Громче слов

Небо начало светлеть, когда Джерард доделывал новый комикс. Рядом стояла кружка уже остывшего чёрного чая. Глаза начинали закрываться, поэтому Уэй решил закончить работу. Он закрыл все приложения, но пришло уведомление от Фрэнка. Странно, ведь он редко сидит ночью в сети, особенно после такого долгого тура и отсутствия нормального сна больше месяца. Открыв сообщение, Джерард увидел огромное полотно текста. 3:24. Фрэнк: «Я долго думал об этом, когда мы были в туре, не хотел портить всё этими словами, но я думаю, что нам нужно расстаться. Я правда люблю тебя, и мне не описать те чувства, что я испытываю рядом с тобой, но мне кажется, что всё это не совсем правильно. Ведь мы уже не влюблённые подростки, нужно задумываться о будущем. В двадцать с чем-то я играл в группе, орал на сцене матом, разбивал гитары и делал вид, что мне плевать на всё. Но каждое утро я просыпался с мыслью, что я - неправильный. Это началось задолго до того, как я впервые поцеловал тебя за кулисами, пока никто не видел. Задолго до того, как я сказал тебе „давай попробуем“. Я вырос в семье, где слово „гей“ не произносили вообще, как что-то стыдное. В школе я смеялся над шутками про пидоров, потому что боялся: если не буду смеяться - догадаются. И вот мне почти тридцать, а я всё ещё тот перепуганный мальчик, который смотрит на себя в зеркало и не понимает, кто перед ним. Я думал, любовь всё исправит. Что если я буду достаточно сильно любить тебя, то перестану ненавидеть себя. Не перестал. Я знаю, что люблю тебя по-настоящему, так, как не любил никого и никогда. Я знаю, что моё сердце сжимается, когда ты смеёшься, и разрывается, когда ты плачешь. Но я не могу отделаться от мысли, что порчу тебе жизнь. Что без меня у тебя был бы шанс на „нормальную“ жизнь, какую бы ты сам ни выбрал. Что твоей матери не пришлось бы молиться за упокой души, пока ты ещё жив и здоров. Что тебе не пришлось бы оправдываться, объяснять, защищать. Со мной ты обречён на вечную битву, а я даже не уверен, что сам готов воевать до конца. Я устал. Я так, блять, устал от этого страха. Я хочу, чтобы ты был счастлив. По-настоящему счастлив. Может быть, с кем-то, кого не надо прятать. Может быть, с кем-то, за кого не надо стыдиться. Может быть, с той девушкой из другой группы, чёрт её знает. Прости меня, если сможешь, Джерард». Небо за окном медленно наливалось серым, потом розовым, а Джерард всё смотрел в экран, не чувствуя, как затекла шея и онемели пальцы, всё ещё лежащие на мышке. Слова Фрэнка - такие длинные, такие чужие - расплывались перед глазами, и он перечитывал их раз за разом, надеясь, что смысл изменится. Что это просто неудачная шутка. Что Фрэнк сейчас напишет: «Прости, я идиот, забей». Но новых сообщений не было. Только зелёный кружок рядом с аватаркой с издёвкой горел ещё минут пять, а потом погас. Фрэнк просто написал и ушёл. Просто оставил это здесь, как бомбу, которая вот-вот взорвётся, и сбежал. Джерард медленно откинулся на спинку стула. В комнате было тихо, только птицы за окном летели да где-то за стеной сосед начинал свой день. Обычная жизнь. Та самая, к которой они все должны были вернуться после тура. Только теперь эта жизнь почему-то ощущалась как что-то совсем не нужное. Джерард закрыл крышку ноутбука, встал, подошёл к окну. Город просыпался — такие же серые дома напротив, такие же редкие машины на улице, такое же солнце, подсвечивающее облака. Всё как обычно. Только внутри него будто что-то сломалось, и он ещё не понимал, то ли это сердце, то ли мысли о том, что взрослая любовь может быть такой же простой и смелой, как подростковая. Он хотел схватить телефон, набрать его, наорать. Сказать: «Ты трус, Фрэнк. Ты просто трус. Ты прикрываешься моей матерью, моим будущим, моим счастьем, но на самом деле ты просто боишься. Боишься себя. Боишься нас. И вместо того чтобы бояться вместе, ты решил бросить меня одного, пока сам сбегаешь в свою „обычную жизнь“, где нет ни меня, ни тебя настоящего». Но он не набрал, боясь наговорить чего-то ненужного. Джерард опустился обратно на стул. Злость прошла, оставив после себя усталость и что-то очень похожее на тошноту. Фрэнк ненавидел себя. Всё это время - пока они смеялись в туровом автобусе, пока целовались в гримёрках, пока строили планы на будущее шёпотом по ночам - Фрэнк ненавидел себя. И Джерард этого не заметил. Не смог помочь. Не смог убедить, что его не за что ненавидеть, что он - самое светлое, самое любимое, что случалось в его жизни. Ведь именно он протянул руку помощи Джерарду, когда она была ему так нужна. А теперь уже не сможет. Потому что Фрэнк принял решение. За них обоих. Не спросив. Джерард закрыл глаза. Перед ним лицо матери - её мягкие черты, её усталые руки, её тихий голос. Она никогда не говорила ничего плохого о Фрэнке. Ни разу. Но её молчание говорило громче слов. И Джерард привык к этому молчанию, научился жить с ним, перестал замечать. А Фрэнк - не перестал. Фрэнк впитывал его как губка, каждый день, каждый час, пока оно не разъело его изнутри. «Я устал. Я так, блять, устал от этого страха». — Я бы боролся за тебя, — прошептал Джерард в пустоту комнаты. Голос прозвучал хрипло. - Я бы боролся со всем миром, с мамой, с кем угодно. Почему ты не дал мне шанса? Но ответа не было. Только экран ноутбука, погасший от бездействия, показывал его собственное лицо - бледное, с красными от недосыпа и накатывающих слёз глазами и дрожащими губами. Он перечитал сообщение ещё раз. Медленно. Уже не как обвинение, а как прощание. Фрэнк не хотел делать ему больно - он хотел сделать «как лучше». И от этого было только хуже, потому что злиться на того, кто искренне желает тебе счастья, - невозможно. Остаётся только горе. «Прости меня, если сможешь, Джерард». Он долго смотрел на эту строчку. Потом пододвинул к себе ноутбук, открыл чат, навёл курсор на строку ввода. И не написал ничего. Потому что простить - может быть, когда-нибудь. Принять тот факт, что человек, которого он любил больше жизни, считает себя недостойным этой любви. Что человек, ради которого он был готов перевернуть мир, решил уйти, чтобы этот мир для него не рушили другие. Что их история закончилась не из-за отсутствия чувств, а из-за их избытка - такого мучительного, что Фрэнк просто не выдержал его веса.