Пуля-дура

      — С маленьким ребёнком проблем меньше, чем с тобой.

***

      Чем Арсений думает, когда берёт к себе молодого паренька, ничерта не смыслящего ни в чём? Ответ: нравится. Мальчик пусть и совсем молодой, почти юный, зато рвения к делу — хоть отбавляй.       — Да я что угодно готов делать! Вы мне сами уже как отец! Как в первый раз увидел вас в новостях, так уже прежнего себя не помню. Всегда ориентировался на вас и безумно, — зачем-то тянет букву «У», и Арсений вскидывает одну бровь, недоверчиво ухмыляясь, — хотел работать с вами. Я всё умею!       — Это, конечно, замечательно, — впервые за всю пламенную речь паренька напротив подаёт голос Арсений, — но ты же понимаешь, что просто так, если начнёшь, уже не уйдёшь. Только с пулей во лбу и скинутый в реку. Мамочка с папочкой тебя никогда больше не увидят и не найдут, даже если захотят. О постоянных ба́бах забыть можешь, никаких жён и девушек. Любая, с кем ты встретишься второй раз и задумаешь вдруг строить будущее, окажется с перерезанным горлом. Или опередит тебя — и без гортани лежать будешь ты. На сон забиваешь — такие, как ты, всегда бодрствуют...       — Как в «Леоне»? — смеется.       — Хуже, — отрезает Арсений. — Никаких друзей — даже среди наших. Все тайны хранишь в себе до гроба. Пытают тебя, не пытают — лично мне похер, но все секреты хранишь вот здесь, — он поднимается на ноги, выходит из-за стола, чтобы подойти к парню нос к носу — тот на пару сантиметров выше, но сутулится, поэтому Арсений компенсирует разницу авторитетом, уверенностью и напором. Тычет пареньку в грудь пальцем и шепчет, — до могильной плиты. Ясно?       — Предельно, — резко отвечает и довольно ухмыляется. Сигаретами пахнет за километр — но кто ими не балуется?       — Ты оружие в руках держал хоть раз? — усмехается Арсений, делая шаг назад.       — И даже в школьные годы на стрельбу ходил, — заявляет гордо, поправляя на себе пиджак. На вид дорогой.       — С этого времени на прицеле не только твои жертвы, но и ты сам. Добро пожаловать, — Арсений протягивает ему руку и представляется.       — Саша, — крепко сжимает его руку своей широкой ладонью парень. — Приятно с вами работать.       — Мы ещё не начали, — усмехается Арсений. — Пошли, — он толкает Сашу в спину.       Саше казалось, что кабинет Арсения был слишком тёмным, но, попав в ещё более мрачное помещение, он забирает собственные слова назад. Его буквально заталкивают в какую-то каморку, и Саша дышит пылью. Не чихает, но чувствует, как она пушистыми комками оседает где-то в лёгких. За Арсением закрывается дверь — но сделал он это не сам, в комнате, помимо него, ещё пара человек. Один из этих и подходит к Саше и встаёт сзади, шепча на ухо что-то вроде «не рыпайся», второй вытягивает его руки за запястья. Саша удивлённо, но ничуть не испуганно пытается разглядеть лицо хоть одного из этих амбалов, но в помещении слишком темно, хоть глаз выколи.       — Не ори только, — всё, что слышит Саша, прежде чем ему закрывают рот ладонью — так, на всякий случай.       Пыль забивает ноздри, уже хочется чихнуть, но звук лезвия разрезает тишину, как нож — правую ладонь. Он жмурится и пытается отвернуться, но накаченные руки держат его на месте. Глубоко и коротко дышит, прикусывает язык, чувствуя, как струйка собственной крови бежит по коже, пачкая её, как капли звонко падают на пол. Саша знает эту процедуру, но никогда не предполагал, что она настолько болезненная. И ведь прямо по складке — долго заживать будет. Но он знает, на что идёт, он готов. Снова что-то вроде лязга лезвия — другая рука порезана. Саша не успевает понять, кому ещё достаётся, как его руку крепко жмут. Он снова жмурится от боли, в глазах скапливаются слёзы, которым он не даёт выйти. Чувствуя, как на собственной коже мешаются две крови, он рвано выдыхает. Всё это как-то пафосно и интимно. Сталкиваются не два океана — скорее речка впадает в огромную воду, которая одной своей волной способна снести Чунцин. Он Арсения веет силой и уверенностью. Он всегда точен в движениях и решениях, видит людей насквозь и никогда не ошибается. И от этого у Саши сводит все мышцы, а сердце трепещет от предвкушения. Он хочет всё.       — Теперь мы связаны кровью, — Арсений прислоняется к Саше лбом и тихо шепчет. — Забудь обо всех благах на ближайшее время. Как минимум.       Перехватывает дыхание, слышно, как Саша сглатывает — слишком громко для этой комнаты. Арсений чувствует его улыбку — наглую, самоуверенную, именно ту, которую он ждёт от кандидатов всякий раз. У Саши рука тёплая, а с кровью на ладони ощущается совсем горячей. Арсений — диаметральная противоположность. Но Саше нравится ощущать его кожу — шершавую, грубую.       — Я не хочу быть красивым, не хочу быть богатым, — Арсений хочет открыто усмехнуться ему в лицо — все они первое время так говорят, а потом плачут, сразу после оказываясь на дне реки. — Я хочу быть автоматом, стреляющим в лица, — на грани безумия заявляет Саша, на оружии неестественно кривляясь, и сжимает руку, помогая крови вытечь сильнее.       Арсений снова не ошибся.

***

      Обычно пуля-дура — одна из тысячи, но у Саши весь магазин состоит из дур. Потому что он сам дурак. Отбитый наглухо.       Все тренировки в личном тире Арсения начинаются за здравие, а заканчиваются за упокой. В первый раз Саша ведёт себя прилично, не выпендривается даже, хотя под конец всё же выпускает одного демона из-под кожи — закрывает глаза, не видит, что на стрелковой галерее уже стоит помощник Арсения, и палит наугад, попадает в самый край мишени, которая рассыпается опилками. Почти в лоб испугавшемуся мужику — а он здоровый, но в глазах олений испуг. Арсений не столько боится за помощника, сколько злится на Сашу за эту безалаберность. На первый раз прощает.       — До рецидива, — строго наказывает, даже пальцем показывает.       А Саша — дурак. Улыбается, не скрывает в глазах хитрое «повторю назло». А зрачки бешеные, выдают, что внутри всякой дури навалом.       В следующие разы он искренне изображает из себя примерного человека. Арсению эти спокойствие и покорность нравятся. Он получает странное наслаждение, наблюдая за выверенными движениями Сашиных красивых рук, сосредоточенным взглядом со сведёнными к переносице бровями и несколько напускной уверенностью, потому что пистолет после него слегка влажный — руки-то не обманешь, выдают трепет перед Арсением. Саше хочется понравиться ему, выслужиться, он не знает, что уже занимает лидирующую позицию среди всех приспешников. И Арсений видит это наивное детское желание, Сашино «Я» всегда светит ярче любой лампы в комнате, приправленное щедрой горой самоуверенности. Он таскается за Арсением, как уличный пёс, которого ты однажды погладил и покормил. Сам виноват — дал надежду. Но Сашу с собакой не хочется равнять — он ему слишком нравится, пусть небритым действительно на дворнягу похож.       Сашину бедовую голову хочется защищать. Он слишком резкий в любых своих действиях и нередко бьётся обо все поверхности в любом помещении и на улице. Когда Арсений находится рядом, он кладёт ладонь на острые углы за секунду до того, как Саша внезапно подрывается с места и бьётся уже о мягкую руку, а не расшибает голову о деревяшку. Арсению больно, будто Саша силы прикладывает, чтобы посильнее удариться. Но его ангел-бодигардтерпит.       И выхаживает после всех похождений.       Каждая Сашина попойка, сопровождаемая сексом со случайным человеком, идёт по одному сценарию. Он бродит по городу сосредоточенный, как самоубийца, выискивает из толпы свою жертву на ночь. Так он сам придумал их называть, потому что «этим бессмысленным потаскухам обоих полов лучшего прозвища уже никто не даст». Обычно Саша озирается на небо, наблюдая за обломками облаков, из которых Бог торчит, как боеголовка, и разочарованно вздыхает, смотря за поведением результата своего творения, и только потом подходит к человеку, заводит непринуждённый диалог, который даже не всегда заканчивается в приличном, приватном, не грязном месте. Отель, квартира, подворотня, туалет — Саша плевать хочет, когда трезвый и не очень человек под боком уже слюной течёт от желания быть фактически униженным. Ему нравится слушать, как под ним воют. Он любит ощущать, как податливое тело под ним извивается так, как не умело до этого. Они позволяют Саше бросать их сразу после. Никто не знает, в чём дело: то ли Сашины очарование и харизма так влияют, то ли количество выпитого и выкуренного так туманят мозг, что разум просто не реагирует на такую грубость, которую Саша всегда себе позволяет, зная, что за это ему ничего не будет, а если кто-то и решит воспротивиться, то сразу получит пару пуль в лоб и станет хорошим удобрением.       Но несмотря на действенную тактику запугивания и устранения с лица этого города деток, родившихся с золотой ложкой в заднице и думающих, что им можно всё, он всё же нарвался.       — Я тебя предупреждал, — безучастно произносит Арсений, когда Саша в очередной раз за утро выплёскивает содержимое желудка в какой-то найденный в подсобке таз, старый, пыльный, ржавый. — С падалью связываться всегда себе дороже.       — Зато просто, — Саша поднимает голову и криво улыбается на секунду, после чего его снова полощет. Он сам выглядит не лучше таза.       — Конечно, нарики и шлюхи безотказные, им падать некуда.       — Они и нормальные бывают, — бурчит Саша и вытирает рот рукавом кофты, из-за чего он задирается, демонстрируя его руку.       Цепкий взгляд Арсения ощущается газовой горелкой на коже.       — Это что?       — Где? — Саша непонимающе глядит на Арсения, который кивает на его костяшки. — Херня какая-то. Не знаю. Чешется адски, — красные пятнышки расползлись по ладони, образовав одно большое.       — Ты у меня на поводке рядом ходить будешь, — прикрывая волнение злобой, цедит Арсений и дёргает Сашу за кофту вверх, поднимая на ноги. — Проблевался? Поехали.       Таз с громким лязгом падает на пол, оттуда чудом не выплёскивается рвота. Саша жмурится от резкого звука, голова и без этого гудит так, что пулей не выбить. Он мычит что-то нечленораздельное, пока Арсений, волоча его за шкирку, как провинившегося пса, командует кому-то, чтобы им приготовили машину.       В автомобиле Сашу болтает, как тряпичную куклу. Он не пристёгивается, потому что не успевает, — тачка срывается с места быстрее. Саша не находит в себе силы держаться на месте, а потому к клинике приезжает с несколькими новыми синяками и царапинами на теле. Арсений снова хватает его за капюшон и вытаскивает наружу, быстро ведя в помещение. Внутри он ничуть не грубо — даже слишком аккуратно — надевает медицинскую маску на Сашино лицо и накидывает ему на голову капюшон, после чего проделывает то же самое с самим собой. Дальше, видимо, вспоминает, кто он такой, и тащит Сашу за собой в лифт.       — Мы куда? — жалобно спрашивает Саша, прислоняясь лбом к холодной стене кабинки.       Арсений не отвечает ему, даже не зыркает мимолётно. Он просто стоит, засунув руки в карманы, и надеется на то, что к нужному им врачу нет огромной очереди. Саша вымученно стонет, подавляет в себе желание сплюнуть кислую слюну на пол чистого, совсем новёхонького лифта.       — Арсений?       Тот тяжело и раздражённо вздыхает, смотрит на Сашу, и взгляд на секунду теплеет, являя крохотную каплю беспокойства, скрытую ледником серьёзности и безразличия.       Они выходят на этаж, а народа там — тьма. Приходится по коридору протискиваться, расталкивать всех, кто вместо того, чтобы по стенкам встать, прижавшись, стоит прямо посреди. Арсений что-то раздражённо бубнит, и Саша пытается прислушаться и понять, что же он такого лепечет, но голос тонет где-то в словесной оргии других посетителей больницы. От которых, признаться часто, Сашу тошнит. Дети, взрослые — все они смешались в отвратительный запах, который слился с больничным ароматом. А его Саша с детства ненавидит.       Поэтому сейчас с трудом сдерживает рвотные позывы, которые чуть успокаиваются, когда Арсений садит его на лавочку перед кабинетом.       — Может, ну его? Такая толпа... — с надеждой спрашивает Саша и шмыгает носом. — И здесь люди пахнут супом, как старухина ман...       Не успевает он сравнить толпу и посмеяться с этого, как по затылку прилетает сильная затрещина, которая усиливает только головную боль, и череп действительно будто раздваивается. Саша сразу же хватается за затылок и жалобно стонет, переходя на хныканье, когда боль начинает ощущаться всё сильнее. Он сгибается пополам, голову тянет вниз, раздвигает колени, чтобы просунуть её, чуть ли не касаясь лбом пола. Арсений всегда задавался вопросом, откуда в Саше такая гибкость.       — Молчи лучше, идиот, — вздыхает Арсений, когда Саша перестаёт изображать страуса и возвращается в исходное положение.       Ожидание длится целую вечность. Из кабинета никто не выходит, туда только заходят и не возвращаются. Арсений на пределе — его раздражает, что никто даже шевелиться не хочет начать. У него-то время не резиновое. И на Сашу ему не плевать странным образом. Любого другого он бы уже давно вышвырнул, чтобы заразу не нёс. А этого... Жалко даже чуть. Дурак же, пропадёт.       Саша же совершенно ничего не стесняется и буквально стекает Арсению на грудь: сначала невзначай прилёг головой на плечо, а потом усталость продолжила одолевать. Посетители больницы смотрят на них вопросительно, кто-то перешёптывается, потому что поза так или иначе странная.       — Я ничего не чувствую, я больше не хочу, — стонет, ноет, хнычет Саша, подбирая сопли.       Арсений раздражённо выдыхает в маску, двигает челюстями, пытаясь справиться с эмоциями. Как шкодливый щенок. Выкинуть жалко, заботиться — себе дороже. Поэтому надо воспитывать, и Арсений дёргает Сашу наверх, влепляя ещё одну затрещину. Чтобы жизнь не была даже близко похожа на малину. Только если на насекомых внутри ягоды.       — Надо было думать, с кем и где зажимаешься.       — Я поня-я-ял, — опять жалобно стонет Саша и потирает место удара. — Я правда больше не хочу перепихон, — его брови заламываются, а глаза выражают искренне сожаление, накрытое голубым платочком его светлой радужки. — Только в Иерихон голодным еретиком.       Арсений закатывает глаза и удивляются внутри: откуда в Саше снова настолько литературные сравнения? Он совершенно не выглядит способным к творчеству — похож больше на гопника с района, но талант у него не отобрать. Подобным он стреляет редко, но метко. Не то, что пулями, — те летают без перерыва. В этом, конечно, есть и свои плюсы: Саша не промахивается и добивает всех до конца. Для него задания — весёлая игра, и ему на них сносит крышу. Арсений удивляется: в Сашины годы его самого так не таращило, но больным отморозком прослыл именно он.       Саше просто везёт, потому что он всегда оказывается в расфокусе фоном. Его не видно и не слышно, пока он сам того не захочет, и в этом вся прелесть. Тень вырастает в ужасающее чудовище незаметно, внезапно. Саша своё враньё записывает на диктофон в автобусе, чтобы не забыть фальшивую историю о себе во время встречи с задолжавшими и не ошибиться в простых фактах. Арсений предлагает ему ездить на машине, дабы поменьше светиться, но Саша виртуозно прячется в толпе, и это оказывается полезнее.       Из плена размышлений о том, что делать с Сашей, если какая-нибудь дрянь подтвердится, Арсения выдёргивает сам виновник. Он треплет его по плечу и кивает в сторону вышедшего врача, который рукой указывает на кабинет и приглашает зайти. Арсений поправляет на себе медицинскую маску, поднимает Сашу с места и толкает в сторону двери. Тот снова неспеша плетётся, потому что голова кружится опять, хочется извергнуть из себя кислоту: желудок сжимается.       — Рассказывайте, — врач — знакомое и доверенное лицо — смотрит на двоих по очереди, выжидая.       — Да вот, — вздыхает Арсений и кладёт Сашину руку на стол, потому что тот лбом уткнулся в прохладное дерево и мычит что-то невнятное. — Не подскажете, что за скверна?       — Анализы бы вам сдать, если по-хорошему…       — Времени нет.       Врач с секунду думает, вздыхает и надевает перчатки, чтобы поближе рассмотреть красные пятна. Арсений сидит поодаль и ждёт ответа. Всем видом не показывает, но переживает: да, где-то в глубине своей чёрной, будто нефть или глубокая ночь, душе, однако беспокоится. Саша, поворачивая голову, вмиг это считывает и расплывается в насмешливой улыбке.       — Не ссы, я ещё вас всех переживу, — смеётся и поднимает глаза на врача, который уже перестал рассматривать его руку. — Так ведь?       — Абсолютно точно, — кивает тот и пишет что-то на бумаге. — Простая аллергическая реакция. Как-нибудь найдите время и сдайте анализы, чтобы выяснить, на что. Сейчас дам упаковку антигистаминного, и можете быть свободны.       Арсений спокойно выдыхает, маскируя это раздражением от томительного ожидания, а у Саши ликование на лице написано. Не сдохнет, не сегодня.       

***

      — Я смотрю, нам Мишаню на руках носить надо за такой улов, — громко и мерзко хохочет двадцатилетний парень, перенимая из Сашиных рук дорогой алкоголь. — Ты кого обокрал, брат?       Саша усмехается и давит в себе желание напомнить, что не брат здесь никому. Даже не друг. Они имени его настоящего не знают — далеко им до кентов.       — Проходи, там уже все собрались.       Саша не снимает обувь и идёт в гостиную в кроссовках, которые не оставляют за собой следов. Он все правила соблюдает, не хочет, чтобы его так глупо обнаружили. В ванную не идёт из соображений не заляпать кран отпечатками. Всю посуду, которую трогал, с собой забирает, чтобы устранить, а с частичками ДНК в непосредственных местах действия разбираются уборщики.       Когда Саша видит каждое лицо, его тянет плюнуть всем в рожу по очереди. Золотые детки, которые с рождения не знали бед больше, чем «не тот завтрак» или двойка по математике, которую на следующий день исправляют на пятёрку, потому что отец напоминает, кто спонсирует школу. Саше тошно от того, что они не знают бедности и никогда её не почувствуют. От ощущения их безнаказанности в груди разливается кипяточный яд. Они обманули, опрокинули людей, который ходят под Арсением, — не дело. Сашина задача — избавиться от каждого из них, чтобы ещё и отцам их показать: и такое бывает за долги и насмешки.       Саша ни с кем за руку не здоровается, прикрывая всё травмой, — для пущей убедительности правая ладонь замотана бинтом и пропитана каплями чужой крови. Никто не обращает на это внимания — тупицы, это их и погубит. Саша сверяется с часами на левой руке и отправляет первый сигнал группе, поджидающей у соседнего дома. Расчёты сошлись.       На всех окружающих Саша смотрит с презрением. Он ненавидит лично каждого. За богатство. За лучшую жизнь. За огромный дом. За возможности. Он никогда не полюбит мажоров. Они все одинаково мерзкие, потому что богатые. Саша знает: вопиющая несправедливость — он жил и живёт по баракам с тараканами, вкус краба знает только из дешёвых чипсов, закуски к такому же отвратительному на вкус пиву, а они имеют всё и больше, жрут дорогое мясо ежедневно и запивают его благороднейшими сортами вин, а потом ещё и находят, от чего нос воротить. Саша выживает, в то время как они — живут и не знают о привычках бедности. Москва — столица контрастов. Саша — выкидыш русской изнанки, в столице чувствует себя, как рисинка в брюхе вьетнамки.       — Поднимем тост за нашего поставщика, — за столом суета, но теперь внимание приковано к Саше. — Мишань, не знаю, откуда ты взялся, но ты — золото!       Саша усмехается собственному фальшивому имени и тому, что единственное своё золотое кольцо он давным-давно продал, чтобы по долгам расплатиться.       — Спасибо, — Саша берёт в аккуратные пальцы бокал с вином, к которому он даже не притронулся, и встаёт со стула. — А я поднимаю тост за классовый холокост, — он широко и холодно улыбается, потому что до тупых голов напротив него не сразу доходит смысл последнего слова.       «Братья» глотают смешки, расценивая сказанное за неудачную шутку, но Саша спешит нажать кнопку на часах.       — Миш, ты чего? — один паренёк всё же с опаской смотрит на новоиспечённого «друга» и отставляет свой стакан на стол.       — Папины детки, — растягивает буквы Саша и слащаво улыбается, — собирайте кишки!       Никто не успевает и глазом моргнуть, как у него в руках оказывается заряженный пистолет, и первая пуля пронзает самого догадливого. Мажоры удивляются, как их друг Миша, вселивший доверие, оказался не сыном бизнесмена, но у них мало времени. Саша точен — его слушаются даже дуры. За столом — хаос. Золотые детки пытаются бежать, но свинец настигает их быстрее. Саша отбивается руками и ногами от попыток обезоружить. Он слышит хруст костей и вдыхает порох — ему нравится. Во рту разливается сладкий вкус правосудия.       Подмога приходит быстро, и мужики помогают расправиться с оставшимися. Перестрелка длится недолго, потому что работают профессионалы. Арсений тоже заходит и оценивает обстановку своими ледяными глазами. На его лице ни единой эмоции — только в душе слабое удовлетворение от восторжествовавшей справедливости. Он смотрит на Сашу, который вытирает лицо от пота, и хочет ему улыбнуться, как видит, что один из задолжавших мажоров выползает из дальней комнаты с пистолетом наперевес.       — Сзади! — командует Арсений, и Саша оборачивается, снова ставя палец на курок.       Он уворачивается от пули и сам стреляет парню в руку. Тот роняет пистолет и на негнущихся ногах подходит в Саше, почти бросается на него. Завязывается драка, и Саша наотмашь бьёт парня по лицу. Тот оставляет Саше лишь царапину на щеке, пытается перевернуть их, но слышатся два выстрела от одного из команды Арсения. Парень падает на пол рядом с Сашей навзничь.       — Идиот, — качает головой Арсений и подходит ко второму. — Чего разлёгся? — он касается носком ботинка Сашиных рёбер.       Саша внезапно сворачивается подобно креветке в кипятке, но пытается встать, держась за диван, пусть его лицо и пронзает гримаса боли. Он рукой хватается за собственный живот и понимает, почему так тяжело. Арсений непонимающе на него смотрит, пока Саша выпрямляется, делает несколько шагов до коридора и падает там около стены. Арсений командует всем выйти и позвать врача.       — Саш?       — Иди, — он пытается отмахнуться, но только сильнее скрючивается. — Я сейчас.       — Куда попали? Кто?       Арсения сковывает страх. Он не хочет, чтобы Саша умер, и ловит эту мысль за хвост. Арсений даже не брезгует, когда отнимает Сашину руку от раны и касается его крови. Половина футболки уже пропиталась алой жидкостью.       — Твой этот. Косой утырок, — Саша снова прикладывает руку к ране и морщится. — Он всегда так плохо стреляет?       А Арсений всегда говорил ему беречься пуль.       — Не беспокойся об этом, ему уже не жить, — Арсений сам садится на пол коридора и кладёт Сашину голову себе на колени, чтобы следом снять с себя кофту с попытаться заткнуть ей рану. Так удобнее — убеждает сам себя.       — Я сейчас… Немного подышу, и пойдём. Я в этой помойке не сдохну.       Арсений смотрит на стремительно бледнеющее лицо на своих коленях и всё понимает, но верить не хочет. Саша не выживет, и от этого тоска размером с китовую акулу падает на голову Арсения. Он впервые не готов кого-то терять. В груди шевелятся мерзкие щупальца, и Арсений сглатывает вязкую слюну. Он чувствует, как судорожно сжимаются чужие мышцы под пальцами, и его тошнит. Арсений проклинает придурка, подстрелившего Сашу.       Он смотрит в Сашины голубые глаза, которые отражают в себе весь чёртов мир их настоящей страны. Именно в его лице он видит искренность и честность, а не попытки пресмыкаться. Собачья верность — вот отличительная черта Саши, и таких людей нет и больше не будет. Да, он вёл и ведёт себя как полный придурок, ненавидит богатых, но любит остальной мир. Арсений прямо сейчас готов лишиться всего, только бы дать Саше шанс выжить. Его терять нельзя, потому что тогда связь разрушится. Они же на крови поклялись.       — Не реви ты, щиплет же, — Арсений и не заметил, как по его щеке скатилась одинокая и солёная слеза, которая упала аккурат на царапину у Саши на щеке. — Я ж не умираю, — Саша хмыкает и держит маску до последнего. Он знает, что его боль не интересна никому, — Арсений сам об этом говорил когда-то.       — Я и не реву. Ресница попала.       — Ага, поверил. Не такой уж ты и бесчувственный. Это круто, Арс, — Саша впервые позволяет себе фамильярность и называет Арсения так, как того раньше только самые близкие звали, и от этого рана на сердце становится шире.       — Ты другие слова, кроме «круто», знаешь? — Арсений тоже держится молодцом.       — Знаю, — Саша улыбается и смеётся, но затем сразу морщится от боли. — Пылесос.       — Придурок, — Арсений тоже улыбается и качает головой.       Саша закашливается, и кофта сильнее пропитывается кровью. Арсений чувствует тепло под перепачканными пальцами.       Врач вбегает и наскоро осматривает Сашу. Арсений его просит быть осторожнее и не даёт Сашу перекладывать.       Врач качает головой, мол, ничего не сделать, и Арсений со злостью выгоняет его. Бесполезная шавка — уволить, в реку сбросить.       — И на хрена он десять лет учился?! Саш, мы сейчас поедем в лучшую больницу, там тебя подлатают. Хоть на вертолёте, но сделают, слышишь? — Арсений уже не знает, кого именно он успокаивает.       — Стой ты. Сказали же, что ничего не сделать, — Саша свою смерть принимает удивительно спокойно, даже не истерит, и это пугает. — Я не ошибся в тебе. Я безумно рад с тобой поработать был. Ты чертовски крут и опасен. Мой внутренний ребёнок ликует. Я к тебе даже этой детской любовью пропитался, как к отцу, — он широко улыбается, словесно подтверждая эту платоническую любовь, и Арсений ломается надвое. — Спасибо за всё. Это точно была моя лучшая жизнь. Береги себя. Жалко будет быстро встретиться внизу. Я тебя, конечно, всегда буду рад видеть, но давай ты ещё по Земле походишь, хорошо?       Он ничего Саше не говорит и только гладит по волосам — трепетно. Тот уже тяжело дышит ртом. Вдохи один за другим становятся более редкими, пока последний не заставляет Сашу безвольной куклой наклонить голову в сторону и разжать пальцы, которые он всё это время держал на ладони Арсения, что прижимала кофту к ране. Арсений проверяет пульс и не чувствует ничего. Ещё одна слеза катится по его щеке и снова попадет на ранку. Он заботливо вытирает влагу с лица Саши и извиняется перед пустотой. Арсений обещает, что переплавит пулю из тела Саши в кулон в виде настоящего сердца, устроит нормальные похороны и никогда ни к кому не привяжется так сильно, чтобы больше не терять часть себя. Такой заботы был достоин только Саша. Только Сашу он выхаживал и побаивался за его тушу. Исключительно ему Арсений позволял быть собой. Лишь с ним он был другим. Открытым. Арсений же кровью их связал из чистого интереса и желания проверить Сашину стойкость, хотя на одних словах уже всё понял для себя.       Одинокий юноша с простреленным животом, который отвратительно пытался читать рэп, что больше походило на молитву с бритвой во рту, который называл всех прохожих «какаду», а рот — «калитка».       Сашу убила пуля-дура, так и должно было когда-то случиться.