Едкий запах

Ночь в доме посреди леса всегда была особенной. Тишина здесь имела свой вес — густой, осязаемый, наполненный лишь редким шелестом листьев за окном и мерным гулом старого холодильника. Егор Линч стоял босиком на холодном полу кухни, глядя, как за стеклом медленно ползет туман, цепляясь за ветви сосен. Сегодня был плохой день. Плечи ныли от напряжения, в висках пульсировала знакомая тяжесть, а перед глазами всё ещё стояла картина — пыльная комната, зеркало в трещинах и тот звук. Громкий, резкий, внезапный. Линч вздрогнул, ощутив, как сердце пропустило удар, и сжал край столешницы, пока пальцы не побелели. "Дыши. Всё позади. Ты дома." Он провел ладонью по лицу, коснулся прохладной оправы синих очков на голове и выдохнул. Дом встретил его тишиной, и эта тишина была целительной. Но в спальне, куда он вошёл, чтобы переодеться, его ждал сюрприз. На кровати, поверх темного покрывала, лежала подушка. Не его. Мягче, с выбившимися нитками по краю, с едва уловимым запахом — древесных нот и старой бумаги, смешанных с чем-то тёплым, почти сладким. Запах Джона. Егор замер. В груди что-то сжалось. Они сегодня расстались возле подъезда — Джон махал ему рукой, крича что-то про "передай привет Лукасу" и "завтра созвонимся", а затем его кудрявая голова исчезла за дверями. Линч тогда просто кивнул, устало улыбнулся и пошёл к машине. Но подушка осталась. Джон вечно таскал её с собой в поездки, этот аля-талисман, который он называл "единственно приемлемым для моей нежной шеи". И, видимо, забыл, когда в спешке собирался. Или оставил нарочно. С ним никогда нельзя было быть уверенным. Егор сел на край кровати, тяжело опустив плечи. Тело гудело от усталости, в голове всё ещё эхом отдавался тот звук — выстрел, хлопок, крик — и ему хотелось просто провалиться в сон и не просыпаться до утра. Он лёг на бок, подтянув колени к груди. Подушка Джона лежала рядом, и Линч невольно потянулся к ней, прижавшись щекой к мягкой ткани. Запах ударил в нос — отчётливый, почти осязаемый. Джон. Его вспыльчивый, капризный, бесконечно раздражающий и одновременно такой родной Джон. Егор закрыл глаза и позволил себе просто чувствовать. Усталость отступила на секунду, уступая место чему-то другому — тёплому, тягучему, что разливалось где-то внизу живота. "Ну пиздец..." Он открыл глаза, уставившись в стену. В голове пронеслась мысль, что это неправильно. Что Джон — его друг, напарник, и он не должен... но тело уже реагировало иначе, и Егор слишком устал, чтобы бороться с этим. Он притянул подушку ближе, уткнувшись в неё лицом. Вдохнул полной грудью. Запах окутал его, и в воображении возник образ: Джон сидит на этой же кровати, поправляет очки и что-то возбуждённо рассказывает, размахивая руками. Его голос, его смех, его свитера с узорами, которые он носит даже летом... Линч выдохнул, чувствуя, как дыхание сбивается. — Прости, — прошептал он в тишину комнаты, словно Джон мог его услышать. Он перевернулся на другой бок, прижимая подушку к груди, а затем — ниже, неосознанно, но уже не в силах остановиться. Мышцы напряглись, сердце забилось быстрее, и Егор прикусил губу, заглушая стон. — Джон... — выдохнул он, и это имя обожгло язык. Подушка пахла одеколоном, книжной пылью и тем самым кремовым свитером, в котором Джон ходил всегда. Егор представил, как касается его волос, как проводит пальцами по этим вечно кудрявым прядям, как видит голубые глаза за стеклами очков — смотрит на него, как всегда, немного испуганно, но с доверием. Тело напряглось, и Линч зарылся лицом в подушку, заглушая собственный хриплый вздох. Волна накрыла его с головой — резкая, почти болезненная, оставляющая после себя дрожь и пустоту. Он лежал неподвижно, чувствуя, как сердце медленно успокаивается, а в груди разрастается что-то тягучее, липкое, похожее на стыд. "Это был лучший оргазм в моей жизни", — подумал он с горечью. — "И он принадлежит подушке моего друга." Егор перевернулся на спину, уставившись в потолок. Под потолком плясали тени от уличных фонарей. Где-то вдалеке ухнула сова. Он поднял руку и коснулся синих очков на голове — память о Дастине, о том дне, о звуке, который до сих пор преследовал его во снах. Пальцы дрожали. — Ты бы меня осудил? — тихо спросил он у призрака прошлого. Ответа не было. Только тишина и запах Джона, всё ещё витающий в воздухе. Линч закрыл глаза. Завтра он отвезёт подушку Джону. Или не отвезёт. Или просто скажет, что нашёл её в машине. Он уснул, сжимая в руках край подушки, и во сне Джон был рядом, и всё было хорошо, и не было ни страха, ни стыда, ни громких звуков, разрывающих тишину. А наутро его разбудил звонок — Джон, который орал в трубку, что у него "пропала самая важная вещь в мире", и Линч улыбнулся, слушая его возмущенный голос, и чувствовал, как внутри разливается тепло. — Я найду её, Джон, — сказал он. — Не переживай. И повесил трубку, чтобы через минуту набрать его снова. — Заезжай как-нибудь. Я всё равно собирался к тебе. Джон что-то буркнул и согласился, а Линч посмотрел на подушку, всё ещё лежащую на его кровати, и понял, что сегодня у него будет тяжёлый день. Но, возможно, он оставит её себе ещё на одну ночь. Всего на одну.

***

Звонок в дверь раздался ровно в полдень. Линч вздрогнул, хотя и ждал этого. Он стоял посреди кухни, сжимая в руках чашку с травяным чаем, и смотрел на дверь так, будто за ней прятался демон. Что, в принципе, было недалеко от истины. — Егор! Открывай! Я знаю, что ты дома! — голос Джона разносился по всему дому, перекрывая даже шум старого холодильника. Линч поставил чашку на стол и медленно выдохнул. Подушка лежала на диване в гостиной — он так и не решился спрятать её. Или вернуть. Или выбросить. Всё утро он провёл в раздумьях, глядя на неё, и в итоге просто оставил там, где лежала. Как свидетельство собственного позора. — Иду, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Дверь открылась, и на пороге возник Джон — взъерошенный, в своём неизменном кремовом свитере с узором, с очками, съехавшими на кончик носа. В руках он держал какую-то книгу, явно взятую по дороге, и смотрел на Линча с лёгким возмущением. — Ты долго, — заявил он, входя в дом без приглашения, как делал всегда. — Я уже думал, ты при смерти или ещё что. — Я пил чай, — сухо ответил Линч, закрывая дверь. Джон хмыкнул и прошёл в гостиную, привычно оглядываясь по сторонам. Его взгляд упал на диван, и Линч увидел тот самый момент — когда Джон узнал свою подушку. — А вот и она! — воскликнул он, шагнув к дивану. — Моя любимая, моя родная, единственная... Он схватил подушку, прижал к груди и тут же замер. — Странно, — сказал он, нахмурившись. — Она какая-то... влажная. Линч почувствовал, как кровь приливает к лицу. — Я... уронил на неё чай, — быстро сказал он. — Ты же знаешь, как я неловок. — Правда? — Джон поднёс подушку к носу, и Линч чуть не задохнулся от ужаса. — Нет, пахнет не чаем. Скорее... Егор сделал шаг вперёд, готовый выхватить подушку из рук друга, но Джон уже перевернул её. Белые пятна. Засохшие, но всё ещё отчётливо видимые на ткани. Повисла тишина. Джон смотрел на подушку. Затем перевёл взгляд на Линча. Затем обратно на подушку. Лицо Линча горело так, что, казалось, сейчас воспламенится. Он не мог вымолвить ни слова, только стоял, сжав руки в кулаки, и смотрел куда угодно, только не на Джона. — Линч, — медленно произнёс Джон, и в его голосе послышалось что-то опасное. — Что это? — Это... — Линч сглотнул. — Я... Слушай, давай я куплю тебе новую. Две. Три. Десять. Какую хочешь. — Линч. Голос Джона дрогнул, и Линч поднял глаза, ожидая увидеть гнев, отвращение, что угодно — только не то, что он увидел на самом деле. Джон смотрел на него с выражением абсолютного, запредельного шока. Его рот приоткрылся, брови взлетели куда-то под чёлку, а глаза за стеклами очков стали просто огромными. — Это... — Джон указал пальцем на пятна. — Это же... Ты что, реально... — Джон, послушай... — Ты кончил на мою подушку?! — взорвался Джон, и его голос сорвался на визг. Линч закрыл глаза, готовясь к самому худшему. Сейчас будет крик. Сейчас Джон выбежит из дома, и они больше никогда не увидятся, и всё будет кончено. — Ты кончил на мою любимую подушку! — повторил Джон, и в его голосе послышались странные нотки. Линч рискнул открыть глаза. Джон стоял, прижимая подушку к груди, и его лицо дёргалось. А затем он расхохотался. Это был не обычный смех. Это был истерический, заливистый, до слёз хохот, от которого он согнулся пополам, а затем и вовсе рухнул на пол, продолжая держать подушку в руках. — Джон? — растерянно произнёс Линч. — Бля.. — выдохнул Джон между приступами смеха. — Линч, твою мать, ты... Ты просто... Мой, блять, скромный, правильный мальчик, который против всего, кончил на мою подушку! — Джон, прекрати! — Линч почувствовал, как жар заливает щёки, шею, уши. — Это не смешно! — Пиздё-е-е-ж! — заявил Джон, катаясь по полу и утирая слёзы. — Хватит!, — прошипел Линч, но в голосе не было угрозы — только отчаяние и смущение. Джон наконец начал успокаиваться, всё ещё всхлипывая от смеха. Он сел на полу, прижимая подушку к животу, и посмотрел на Линча снизу вверх. Очки съехали набок, глаза блестели от слёз. — Линч, — сказал он тише. — Ты серьёзно? Линч не выдержал. Он опустился на диван, закрыв лицо руками. — Я не хотел, — глухо сказал он. — Просто... Тяжёлый день. Я устал. А она пахла тобой, и я... — И ты кончил, — закончил за него Джон с улыбкой. — Джон! — Ладно, ладно, молчу, — Джон поднялся с пола, отряхивая джинсы. Он посмотрел на подушку, затем на Линча, затем снова на подушку. Линч ожидал, что сейчас он развернётся и уйдёт. Заберёт подушку, чтобы выбросить, или, на худой конец, постирать. Он уже мысленно готовился к тому, что вечер проведёт в одиночестве, проклиная себя за слабость. Но Джон шагнул вперёд и положил подушку обратно на диван. — Что ты делаешь? — удивился Линч, подняв голову. — Оставляю тебе, — пожал плечами Джон. — Раз уж она тебе так нравится. Линч почувствовал, как краска заливает его лицо с новой силой. Он был готов провалиться сквозь землю. — Джон, я не могу... Я её испортил. — Она стирается, Егор, — фыркнул Джон. — В конце концов, я могу купить новую. А ты, наверное, хочешь ещё. — Нет! — воскликнул Линч, и его голос подскочил на фальцет. Джон засмеялся снова, но тише, теплее. Он подошёл к дивану, наклонился и, схватив Линча за подбородок, заставил его поднять голову. Их глаза встретились — зелёные и голубые, за стеклами очков и без. — Поганец, — сказал Джон, и в его голосе не было насмешки. Только что-то новое, чего Линч никогда раньше не слышал. — В следующий раз, когда захочешь, просто позови меня. Он подмигнул — легко, игриво, так, как умел только он — и отпустил лицо Линча. А затем развернулся и направился к выходу, насвистывая какую-то мелодию. Линч сидел на диване, глядя ему в спину, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. В ушах звенело, на лице горело, а в груди разрасталось что-то огромное, тёплое и совершенно непонятное. Джон остановился в дверях и обернулся. — И не вздумай стирать её без меня, — сказал он с улыбкой. — Хочу посмотреть, как ты будешь это делать. — Джон! — крикнул Линч, но дверь уже закрылась. Он остался один. В доме пахло Джоном — его подушкой, его запахом, его словами, которые всё ещё звучали в голове. "В следующий раз просто позови меня". Линч посмотрел на подушку. Затем на дверь. Затем снова на подушку. — Ну нахуй, — выдохнул он и откинулся на спинку дивана, прижимая подушку к груди. На губах появилась улыбка — растерянная, смущённая, но счастливая. А где-то за дверью, в своей старой машине, Джон сидел, уткнувшись лбом в руль, и пытался перестать улыбаться как еблан. — Он кончил на мою подушку, — прошептал он, и снова расхохотался, до слёз, до боли в животе. Это была лучшая неделя в его жизни.