Не для меня цвела калина

К началу июля в имение Даровское пришло настоящее летнее тепло. Проселочные дороги вокруг панской усадьбы подсохли, и над ними стоял легкий запах придорожной травы и пыли. В самом имении в этот час было тихо. Большой господский дом дремал под палящим солнцем с закрытыми ставнями, прячась от полуденного зноя, а посреди просторного двора у колодца лениво возились куры.Эту тишину оборвал нарастающий со стороны поля глухой гул... Конный полувзвод казаков замер посреди двора. Молодой урядник Григорий спустился с седла, снял фуражку и стоит у плеча своего вороного коня, официально рапортуя хозяину усадьбы. Он устал, говорит быстро, поэтому сбивается на родной донской гутар: - Полувзвода шестого Донского казачьего полка урядник Каргин. Прибыл с командой на трехдневный постой по казенному предписанию. - опустив руку, он слаженным, привычным движением вынул из-за обшлага чекменя и протянул барину сложенный вчетверо открытый лист с тяжелой уездной печатью: — …Нам бы приказчика вашего, ваше благородие, пущай коней на баз загонить, да овса трошки высыплет. А казакам зараз вечорю бы в куренях справить — с утра маковой росинки во рту не было. В этот момент мимо крыльца к кухонным дверям как раз ходко шла Паулинка, бережно прижимая к боку тяжелую ивовую корзину с чистым бельем. Помещик, заметив её, облегченно перехватил девку недовольным взглядом и брезгливо поманил пальцем: — Полина! А ну поди сюда. Послушай-ка, что этот служивый лопочет, растолкуй мне тотчас. Ты у нас девка книжная, разберешь. Паулинка остановилась как вкопанная. Перехватив пальцами прутья корзины, она послушно подошла ближе, чувствуя, как на неё сразу навис тяжелый, острый запах конского пота, дегтя и застоявшейся в походах кожи, исходящий от Каргина. Она спокойно перевела взгляд на хозяина усадьбы и тихо, на чистом русском объяснила: — Казенные люди, барин. На постой приехали, три дня просятся. Говорит, кони у них притомились в дороге. Помещик небрежно перехватил трость в левую руку, принял бумагу и неторопливо развернул хрустящий казенный бланк. Он прищурился от яркого солнца, внимательно, строчка за строчкой изучая приказ и потирая сухими пальцами сургучную печать уездного предводителя. Пересчитав одними губами указанное число казачьих коней, барин хмуро, удовлетворенно кивнул — всё было по закону, придраться не к чему. Он аккуратно сложил лист обратно, спрятал его в карман и строго посмотрел на застывшую рядом девку: — А, Полина… Точно. Ну, укажи ты тогда этому казаку, где у нас конюшни да староста, пускай устраиваются. Паулинка крепче перехватывает пальцами ивовые прутья тяжелой корзины и молча поворачивается в сторону дверей в усадьбу, готовая идти. Помещик же повернулся и, постукивая тростью по ступеням, скрылся в прохладе парадных дверей.Григорий, замерев у седла своего вороного, лишь мазнул по ней уставшим взглядом — баба и баба, главное, что слова его до пана донесла и дело с места пошло. На дворе стоит удушливая тишина, прерываемая только сытым фырканьем уставших коней да звяканьем удил. Урядник медленно надевает фуражку обратно на голову, чуть сдвинув козырек на лоб, отчего глаза его оказываются в тени. Он окидывает Паулинку коротким, равнодушным взглядом сверху вниз и сухо бросает ей: — Ну, показывай, где тут ваш управитель прячется, раз барин велел. Коням после марша обустраиваться надо, третьи сутки на подножном корму. — Зараз паклічу прыказчыка, спадар ураднік, — негромко, но ровно ответила девушка, поправляя на плече лямку тяжелой корзины. — Ён вас і павядзе, не мая гэта справа. Паулинка ходко повернулась и скрылась за тяжелой дубовой дверью людской избы.Григорий остался ждать на дворе, лениво перебирая поводья и не снимая руки с луки седла. Хлопцы за его спиной сидели в седлах смирно, только кони тихо фыркали да звякали удилами в полуденном зное. Спустя пару минут дверь людской со скрипом отворилась, и на порог нехотя вывалился приказчик Никифор — лысый, оплывший мужик с невыразительным, тусклым лицом заспанного казенного человека. Он шумно, с присвистом высморкался в кулак, вытер ладонь о засаленный бок заношенного суконного кафтана и исподлобья, с глухим недовольством оглядел казачий полувзвод. Желтые, заплывшие глазёнки его остановились на фигуре урядника. Тот и занялся казаками, поведя их вдоль длинного бревенчатого забора к дальним левадам. __________________________________________________________________ На дворе уже густели сиреневые июльские сумерки. В лопухах под окнами людской избы завели свою монотонную песню сверчки, а от дальних левад тянуло прохладной, сырой сыростью и запахом прибитой копытами пыли. В полутемной барской кухне пахло мокрым деревом, остывающей золой и кислыми щами. Паулинка стояла у большого деревянного корыта, тяжело налегая на закопченный чугунный горшок.Старшая кухарка ушла по делам в господский дом, оставив девушку одну разгребать гору грязной посуды после казачьего ужина. Дверь скрипнула, впуская прохладный вечерний воздух и густую струю едкого, дешевого самосада.Григорий вошел, глухо постукивая каблуками сапог по деревянному полу. В зубах урядника была зажата короткая, потемневшая от времени деревянная люлька-трубка. Казак лениво затянулся, и огонек в чашечке на секунду ярко вспыхнул, выхватив из темноты его скуластое, обветренное лицо. К потолку повалил плотный сизый дым.Паулинка повернула голову, скользнула быстрым взглядом по его фигуре в расстегнутом чекмени, но рук из мыльной воды не вынула, продолжая тереть чугун. Григорий остановился у стола и бросил: — Кипятку чистого много осталось, девица? Нам на взвод надо, нутро после пылицы промочить Паулинка не спеша вытащила покрасневшие руки из корыта, вытерла их о жесткое холштовое полотенце, висевшее на поясе, и взяла с плиты большой, полыхающий жаром барский чайник.Глянула на него снизу вверх хмуро, с затаенной девичьей усталостью. Мало ей было забот с наглыми дворовыми мужиками, так теперь еще этот пришлый явился,чадит своей люлькой прямо туда, где остывают кислые щи.Поставила его на стол прямо перед казаком, глухо стукнув дном о дубовые доски. — Вось вада толькі кіпела, — сказала она спокойно и ровно, глядя на казака. — Толькі паліць тут не трэба. Калі панская ежа прахарчуецца пахам, дык будзе мне. Урядник не повел и бровью на её замечание, однако казак все же замолчал. Он аккуратно прижал тлеющий табак прямо большим, жестким от конских поводьев пальцем в чашечке люльки, прикрыл её медной крышечкой на цепочке, чтобы больше не коптила в помещении, и спрятал остывающую трубку в карман шаровар. - Будет тебе, панской едой прикрываться, — спокойно ответил урядник, глядя на неё уставившимися с дороги глазами. — Твоему пану до кухонного дыма дела нет, он щи из людского котла отродясь не хлебал. Да ты не бойся, угарно не будет. Нам тут у вас три дня стоять, коней ковать да подковы править. Работы много, так что потесниться вам тут придется. Григорий подхватил набранную для взвода горячую воду и пошел прямо к выходу. На пороге обернулся, нахлобучивая фуражку, и сухо, чисто по-командирски бросил: — Дверь на засов зачни, как уйду. Хлопцы у меня с похода злые, дурные, а на дворе темень — полезет какой впотьмах шариться, кухню с куренем перепутают. Мне тут лишнего шуму и приказчичьих жалоб не треба. Паулинка ничего не ответила. Она лишь на секунду задержала на нем свой хмурый, уставший взгляд, а затем спокойно отвернулась обратно к корыту и с тихим плеском погрузила руки в мыльную воду, принимаясь тереть закопченный чугун. Всем своим видом она показывала, что его приказы для неё — пустой звук.Григорий удовлетворенно хмыкнул на такую строптивость. Он шагнул к столу, перехватил поудобнее тяжелое, пышущее жаром ушко барского чайника и уверенно пошёл к выходу. Свободной рукой он толкнул дубовую дверь и шагнул за порог, разом унеся с собой в темноту двора и звон удил, и конский запах. Дверь за ним захлопнулась, оставив в тишине кухни лишь уплывающий к закопченному потолку сизый запах табака. Паулинка постояла минуту, слушая, как затихают его тяжелые шаги на крыльце, а потом медленно подошла к двери и загнала толстый дубовый засов в пазы — всё одно ей тут сегодня ночевать на лавке, спокойнее будет. Металл сухо звякнул. Она уже собиралась вернуться к корыту с горшками, как со стороны господского дома, тяжело дыша, вошла старшая кухарка — Дарья. В руках она бережно, словно дорогую хрупкую посуду, несла раскрытую книгу в кожаном переплете. На лице старой женщины была полная растерянность. — Поля, девка, выручай, — полушепотом, оглядываясь на окна, запричитала кухарка. — Барыня принесла, велела к завтрашнему утру изготовить какое-то «бланманже» с миндалем к завтраку. Накричала, ногами топала... А я ж в этих закарючках барских ни бельмеса не смыслю! Погляди своими глазами-то, Христа ради. Паулинка молча вытерла руки о холщовое полотенце и подошла ближе к огарку свечи. Книги ей в господском доме встречались редко — в основном такие вот поваренные руководства. Дело было привычное. Читать и писать её еще в белорусской деревне выучил дед. Старый старовер часами сидел с ней над пожелтевшими страницами, заставляя разбирать строчку за строчкой.Он всегда говорил ей спокойно, без злобы, но твердо: «Тело наше, Паля, бумагой заковано. Вон, в ревизских сказках мы записаны как скот, куплены да проданы за панские рубли. Но душа перед небом у всех свободна. Нет над ней земной власти, коли ты грамоту знаешь и слово Божье сама разумеешь». Деда года три назад не стало, а его будничная наука осталась в ней жить. Она спокойно взяла книгу, скользнула взглядом по ровным печатным строчкам, быстро разбирая текст. — Тут написано: «Взять три стакана сливок, истолочь сладкий миндаль...» — ровно, без запинки начала читать Паулинка, переводя взгляд с листа на застывшую от облегчения кухарку. — Не бойтесь, тетка Дарья. Сейчас разберемся с этим барским блюдом.