиком: удерживая натянутый кожаный ремень одной рукой, чтобы Акутагава не смел опустить голову и отвести взгляд, Ацуши другой направляет его член внутрь себя. Облизнув искусанные губы Акутагавы, он начинает медленно, с глубоким вздохом насаживаться сверху, самостоятельно регулируя глубину и скорость. Рюноске глухо стонет в слегка приоткрытый рот Ацуши, чувствуя, как его до предела обжимает чужое, невыносимо горячее нутро. Без права двигаться, без права перехватить инициативу, он выдыхает обжигающий воздух, скуля, как пёс, лишь бы снова губами прикоснуться к такой любимой, столь необходимой нежности. Глубоко. Тяжело. Рюноске тянется покорной дымкой, прикасаясь губами к уголкам чужих глаз: от непривычной длины и заполненности Ацуши поддаётся ближе, чувствуя, как ресницы намокают от влаги, грозясь вот-вот пролиться первыми слезами удовольствия. Он до боли сжимает пальцами ткань рубашки Акутагавы на плечах, глуша собственный отчаянный стон прямо в чужую ключицу, которую от потерянности прикусывает зубами. Внутренности обжигает невыносимым, концентрированным жаром; Накаджиму ведет от того, насколько глубоко и плотно в него входит тяжелая, пульсирующая плоть, и он делает первый осознанный толчок бедрами вниз. Ацуши насаживается до самого основания, с силой сжимая очертания налитого члена внутри, отчего Рюноске под ним выгибается дугой. Кожа на шее мафиози горит под затянутым ошейником, и зафиксированные над головой запястья бесполезно трясутся, подергивая пальцами. Акутагава сходит с ума от этой сладкой пытки — его член до предела обжат чужими податливыми стенками, но ему запрещено двигаться навстречу, запрещено забирать инициативу. Ацуши не скажет и слова, потому что выжидает от верного пса покорности до самого конца — и Рюноске следует самой главной команде, позволяя ему разгонять ритм до жаркого безобразия, от которого фокус в глазах расплывается, оставляя лишь мыльные пятна. Ацуши ловит этот уязвимый взгляд и, шумно выдохнув, начинает двигаться быстрее. Он рвано качается на Рюноске, опуская вес своего тела сверху вниз, и продолжает вгонять в себя член до упора, размазывая их бедрами общий пот и выделяющуюся влагу. — Ах… Рю…носке… — рвано, срываясь на беспомощный шепот, выдыхает Ацуши, пока его бедра непроизвольно совершают очередной самостоятельный толчок вниз. — Я… Нравлюсь тебе, милый? Акутагава судорожно качает головой, упираясь лбом в подставленное плечо. Дыхания не остаётся, чтобы связывать все беспорядочные мысли в громкие слова: его рычания хватает лишь на то, чтобы глухо и рвано выдавить: — Да… Этот сорванный хрип бьет Ацуши прямо в сознание, заставляя его нутро сжаться вокруг чужой плоти еще сильнее, чем прежде, и, поведя головой в лихорадочном ритме, наконец ответить: — Тогда… Будь хорошим пёсиком… Помоги мне, — он крепче впивается когтями в хрупкие плечи Рюноске, поддаваясь навстречу его губам, остатки своего распаленного дыхания направляет прямо в приоткрытый рот. — Я без тебя совсем не справлюсь. Этой команды достаточно для того, чтобы Расёмон послушно сполз, наконец позволяя Акутагаве схватить любимое лицо в свои ладони, и голодно вжаться в его губы, забывая обо всём. Бёдра Рюноске наконец подскакивают навстречу, выбивая из Ацуши заглушенный поцелуем стон, и, поддаваясь его движениям, набирают быстрый, почти разъяренный темп, от которого до дикого пульсирует в висках. Весь мир вокруг них сужается до размеров этой пропитанной потом постели: Рюноске толкается глубоко, выдерживая четкий ритм и выбивая из Ацуши один сдавленный всхлип за другим, но тот и не думает отступать — он жадно принимает каждый толчок, плотно смыкая бедра, лишь бы ощутить в себе каждый толчок. Ладони Акутагавы, до этого скованные у изголовья, теперь судорожно поглаживают влажную спину Ацуши; тонкие пальцы зарываются в его светлые волосы, удерживая ближе и не позволяя разорвать их мокрый поцелуй. Сердце оглушительно ломит ребра, и от поступающего удовольствия перед глазами плывут яркие вспышки: каждое соприкосновение их кожи, скользкой от пота и смазки, отзывается внутри острой, невыносимой сладостью. — Ты… Рю… — Ацуши подзывает к себе, отрываясь от поцелуя, и успокаивающими движениями губ принимается осыпать влажную кожу его лица, лишь бы отвлечься. — Ты скоро?... Я… Я уже почти… Ты можешь… Ацуши выгибается дугой, судорожно цепляясь пальцами за плечи Рюноске, когда тугой узел внизу живота затягивается до критического предела. Акутагава сглатывает, позволяя Ацуши почти обессиленно опуститься навстречу последнему грубому толчку. Внутренние стенки с особой силой сжимают пульсирующую плоть, и это становится последней каплей для них обоих. С громким, протяжным стоном, утонувшим в чужих губах, Ацуши содрогается в затяжном оргазме, щедро изливаясь на их животы, и в ту же секунду Акутагава, не выдержав этого удушающего тепла, с хриплым рыком кончает глубоко внутрь него, от нахлынувшего удовольствия царапая чужую влажную поясницу. Их тела обмякают в объятиях друг друга, и Рюноске судорожно смыкает пальцы у копны седых волос, прижимая дрожащими руками к себе, пока Ацуши, восстанавливая рваное дыхание, из последних сил выводит языком влажные дорожки у его ключиц. Лишь немного набравшись сил, Накаджима приподнимает голову, позволяя ощущению заполненности ещё немного удержать деленное между ними тепло, и соскальзывает ближе к горячей шее Акутагавы, чтобы туда прошептать столь необходимое, потаённое: — Мой хороший мальчик. Рюноске наконец срывается на самодовольную усмешку, криво выгибая губы от усталости, и откидывает голову назад. Мягкие пальцы Ацуши осторожно огибают натруженное горло, оттягивая кожаный ремешок, и лишь тогда пряжка на ошейнике щёлкает с приятным металлическим звуком, освобождая из прежних пут. Чёрная полоса ослабляет хватку, являя взору багровый, горящий след от натертой кожи, который Ацуши тут же бережно накрывает своей прохладной ладонью. Рюноске делает глубокий и свободный вдох, больше не стесненный металлом, и прикрывает глаза, позволяя себе окончательно расслабиться в любимых руках. — И где… — хрипло начинает Акутагава, осторожно опуская ладони на бёдра Ацуши, что с приятной улыбкой жмется ближе, нежным поцелуем залечивая покрасневшую кожу. — Ты научился так командовать? — Если хочешь приручить дикого пса — имей не менее дикие способы, — игриво протягивает Накаджима, носом зарываясь в ложбинку между шеей и плечом. — Но тебе ведь понравилось, правда? Рюноске лишь тихо хмыкает, нежно сжимая кожу под подушечками пальцев, позволяя ему окончательно устроиться на своей груди. — Любому псу нравится иметь хозяина. Даже самому бешеному из них. Ацуши довольно вздыхает, переплетая свои пальцы с его, и закрывает глаза, полностью растворяясь в мерном, успокаивающем стуке чужого сердца. Пусть для остальных Акутагава Рюноске — безрассудный цербер, готовый зубами выгрызать себе кровавый путь жизни. Для Ацуши он всего-лишь его хороший мальчик.