The Mirror

— Зачем ты снишься мне? Она смотрит в зеркало, но видит там его. Голубые глаза холодны. Они поглощают свет, коверкают отражение и преломляются в прошлом. Губы плотно сжаты, их едва трогает усмешка, уголок ползет вверх и замирает. Замирает и Маринетт, не в силах оторваться от видения. Габриэль смотрит презрительно, как смотрел всегда. Она помнит его лицо до мельчайшей черты. Он весь высечен из мрамора, все, что было в нем мягкого — погребено на самом дне зеркального коридора. Рука невольно тянется к щеке, пальцы касаются кожи, и на них расцветает ожог. Маринетт хотела бы забыть, как звучит его голос, как скользит по ней надменность его взгляда, как впивается иглами его равнодушие. Она хотела бы забыть его совершенство, его красоту, его движения. Она хотела бы забыть его целиком, похоронить в глубине себя, там, где нет света. Но она позволяет воспоминаниям гнить. Они отравляют тело, разъедают кожу, превращая Маринетт в нечто другое. Все, кто попытается узнать ее, будут вынуждены сперва узнать Габриэля. Она глотает слезы. От напряжения болят глаза. Во сне он ласков и спокоен. Во сне он не смотрит на нее так, будто она виновата в его неутихающей боли. «Во сне мы семья», — шепчет Маринетт. Образ вновь пробивается сквозь туман: Габриэль пьет кофе за кухонным столом, поглядывает на нее молча, с затаенным любопытством, — а она занимается утренним туалетом, чтобы через полчаса уже ехать на работу. Они работают вместе — во сне она знает это отчетливо. Теплый весенний ветер обнимает ее, гладит по волосам. Грудь полнится ощущением свободы, ощущением любви. Они мчатся по бесконечной дороге, над ними — безумно яркое небо, окна автомобиля открыты, и Габриэль ведет сам. За музыкой Маринетт не слышит собственных мыслей, только неотрывно смотрит на его прямой нос и острые скулы. Он кажется ей божеством, и она готова танцевать в его лучах, лишь бы вновь ощутить прикосновение ярчайшего из внеземных солнц. Сердце заходится тревожным стуком и умоляет ее прекратить. Маринетт не может притворяться, что не любит его. Сны окутывают уставший разум. Габриэль улыбается — он теперь кажется намного старше, да и сама она чувствует, что изменилась. Спальня залита теплым светом, на полу тянутся тени от настольной лампы. «Мы будем любить друг друга в следующей жизни», — говорит он. В его голосе нет ни печали, ни радости. Он будто бы знает — знает, что они обречены. «Но у нас еще есть эта жизнь», — возражает Маринетт. Габриэль молчит. Ее слезы ничего не значат, и они ничего не изменят. Она утирает их, делает вдох и смотрит, как Габриэль в зеркале повторяет это движение. Он лжет, лжет бесконечно. Ему не больно и не страшно, он просто смеется, он смеется всегда. Их схожесть мнима, их клубок затянут слишком туго, но в нем все равно две разные нити — Маринетт просто не помнит, какая их них ее. — Пожалуйста, вернись, — просит она и не знает, зачем. «Я уже все вам сказал», — звучит в голове прощальная фраза. И она ничего не может ответить. Однажды она забудет звук его голоса. Однажды зеркало перестанет отражать его холод, его злость, его ложь. Однажды она посмотрит в отражение — и увидит там только свои глаза, красные и полные слез. Однажды молчание спасет ее, и она вдруг почувствует в груди только свое сердце. Маринетт улыбается Габриэлю. И зеркало обманывает ее снова.