Мне нужна она...

Сигарета догорала медленно, почти нехотя — как будто и она не торопилась расставаться с этим тихим зимним вечером. Игорь стоял на балконе, облокотившись на холодные перила, и смотрел вниз на пустую улицу. Фонари отражались в наледи на асфальте мутными жёлтыми пятнами. Где-то далеко лаяла собака. Больше — ничего. Он затянулся последний раз, помял окурок в пальцах и щелчком отправил его в урну внизу — попал, как всегда. Привычка. Из тех, что остаются с человеком навсегда, как шрамы. Шрам у него был один заметный — наискосок по левой щеке, уже давно побелевший, почти родной. Он давно перестал его замечать. Другие замечали. Особенно женщины — одни отводили взгляд, другие, наоборот, смотрели чуть дольше чем нужно. Игорь к этому тоже привык. Он вернулся в квартиру, притворив за собой балконную дверь. Щёлкнул замок. В комнате было тепло — батареи в этом доме топили хорошо, на удивление для их района. Он прошёлся по квартире не спеша, как делал иногда по вечерам, просто так, без цели. Три комнаты. Прихожая с крепкой деревянной вешалкой, на которой висела одна куртка. Кухня чистая, посуда вымыта, на столе одна кружка. Спальня застелена аккуратно — он не умел иначе, это въелось намертво ещё в армии. Гостиная с диваном, книжной полкой и телевизором, который он включал редко — больше для фона, чем для смысла. Хорошая квартира. Правильная. Только пустая. Не в том смысле, что вещей мало — вещей хватало. Пустая в другом смысле. В том, который не объяснишь словами, но чувствуешь каждый вечер, когда возвращаешься и дверь за тобой закрывается в тишину. Когда некому сказать «я дома». Когда на кухне всегда одна кружка. Игорь сел на диван, потёр ладонью лицо. Серые глаза смотрели в никуда. Он не жаловался. Вообще не был склонен жаловаться — ни вслух, ни про себя особо. Жизнь давала ему поводов для жалоб с избытком, и он давно решил, что тратить на это время — глупо. Но иногда, вот в такие тихие зимние вечера, что-то тихо ныло где-то в груди. Не больно. Просто — ныло. Он думал о женщине. Не о конкретной — просто о той, которой ещё не было. Которая могла бы сидеть вот здесь, рядом. Которая могла бы оставить на кухонном столе свою чашку рядом с его. Которая смеялась бы над его старыми дурацкими шутками — из тех, что он ещё помнил из детства, когда был, по собственному выражению, «тем ещё засранцем». Которой можно было бы сказать что-нибудь тихое и важное перед сном, и не чувствовать себя идиотом. Он встречал женщин. Конечно встречал — грех было бы жаловаться. Были те, кто смотрел с интересом, были те, кто оставался на ночь, были даже те, кто говорил красивые слова. Но что-то всегда было не так. Не в них — в том, что между ними не возникало. Он умел чувствовать людей — война научила быстро и точно читать человека, иначе нельзя было. И он чувствовал, когда за красивыми словами пусто, когда интерес поверхностный, когда рядом — но не вместе. Он хотел вместе. По-настоящему. Просто и крепко, как умел хотеть всё остальное в жизни. Игорь встал, прошёл в прихожую и начал одеваться. Джинсы, свитер грубой вязки, куртка — тёплая, армейского покроя, но гражданская. Шапку не взял — не любил. Нацепил ботинки, завязал шнурки, глянул на себя мельком в зеркало у двери. Высокий. Плечи широкие. Волосы с сединой — раньше времени, но он не расстраивался, некоторые говорили что это красит. Лицо крепкое, немолодое уже, но не изношенное. Шрам. Серые глаза, которые, по словам одной женщины, смотрят «слишком внимательно, будто насквозь». Он усмехнулся своему отражению и вышел. На улице было холодно по-настоящему — тот сухой январский холод, который забирается под одежду не сразу, но методично. Снег скрипел под ботинками. Игорь шёл без направления, просто шёл — это тоже была привычка, из хороших. Ходьба думалась лучше, чем сидение. Улицы были почти пусты. Редкие машины, редкие прохожие, торопящиеся по своим делам с опущенными головами. Он шёл медленно, засунув руки в карманы, и смотрел вокруг с тем спокойным любопытством, которое в нём всегда было — интерес к миру, не притупившийся ни от чего. Сам не заметил, как дошёл до автобусной остановки. Железный навес, деревянная скамейка с облупившейся краской, расписание в пластиковом кармане. Он остановился, поглядел на расписание без особой цели. Потом поднял взгляд на дорогу. Автобус подходил медленно, освещённый изнутри тёплым светом. На табличке маршрута стояло — 410. Игорь нахмурился. Он жил в этом районе несколько лет и такого маршрута не помнил. Впрочем, могли добавить. Он не следил за расписаниями автобусов — не его область. Двери открылись с шипением. Внутри было тепло и почти пусто — пара человек в дальнем конце, больше никого. Игорь постоял секунду на ступеньке, потом пожал плечами и вошёл. Куда едет — неважно. Просто погреться. Просто до следующей остановки, или до той, что после. Он опустился на сиденье у окна. Двери закрылись. Автобус тронулся. За окном поплыли фонари, дома, деревья в снегу. Игорь смотрел на это без мыслей — просто смотрел, и понемногу что-то в нём расслаблялось. Плечи. Челюсть. То самое место в груди, где всегда было немного напряжено. Тепло было хорошее. Сиденье удобное. Покачивало мягко. Он сам не заметил, как глаза начали слипаться. Поморгал, думая встряхнуться — и не встряхнулся. Голова качнулась чуть вперёд и назад. Автобус гудел ровно, убаюкивающе. За окном уже не было фонарей — только темнота и снег, летящий в свете фар. Ничего, — успел подумать Игорь. — До конечной — и обратно. И заснул. Снился ему не кошмар — кошмары он видел редко, давно научился не пускать их глубоко. Снилось что-то тёплое и неясное. Лето. Запах травы. Чей-то смех где-то далеко — лёгкий, женский, совсем не похожий ни на что конкретное. Он потянулся к этому смеху во сне, как тянутся к свету. И проснулся. Автобус стоял. Двери были открыты. В проём врывался воздух — тёплый. Не по-январски тёплый. Игорь поморгал, поднял голову и не сразу понял что видит. Лес. Настоящий, густой, зелёный — в полной летней силе. Солнце стояло высоко, и свет его был тем особым утренним золотом, которое бывает только в июне, когда лето ещё свежее и не успело устать от себя самого. Где-то пели птицы. Пахло смолой, прогретой хвоей и — совсем далеко — водой. Игорь медленно встал. Голова была ясная — никакого сна, никакой мути. Он прошёл к дверям и спустился на землю. Под ногами была грунтовая дорожка. Автобус за спиной тихо закрыл двери и тронулся — и через несколько секунд его не стало, как будто растворился между деревьями. Игорь обернулся, посмотрел на пустую дорогу, потом обвёл взглядом лес вокруг. Он стоял на краю большой поляны. Впереди, сквозь деревья, были видны крыши — деревянные, покрашенные. Забор. Ворота. За воротами — дорожки, клумбы, домики. Лагерь. Самый обычный пионерский лагерь — из тех, что он помнил ещё с детства. Только очень живой. Где-то внутри слышались голоса, вдалеке хлопнула дверь, и над забором взметнулась стайка воробьёв. Игорь стоял и смотрел на это несколько долгих секунд. Потом медленно, основательно почесал в затылке. — Ну, — сказал он вслух, негромко, — бывает. И пошёл к воротам. Он шёл к воротам не торопясь — так, как ходил всегда, когда не было причины спешить. Широким, спокойным шагом человека, которому некуда бежать и который это знает. Сигарета дымилась в пальцах, солнце грело макушку, и где-то в районе груди было необычно легко. Сон, решил он. Просто сон. Один из тех — длинных, подробных, почти осязаемых, которые случались с ним иногда, нечасто, но случались. Он проваливался в них как в другую жизнь — чувствовал запахи, температуру воздуха, твёрдость земли под ногами. Просыпался из таких снов медленно и всегда с лёгким сожалением, как будто уходил откуда-то хорошего. Этот был особенным. Он чувствовал себя другим. Не старым — вернее, совсем не старым. Тело было лёгким, без той привычной тяжести в плечах, которую он давно принял как данность. Голова ясная, взгляд острый. Он не видел своих рук, но знал — знал каким-то внутренним чутьём — что они другие. Как в восемнадцать лет, когда всё тело ещё не знало что такое усталость по-настоящему. Когда он первый раз надел форму и ещё думал, что это приключение. Восемнадцать, — подумал он, и усмехнулся себе под нос. — Господи, каким дураком был. Добрым дураком, правда. Это он тоже помнил. Затянулся глубоко, выпустил дым в горячий июньский воздух и посмотрел на лагерь с удовольствием. Красиво было — по-настоящему красиво. Лес стоял вокруг густой и живой, полный птичьих голосов и запаха смолы. Солнце лежало на деревянных крышах домиков тёплым золотом. Клумбы у ворот — аккуратные, явно ухоженные чьими-то старательными руками — пестрели цветами. Небо было таким синим, что смотреть на него было почти больно. Хороший сон, — отметил он про себя удовлетворённо. — Очень хороший. Он как раз подходил к воротам, неторопливо докуривая, когда увидел её. Она стояла чуть в стороне от ворот — или, вернее, выходила из них навстречу, и они едва не разминулись. Игорь остановился сам не зная почему — просто остановился, и всё. Первое, что он увидел — косы. Две, толстые, аккуратно заплетённые, золотистые — не крашеные, не искусственные, а настоящие, того тёплого пшеничного оттенка, который бывает только у людей, выросших на солнце. Они лежали на плечах и спускались вниз, и были, пожалуй, самыми красивыми косами, которые он видел в жизни — а он, при всём своём боевом прошлом, женскую красоту замечать умел. Потом — глаза. Синие. Не серо-голубые, не небесно-блёклые, а именно синие — насыщенные, яркие, как летнее небо в самый жаркий полдень. Такие глаза запоминаются сразу и надолго. Игорь это понял мгновенно. Лицо — милое, правильное, с тем особым выражением уверенности, которое бывает у людей, привыкших к ответственности. Не высокомерие — нет. Просто человек, который знает своё место и своё дело. Фигура — он не стал задерживать взгляд дольше, чем прилично, но успел отметить: очень привлекательная. Стройная, женственная, живая. Хорош сон, — подумал Игорь снова, и на этот раз с определённо большим воодушевлением. Она заметила его в ту же секунду — и сразу же заметила сигарету. Голубые глаза стрельнули на неё, потом на него, брови чуть сдвинулись. — Ой, — сказала она с той интонацией, с которой говорят люди, которые привыкли делать замечания и делают это легко, без злобы, просто по природе своей. — Ты чего тут куришь? Тебе не стыдно? Голос у неё был приятный. Живой. Игорь посмотрел на неё. Потом на сигарету. Потом снова на неё — и улыбнулся. Улыбка у него была хорошая, это он знал — открытая, немного виноватая, из тех, которые сложно не принять. Он её ещё в детстве отточил, когда выкручивался из всяческих историй, в которые регулярно вляпывался. Он аккуратно придавил окурок носком ботинка. — Извини, красавица, — сказал он просто. — Люблю покурить. Привычка дурная, знаю. Девушка выпрямилась, уперла руки в бока — жест одновременно смешной и очень искренний, так делают люди, которые не играют в строгость, а на самом деле немного строгие. Голубые глаза смотрели на него с той смесью укора и — он почти готов был поклясться — лёгкого любопытства, которую она, кажется, сама не замечала. — Совет мой — лучше бросай, — сказала она с неподдельной серьёзностью. — А то мало ли что случится. А ты такой молодой ещё. Молодой. Игорь почувствовал, как что-то тёплое шевельнулось в груди — лёгкое, почти смешное. Он привык, что на него смотрят как на человека с историей за плечами, с возрастом в глазах, с теми самыми годами которые не спрячешь. А она сказала — молодой. Просто так, искренне, как само собой разумеющееся. Ну да, — вспомнил он. — Сон. Восемнадцать лет. Он сделал шаг к ней. Потом ещё один — неторопливо, без спешки, так что она успела бы отступить если бы захотела. Она не отступила. Стояла и смотрела на него снизу вверх — он был значительно выше, и это несоответствие было, честно говоря, очень симпатичным. Он наклонился чуть вперёд, опускаясь до уровня её взгляда, и в голубых глазах что-то мелькнуло — он не успел поймать что именно. — Оу, — сказал он мягко, с той же тёплой улыбкой. — Как мило. Беспокоишься о незнакомце, красавица? Она не смутилась. Ни капли — он это отметил сразу и с невольным уважением. Большинство людей, когда с ними говорят вот так, в упор, чуть теряются — хоть на секунду. Она не потеряла ни секунды. Только смотрела на него прямо, с тем же выражением, в котором за уверенностью пряталось что-то живое и внимательное. — Беспокоюсь, — сказала она ровно. — Привычка такая. — И чуть приподняла бровь: — Ты вообще кто? Я тебя раньше не видела. — Игорь, — сказал он и протянул руку — просто, по-человечески. — Только приехал. Она посмотрела на руку секунду, потом пожала — крепко, по-деловому, совсем не так, как многие девушки жмут руку, вяло и формально. Ладонь была тёплая. — Славяна, — сказала она. — Если что-то нужно — спрашивай. Я здесь почти всё знаю. — Охотно верю, — ответил он серьёзно. И снова улыбнулся — уже чуть иначе. Тише. Для себя, почти. Хороший сон, — подумал он в третий раз. Только теперь уже без иронии. Утро в лагере начиналось рано — это Игорь усвоил быстро. Солнце ещё только перелезало через верхушки сосен, роса ещё не высохла на траве, а жизнь уже шевелилась, скрипела дверями, перекликалась голосами. Он и сам привык вставать с рассветом — старая военная привычка, от которой не избавишься при всём желании. Поэтому утра здесь были его временем. Тихим, своим. Сегодня он потратил это время с умом. Цветы он нашёл на лугу за лагерем — туда надо было пройти через дыру в заборе, о которой ему на второй день с заговорщицким видом рассказала Ульяна. Рассказала и тут же напросилась в компанию — «я покажу где лучше грибы растут, хотя тебе наверное не грибы нужны, да?» — и расхохоталась своим фирменным смехом, от которого невозможно было не улыбнуться в ответ. Он тогда потрепал её по голове как младшую сестру, она возмутилась, и они полчаса болтали ни о чём, сидя на поваленном бревне. Хорошая девчонка. Живая, как искра. Но сегодня он пошёл один. Луг за забором был таким, что хотелось просто стоять и смотреть — широкий, залитый ранним солнцем, полный цветов самых разных: белые ромашки, лиловый клевер, жёлтый зверобой, тонкие стебли колокольчиков. Он ходил не торопясь, выбирал внимательно — так же внимательно, как делал всё остальное в жизни. Ромашки взял — они были крупные, свежие, с жёлтыми сердцевинами. Колокольчики добавил — за цвет, за лёгкость. Несколько стеблей зверобоя для зелени. Получилось негромко, без пышности, но честно. Живой букет, настоящий — не из магазина, не из целлофана. Он держал его сейчас в руке и ждал у её домика. Ждать он умел. Это тоже осталось — умение стоять спокойно, без нетерпения, без нервного переминания с ноги на ногу. Он стоял, смотрел на утро, слушал птиц. В другой руке — сигарета, но он её погасил заранее, не донеся до фильтра. Славяна курить не любила — он это знал уже твёрдо, и уважал без лишних слов. За эти несколько дней он многое успел узнать. Не то чтобы специально разведывал — просто наблюдал, а наблюдать он умел хорошо. Видел, как она ходит по лагерю — быстрым, деловым шагом, всегда с каким-то делом в руках или в голове. Как разговаривает с младшими — терпеливо, но без сюсюканья. Как разговаривает со взрослыми — ровно, с достоинством. Как смеётся — не часто, но если уж смеётся, то по-настоящему, без оглядки. Как смотрит на него — а смотрела она на него интересно, по-разному: иногда с лёгким прищуром, иногда с той прямотой, которая ему очень нравилась, а иногда — совсем быстро, вскользь, и сразу отводила взгляд. Вот эти последние взгляды он замечал особенно хорошо. Он не торопился. Не давил, не наседал. Просто давал ей понять — спокойно, без суеты — что она ему интересна. По-настоящему интересна, не в том смысле, в каком бывает интересна красивая девушка на один вечер. Иначе. Глубже. Он и сам не до конца понимал откуда это взялось так быстро — но в снах, он помнил, всё бывает именно так. Острее. Яснее. Пару раз они говорили — коротко, на ходу. Он останавливал её каким-нибудь вопросом, она отвечала серьёзно, потом смотрела на него чуть дольше необходимого и уходила. Один раз он помог ей донести стопку папок из одного домика в другой — просто забрал из рук не спрашивая разрешения, она нахмурилась, открыла рот возразить, и промолчала. Приняла помощь. Спасибо сказала коротко, но сказала. Вчера вечером он поймал её у столовой и сказал, что у неё красивые косы. Просто так. Без подводки, без игривости — серьёзно сказал, как говорят правду. Она посмотрела на него, моргнула, сказала «спасибо» и ушла. Но уши у неё чуть порозовели. Он это видел. Шурик, когда Игорь рассказал ему в общих чертах, покивал с видом знатока и изрёк что-то про то, что «женская психология — это наука сложнее квантовой физики». Электроник молча согласился. Игорь посмеялся и угостил обоих сигаретами — благо, запас после вылазки в деревню был пополнен. Вылазку организовал Шурик, провёл Электроник, а Игорь шёл сзади и следил чтобы никто не подвернул ногу в темноте. Получилось хорошо. Возвращались через дыру в заборе довольные, как коты, утащившие сметану. С Ольгой Дмитриевной тоже всё сложилось хорошо — она посмотрела на него в первый день с той усталой внимательностью человека, привыкшего быстро составлять мнение о людях, и, видимо, составила приемлемое, потому что разговаривала с ним с тех пор ровно и без претензий. Он в ответ не создавал лишних проблем — что было для него вполне естественно. Жизнь в лагере, в общем, оказалась неожиданно хорошей. Но лучшей её частью, он признавал это честно, была Славяна. Дверь домика открылась. Она вышла в спортивном — лёгкие шорты, футболка, волосы собраны, но не в косы: хвост, простой и быстрый, утренний. На ногах кроссовки, уже зашнурованные. Явно собралась бежать — он угадал время правильно, она каждое утро выходила примерно в одно и то же. Увидела его. Остановилась на секунду — одну только секунду — и лицо её сделало то самое выражение, которое он уже начинал узнавать и которое ему ужасно нравилось. Смесь из «ну вот опять» и чего-то другого, что она, кажется, ещё не решила как называть. Губы дрогнули — и она тихо засмеялась, прикрыв рот ладонью. Смех был настоящий, несдержанный, тот который случается когда что-то застаёт врасплох и оказывается при этом приятным сюрпризом. Он стоял и смотрел на неё с совершенно спокойным видом, букет в опущенной руке, плечи расслаблены, и только в серых глазах — тёплое, терпеливое, очень довольное выражение человека, который сделал то что хотел сделать, и рад результату. — Доброе утро, — сказал он. — Доброе, — ответила она, отняв наконец ладонь от губ, но улыбка никуда не делась. Смотрела на него с тем лёгким прищуром, в котором читался незаданный вопрос. — Ты с утра пораньше по лугам бродил, что ли? — Бродил, — подтвердил он и протянул ей букет. — Держи. Она взяла. Посмотрела на цветы внимательно — ромашки, колокольчики, зверобой — и что-то в её лице стало чуть мягче. Совсем немного. Но он заметил. — До чего же ты, — сказала она, качая головой, — требовательный и вредный. — Я? — он приподнял брови с видом полного искреннего изумления. — Это я-то вредный? — Ты, — она посмотрела на него. — Всё время внимание просишь. — Неправда, — возразил он добродушно, — я внимание не прошу. Я его заслуживаю. Это разные вещи. Она открыла рот — и закрыла. Потом снова тихо засмеялась, опустив взгляд на букет. Пальцы её чуть переложили стебли, устраивая удобнее. — Заслуживаешь, — повторила она, как будто пробуя слово на вкус. Потом подняла глаза. В них было то самое — живое, внимательное, чуть прищуренное. — Самоуверенный. — Честный, — поправил он мягко. Она смотрела на него несколько секунд — долго, прямо, не отводя взгляда. Он не отводил тоже. Утреннее солнце лежало у неё на волосах, на плечах, и она была такой живой, такой настоящей в этом свете, что у него где-то внутри что-то сжалось — негромко, тепло, без боли. Потом она качнула головой, чуть улыбаясь, и сделала шаг мимо него — на дорожку, к пробежке. — Спасибо за цветы, — сказала она на ходу. Голос — ровный, но в нём было что-то. Что-то что она, может быть, сама не слышала. — Всегда пожалуйста, — ответил он ей в спину. Остановился. Смотрел, как она идёт по дорожке — лёгко, быстро, и букет в опущенной руке покачивается в такт шагам. Потом полез в карман за сигаретами, вытащил одну, покрутил в пальцах — и убрал обратно. Утро было слишком хорошим, чтобы его портить. Солнце садилось медленно — нехотя, как будто и оно не хотело отпускать этот день. Небо над озером горело всеми оттенками которые только бывают между днём и ночью — от глубокого оранжевого у горизонта до прозрачного сине-зелёного высоко над головой. Вода отражала всё это с той спокойной точностью, на которую способна только тихая вода в безветренный вечер. Игорь сидел на песке, колени согнуты, руки лежат на них свободно. Смотрел на закат. Думал. Пять дней. Всего пять дней — а казалось, что он знает это место, этих людей, её — давно. Гораздо дольше. Он не умел объяснить это ощущение и не пытался. Просто принимал как есть, как принимал многое в жизни — без лишних вопросов, с тем спокойным доверием к происходящему, которое в нём выработалось не от беспечности, а от опыта. Жизнь всегда знала что делает. Или, по крайней мере, он предпочитал так думать. Два дня осталось. Он поднял с песка камешек, повертел в пальцах. Пустил по воде — три прыжка, четыре, пять. Камешек ушёл в тёмную воду без следа. Сзади послышались шаги — лёгкие, знакомые. Он не обернулся. Просто почувствовал — и всё. Она опустилась на песок рядом. Не вплотную — но близко. Колени подтянула к груди, обхватила руками. Тоже смотрела на закат. Несколько минут они молчали — и молчание было из тех, которые не давят, не требуют заполнения. Просто двое людей смотрят на одно и то же и дышат одним воздухом. — Ты куда-то пропал после ужина, — сказала она наконец. Не с укором — просто. — Думал, — ответил он. — О чём? Он помолчал секунду. Потом сказал — негромко, глядя на воду: — О том, что через два дня всё это кончится. Она ничего не ответила. Но он почувствовал как она чуть замерла рядом. — Знаешь, — продолжил он, — я иногда вижу такие сны. Длинные. Подробные. Живёшь в них как будто по-настоящему — чувствуешь запахи, тепло, людей. — Он помолчал. — И знаешь что в них самое тяжёлое? Не то что они заканчиваются. А то что ты это чувствуешь заранее. Вот ещё живёшь, ещё всё есть — а уже знаешь, что скоро проснёшься. И ничего не останется. Тишина. Вода плескалась у берега мягко, почти неслышно. — Ты думаешь, что это сон? — спросила она тихо. — Не знаю, — ответил он честно. — Но если и нет — всё равно через два дня кончается. Для меня — одно и то же. Она повернула голову и посмотрела на него. Он почувствовал этот взгляд — и обернулся тоже. Они смотрели друг на друга в закатном свете, и лицо у неё было таким — открытым, без обычной своей собранности, без того лёгкого щита который она носила привычно. Просто она. Живая, тёплая, настоящая. — Я не хочу тебя терять, — сказал он. Просто. Без украшений. Что-то в её глазах дрогнуло. Она не ответила словами. Просто медленно, тихо положила голову ему на плечо. Волосы щекотнули его щеку — она успела расплести косы после вечернего купания, и они рассыпались свободно, тёплые, пахнущие летом и водой. Он не двинулся. Только медленно, осторожно поднял руку и обнял её за плечи — бережно, без торопливости. Она не отстранилась. Наоборот — чуть придвинулась, и он почувствовал как она выдохнула — долго, тихо, как выдыхают когда наконец позволяют себе что-то, что долго держали. Они сидели так, и закат догорал перед ними, и вода темнела, и первые звёзды начинали проступать в глубине неба. Он думал о том, что вот оно — то самое, которого он хотел. Не громкое, не сложное. Просто — рядом. Просто плечо под чужой щекой и тёплый летний вечер. — Я тоже, — сказала она вдруг, совсем тихо. Он не переспросил. Понял. Он не знал кто из них первым повернулся — может, оба одновременно, как бывает когда двое думают об одном. Она подняла голову с его плеча, и они оказались близко — очень близко, лицом к лицу, и закатный свет лежал у неё на щеках тёплым золотом. Он видел каждую ресницу. Видел как она смотрит на него — прямо, без страха, с той своей особенной прямотой которую он полюбил с первой встречи. Он взял её лицо в ладони — аккуратно, как берут что-то важное. Она не отвела взгляда. И он поцеловал её. Тихо сначала — почти вопросительно, как говорят что-то важное и ждут ответа. Она ответила. Ладони её легли ему на грудь — не отталкивая, удерживая — и поцелуй стал глубже, теплее, и он почувствовал как она вся подалась к нему, без остатка, отпуская наконец что-то что, кажется, держала с самого первого дня. Солнце ушло за горизонт. Над озером опустилась ночь — тёплая, июньская, полная запаха воды и хвои и цикад. Звёзды высыпали все разом, как бывает только летом. И берег был пустой, и вода была тёмная и тихая, и больше ничего вокруг не было — только они двое, и лето, и то хрупкое невозможное что случается между людьми иногда, раз в жизни, и что не умещается ни в какие слова. Она была рядом — вся, по-настоящему, без оглядки. Доверчиво и смело одновременно, как умела только она. Он держал её бережно — как держат то, что дороже всего и что, знаешь, может не остаться. С той нежностью которая бывает у людей, умеющих терять, и потому умеющих ценить. Ночь была долгой. И она была хорошей. Позже — много позже — они лежали рядом на песке, и она смотрела в небо, и он смотрел на неё. Волосы рассыпаны, глаза тёмные от ночи и звёздного отражения, на губах — тихое выражение которому он не мог подобрать названия, но которое хотел видеть всегда. — Игорь, — сказала она. — Да. — Ты правда не хочешь просыпаться? Он помолчал. Потом сказал честно: — Нет. Не хочу. Она повернула голову и посмотрела на него — долго, внимательно. Потом снова легла щекой ему на грудь, и он почувствовал как она берёт его руку и держит — крепко, двумя руками, как держат то, что не хотят отпускать. — Тогда не просыпайся, — сказала она тихо. — Ещё два дня. Он накрыл её руки своей. — Ещё два дня, — повторил он. Над озером стояла ночь. Звёзды отражались в воде. И лето было бесконечным — хотя бы сейчас, хотя бы здесь, хотя бы на эти два последних дня.