Memory of ash

Бутчер проснулся резко, как будто от толчка. Проморгавшись, он уставился наверх — перед глазами плыл потолок. Провёл тыльной стороной ладони по взмокшему лбу, пытаясь выровнять, замедлить стучащее набатом сердце. Опять кошмар. В нём он бежал куда-то или от кого-то — ощущение было тяжёлым, странным, как будто что-то придавило его грудь, и он никак не может продышаться. Рука автоматически потянулась вправо, пытаясь нащупать тепло тела; ничего, только мятая ткань под пальцами. Он повернулся — подушка рядом ещё хранила характерную вмятину, одеяло было откинуто, а простыня на соседней стороне чуть съехала в сторону, комкаясь ближе к ногам. Билли провёл рукой по гладкой, хлопковой ткани наволочки, перекатился и уткнулся носом в самый центр подушки. Вдохнул свежий запах озона и, отдалённо, кислой ягоды. Затем чуть повернулся, утыкаясь носом в особо концентрированную точку запаха — мятный шампунь и такой восхитительный, долбящий по рецепторам запах кожи Джона. Затем нехотя перекатился обратно, посмотрел на часы — на зеленом, люминесцентном циферблате горело 2:30. Джона в последнее время мучила та же проблема, что была у Билли вот уже многие-многие годы. Кошмары были яркими, до бьющегося в горле сердца — Билли не раз становился свидетелем того, как от паники и страха Гиллман включал тепловое зрение, чуть не раня самого Бутчера, когда тот пытался его успокоить. Мужчина потянулся, что бы включить лампу, но в моменте передумал. Затем посмотрел в сторону открытой балконной двери — лёгкая занавеска раскачивалась на ветру, улавливая небольшие потоки воздуха. Внутри неприятно дернуло тревогой — хотел бы он ошибаться насчёт кошмаров. Билли сел, потянулся, немного разминая затёкшие от непродолжительного сна мышцы. Стопы коснулись прохладного пола, приятно остужавшим кожу — лето выдалось на удивление жарким, удушающим и таким, что даже ночью было тяжело дышать от влажной взвеси в воздухе. Об ноги потёрлось что-то мягкое и с тихим "мяу" начало утробно, громко урчать. В такой темноте было сложно разглядеть виновницу звука — кошка была чёрной как уголь. Отсюда и кличка — Уголёк. Когда они съезжались, Джон попросил, хотя скорее даже потребовал, именно кошку. По мнению маркетингового отдела и Билли в частности, тому больше подошёл бы какой-нибудь золотистый ретривер или лабрадор. Уголёк быстро дала понять, что Джон сделал правильный выбор, став для неё чуть ли не единственным, к кому она шла на руки. Спавший сейчас на своей лежанке пузом кверху Террор такому соседству рад не был — пару кило шипящей, вечно лезущей к нему шерстяной субстанции он боялся как огня до сих пор. Бутчер потянулся вниз и почувствовал, как та сразу тычется мокрым носом и мордой в руку. — Не шуми, — кошка потёрлась, тычась мягкими пушками в пальцы — Ещё рано для кормёжки. Ещё одно "мяу", на этот раз какое-то крайне недовольное, раздалось снизу. Уголёк увернулась от руки, резко запрыгнула на кровать и гордо прошагала вперёд. Остановилась у подушки Джона, принюхалась и затем приземлилась прямо в ложбинку, сворачиваясь клубком. — Предательница. В темноте не было видно, но Билли знал — на него сейчас смотрят два явно обиженных зелёных глаза. Он встал, прошёл через комнату и, отодвигая лёгкую вуаль занавески, ступил на деревянный пол балкона. На улице было хорошо, слегка прохладно. Джон стоял спиной к выходу, напряжённый, словно палку проглотил, смотрел куда-то вдаль на спящий город, опираясь о деревянный подлокотник. До Билли донёсся запах сигарет — а вот это уже дерьмово. Он повернулся, посмотрел на столик и обнаружил в пепельнице два окурка. Бутчер отлично помнил, как чистил её позавчера. Он понимал — подойти сейчас всё равно что сунуть руку в токарный станок: болезненно, малоэффективно и возможностью летального исхода чуть выше среднего. Чего не скажешь про его природу - альфе было тактично поебать на дистанцию и личное пространство в моменты нервозности своей пары, даже не смотря на то, что эта самая пара с пол пинка могла отправить к праотцам за такие выкрутасы. Ну ничего, подумал Бутчер, пересекая балконное пространство, если он лишится руки или, например, глаза, всё будет не так уж и плачевно. В конце концов, у него есть Ви для таких случаев. Он подошёл вплотную, обнял напряжённое, твёрдое тело, забрался руками под футболку, туда, где можно так — кожа к коже, разгорячённой от летней температуры, — и слегка погладил подтянутый живот; он до сих пор не верил, что всё ещё может делать такие, по-человечески простые и в то же время безумно желанные вещи в отношении Джона. Гиллман весь подобрался, как кобра перед броском, нервируя альфу внутри. Да что ж такое. Бутчер наклонился и поцеловал чуть выше седьмого позвонка, в уже поджившую метку. Чуть укусил — не сильно, но так, что бы омега внутри Джона расслабилась, поняла, что опасности нет. И наконец-то услышал трепетный, лёгкий вздох. Можно. Даже нужно, подумал Билли. Притянул ближе, успокаивая и расслабляя напряжённую фигуру. — Привет, — прошептал Бутчер на ухо, утыкаясь носом в висок, дразня, гоняя стаи мурашек по плечам и спине. Супер был всё ещё на взводе, блуждая где-то глубоко в себе; гонял в мыслях одну и ту же картину, которая вырвала его из сна часом ранее. — Прости, что разбудил, — голос низкий, тяжёлый. Измученный. — Кошмары? — очень-очень тихо, целуя куда-то в затылок. Билли ненавидел моменты, когда Джон был настолько раздавленным и взвинченным одновременно, что таял как ебучий ледник — по сантиметру в год. — Как обычно. Билли не переставал гладить живот, иногда переходя на грудь, приподнимая футболку. Его, Бутчеровскую футболку, из которой Джон под страхом смерти и фатальной ссоры не хотел вылезать, грозясь снять её только тогда, когда её аннигилирует моль или, на крайний случай, Террор. Тело в руках начало медленно расслабляться. Супер чуть выпрямился, сдвинулся, прижимаясь теснее к горячему телу Билли; откинул назад голову, устраиваясь на плече и закрыл глаза. Вся напряжённость, страх и истеричная, дерущая его на части тревожность в такие моменты куда-то растворялись. Тема кошмаров была болезненной для обоих. Если в случае Билли тому помогали таблетки и алкоголь — в прошлом, то Гиллману приходилось всё это терпеть наживую. До метки — до Бутчера и всего, что этот человек привнёс в его жизнь, — всё было намного хуже, и испорченные от теплового зрения вещи и стены были наименьшим из зол. Джон выдохнул, млея от прикосновений — руки продолжали нежно гладить, переходя на тазовые косточки, слегка надавливая пальцами в особо чувствительных местах. — Расскажи. Джон, всё это время лежавший головой на плече, снова напрягся. Поднялся, посмотрел куда-то в сторону. Не сегодня, подумал Гиллман, только не сегодня. Не спрашивай меня об этом. — Джон. Супер не пошевелился, только ещё больше сжался, снова каменея в руках Бутчера. Видимо, было совсем плохо, подумал мужчина и начал медленно, осторожно разворачивать супера к себе. Лицо Гиллмана было слегка заспанным и напряженным, а волосы лежали в таком потрясающе-форменном беспорядке, что Билли нервно вздохнул — он обожал его. Всего. Ворчливого, злого, нежного; по утрам, когда тот обхватывал его руками и ногами в стальной суперовской хватке, не отпуская, грозясь надавить на кого нужно, чтобы Билли уволили и тот был с ним дома 24/7; ночью, когда тот загнанно дышал в подушку, сжимал до треска простыни в руках и сладко шептал "Уильям", пока Бутчер брал его сзади. Прощал ему всё и всегда, даже когда тот в порыве злости и обиды однажды разнёс целый этаж в Башне. Когда убивал. Такова была цена за любовь к сверхновой, сияющей только для него. Билли прикоснулся, провел подушечкой большого пальца по слегка колющей светлой щетине — еще одна черта, которую Уильям обожал: Гиллман расслаблялся рядом с ним. Позволял видеть уязвимости, которые другим не показал бы даже под страхом смерти. Маска нарциссичного ублюдка с идеально вылизанной внешностью трещала по швам каждый раз, когда тот прилетал домой и прямо с порога, все еще одетый в свой костюм, тонул в Бутчеровских объятиях и поцелуях; смеялся, когда Билли в очередной раз напарывался на его орлов и, матерясь, грозился отодрать тех к чертовой матери. — Джон, посмотри на меня. Я не собираюсь тащить клещами то, что может тебя размазать. — Бутчер продолжил гладить щёку супера, переходя на подбородок. — Просто хочу знать, что с тобой всё в порядке и ты не сгрызёшь себя до утра. Хорошо? Голубые и яркие глаза, словно два осколка стекла, впились в лицо Билли. Только он так умел — быть на грани нервного срыва и всё равно выглядеть как броня — непробиваемая и крепкая. — Не сейчас. Пожалуйста, — Джон устало моргнул. — Мне просто нужно выдохнуть, ладно? Он снова закрыл глаза, наклонил голову, ластясь к руке Билли, который уже всей ладонью гладил его щёку. У Бутчера заныло, потянуло где-то в груди. Он притянул супера ближе и поцеловал — тепло, уверенно, перебираясь рукой на затылок и гладя, спустился чуть вниз, проминая напряжённую шею. Второй рукой начал круговыми движениями массировать спину, успокаивая. Запрещённый приём. Джон выдохнул в поцелуй, потянулся, как кошка, обвивая руками шею Билли и крепко, слегка отчаянно прижимаясь. Он ненавидел моменты своей слабости — перед репортёрами, задающими тупые, провокационные вопросы; перед другими членами Семёрки, когда кто-то начинал сомневаться в нём; перед Воут. Но не перед Билли, нет. Перед этим мужчиной он мог показать всего себя и не получить в ответ мерзкого, жалостливого или же переполненного страхом и отчаянием взгляда. Бутчер был самым обычным альфой, с чертовски потрясающим запахом дерева, черешни и какого-то сладкого алкоголя — от одной мысли у Джона наполнялся рот слюной — он не боялся супера и не жалел его. Не подкидывал дров в костёр его непомерно завышенного эго и даже наоборот. Просто был рядом, давая тихое, приземлённое счастье, изредка напоминая, как важно держаться за то, что любишь. — Мне снился ты, — Джон оторвался, когда воздуха стало критически мало. Уткнулся лбом в плечо, опуская руки, цепляясь за края домашней футболки Билли. — Ты и ребята из твоего отдела. Хьюи, ММ, Кимико, даже Француз. Только это было всё странно, вывернуто и тупо, будто на какую-то дебильную костюмированную вечеринку попал. Бутчер слушал, боясь спугнуть момент. В такие редкие моменты, когда супер вылезал из своей раковины, лучше было даже не дышать. — У тебя была жена, представляешь? Красивая, молодая, чем-то похожая на женщину из отдела управления по пиару. И звали так же — Бекка... — Джон запнулся, поворачивая голову, утыкаясь виском в плечо Билли. — Я её изнасиловал, Билли. Прямо там, во сне. Боже. Он продолжил массировать спину, успокаивая, пытаясь вытащить стресс из напряженного тела. Затем наклонился, поцеловал в плечо. Ебаные кошмары. — И я что-то опять сжёг в спальне. — Ничего страшного. — Ты всегда так говоришь. — Джон поднял голову, смотря на Билли прямо, но уже без того усталого чувства тревоги в глазах. — Потому что это ничего страшного. У нас что, Икея закрылась? Невыносимый. До дрожи, до какого-то сладкого чувства любимый человек, сильнейший из суперов, оправдывается за испорченную вещь, как нашкодивший ребёнок. — Я не просто изнасиловал её, — перевёл тему Джон, немного дёргано выпутываясь из объятий Билли. Он отошёл, опираясь руками на деревянный подлокотник балкона. — У неё появился ребёнок. От меня — какой-то новый супер. Ты не выдержал, гонялся за мной много лет и в итоге проломил мне череп монтировкой. Блять. Затем прошеплал — на грани, с болью, выворачивая себя наизнанку: — Прости меня. Между ними как будто опустили заслонку из невидимого стекла. Джон уставился вдаль, гипнотизируя огни города, мерцающие в лёгкой ночной дымке. — За что? — Билли не нравилось, в какое русло идёт разговор. Неприятное чувство заскребло где-то в груди — обычно так бывает, когда Джон начинал приближаться к тому, что называлось «выйти из берегов». — Я ведь забрал у тебя такую возможность — что тут, что там, во сне. Возможность стать отцом, — супер посмотрел на него тяжело, болезненно. — Я почти не сплю. Прокручиваю идиотские сценарии, где ты мог бы стать мужем любящей жены или мужа, способного подарить потомство. А я забрал это. Забрал, блять, всё, а ты почему-то до сих пор меня любишь. — Гиллман начинал заводиться — эта мысль, словно клубок змей в груди, ворочалась, жгла, приносила какое-то горькое послевкусие. — Господи, Джон... — Я и вправду не понимаю, Билли. Ты бы мог выбрать любого или любую, а не стерильного монстра, пахнущего как чёртова операционная. Мне все говорят об этой концентрированной чистоте в запахе как о чём-то возвышенном, чуть ли, блять, не божественном, хотя сами пахнут так, будто их самих создавали на каком-то ебучем французском заводе парфюмерии. — Джон. — Просто, блять, не понимаю, что... — Джон! Послышался треск дерева под рукой — супер сжал подлокотник так сильно, что остались огромные вмятины, давая трещинам расползтись по всему «телу» деревянной конструкции. Билли увидел две ярко горящие красные точки, смотрящие в упор на него, и понимал — лучше не подходить. Инстинкты самосохранения были посланы нахуй в тот же момент. Он шагнул ближе, взял предплечье Джона и, чуть развернув, снова обнял. Крепко, сильно, чтобы тот чувствовал, что в Билли тоже кипит. Альфа внутри скулит, чувствуя, как его паре плохо. Джон в руках нервный, жёсткий, словно ветка, пытается вырваться, но Билли держит крепко, стискивает и целует в шею, туда, где запах наиболее концентрированный. Легко прикусывает, ластится, снова целует. Затем ведет губами по лихорадочно-горячему лбу, по зажмуренным векам. Вдруг вспоминает, как все начиналось, — в памяти всплывают яркие, живые моменты, они сыпались за закрытыми веками, словно старые фотографии из пыльной коробки. Билли появился в жизни Джона резко, неожиданно и именно тогда, когда грань была почти пройдена. Природа супера была той еще сукой, отняв возможность дать потомство, ломая и выворачивая суть омеги наизнанку; дала запах, который скорее отпугнет, чем даст возможность найти истинного. Запах пустой, холодной стерильности. Супер это понимал, знал, насколько действует на нервы окружающим своими феромонами и порой даже ловил от этого какой-то больной кайф, плюя в лицо инстинктам. Ровно до момента, пока в один из дней Джон не столкнулся с новым начальником отдела службы безопасности Воут, не хватанул концентрированный запах черешни и дерева, так что переебало, и сверкая глазами не пособачился с ним настолько, что их пришлось разнимать всему составу подчиненных Бутчера и даже подключать Семерку. Френчи до сих пор припоминает этот случай с нервным, слегка истеричным смехом. Тяжёлый по характеру, грубоватый Уильям «Билли» Бутчер, о котором ходили не самые приятные слухи после службы в ФБР, — вывернул, перетряс и поставил всё внутри Джона так, что порой тому казалось: это какой-то сон. Спокойный, тихий сон почти здорового человека, которому перед этим съездили по морде пару раз. Билли уткнулся куда-то в макушку Гиллмана, вдохнул запах волос, почувствовал, как альфа, замирая, урчит где-то в глубине. На протяжении полугода, пока оба не дошли до точки кипения, в ход активно шло всё — унижения, насмешки и даже оскорбления почивших и, в случае Джона, не существующих по факту матерей. Пару раз почти дошло до рукоприкладства, и, если бы не Стиллвел с давлением на обе стороны, бой бы закончился очень быстро и явно не в пользу Джона, как бы ни парадоксально это звучало. Бутчер очень вовремя успевал гасить оппонента своими феромонами, прижимая того практически к полу, но после того, как такими вот грязными хуками он вызвал у Джона кровотечение с течкой, а самого Билли чуть не вывернуло наизнанку от желания быть рядом, все разошлись по углам на долгие два месяца. Он тогда почти довел себя до ручки от вины и сожаления, не понимая, как вообще получилось так, что его разматывает по полу от одной только мысли, что этому поганому, чертовски красивому ублюдку с зализанной блондинистой шевелюрой, плохо. Он пил. Пил много, с вкусом, или как бы сказал его отец алкоголик — с оттягом. Затем была больница, в которой Джон маялся две недели, поглощая какие-то килотонны облегчённой Ви, чтобы хоть немного заткнуть эту ошалевшую от встречи с истинной парой сучью омежью природу; был Билли, скрывающийся по углам как тень, и был их первый поцелуй, следствием которого стала сломанная больничная кушетка и получившая психологическую травму молодая медсестра. Их запаяло друг на друге с такой силой, что всему отделу было о чём поговорить ещё несколько месяцев. Билли моргнул, выплывая из воспоминаний. — Джон. — Тот всё ещё был напряжён, как камень, но ещё мгновение — и чувствует это: омега отзывается, где-то там, в глубине Джона, тянется, заставляя приникнуть ближе, успокаиваясь в истерике. — Послушай меня. Он чуть ослабляет хватку, не отпускает, начинает снова гладить спину нежными круговыми движениями, разминая напряжённые мышцы. — Я хоть раз сказал, что хочу детей? Или что мне жизненно необходимо стать отцом, чтобы закрыть какие-то там социально одобряемые, блять, правила? Или что хочу уйти и поиграть в классическую семью с обложек 50-х годов? Жрал бы печенье с шоколадной крошкой, приходил домой ровно в 6:30 и по выходным бы с друзьями готовил барбекю на заднем дворе — так ты себе это представляешь? Билли почувствовал, как уходит дрожь и спина постепенно становится мягкой, без напряжения. — Отсутствие детей ещё никого не убило. У меня скверный характер и было отвратительное детство. Да и что бы я им передал в качестве родителя — воспоминания, как меня пиздили до кровавой рвоты? Или, вот ещё, — как лучше колоть адреналин в сердце, когда твоя мать-наркоманка умирает у тебя на руках, топ-3 причины научиться обращаться со шприцом до 12 лет. Джон замер в руках, не шевелясь. Затем завозился, прижимаясь теснее, и осторожно, едва ощутимо начал гладить Билли по бедру. Ответная ласка успокаивала, умиротворяла. — Неправда, — на выдохе, уткнувшись в плечо. — Ты был бы отличным отцом. Таким, каким не смог стать твой. Билли нервно втянул воздух, понимая, что так действительно могло бы быть. Что-то горькое, болезненное завозилось внутри. — Допустим. Но я не хочу это проверять ценой всего, что у меня сейчас есть. Они замолчали. Стало чуть легче и тяжелее одновременно — они вообще не касались темы детей. Джона это било под дых куда сильнее Билли — ему почти 40, он абсолютно стерилен, и о-сущность разрывала его с каждым годом всё сильнее, но что ещё хуже — Джон действительно хотел знать, каково это — иметь полную семью. — А насчёт запаха... — Бутчер снова уткнулся в шею, щекоча дыханием и заставляя стаи мурашек снова бегать волнами по коже. — Ты пахнешь дождём и совсем немного — кислыми ягодами. — Он дышал и дышал, заполняя запахом лёгкие до отказа. — Как ты всё это чувствуешь? От меня должно нести какой-то хлоркой с бинтами, судя по тому, что говорят вокруг. — Гиллман подставлял шею, выворачивался, давая больший доступ для поцелуев Билли. — Хорошо, что другие этого не чувствуют, иначе мне пришлось бы несладко. — Бутчер слегка улыбнулся, ещё раз проводя губами по месту, где отчаянно билось сердце супера. Затем чуть отстранился, беря лицо Гиллмана и прижимаясь лбом к горячему лбу напротив, закрыл глаза. — Я знаю, мы не говорили об этом, но, если захочешь, у нас будут дети. Двое, трое — сколько захочешь, если тебя это сделает счастливым. Усыновим. — Он погладил Джона по щеке, не видя, но чувствуя, как у того в шоке расширяются глаза. — Ты знал, что процент родителей, отказавшихся от детей с уже введённой сывороткой, просто ахуеть какой огромный? — Билли... — Будем жить где-то за городом. Террору и Угольку вряд ли понравится, конечно, но привыкнут. Домик на дереве для детворы, перемазанное пастой крыльцо на Хеллоуин, первый бой с подростковым максимализмом — боже, дай нам сил, конечно, это пережить. Только печенье с крошкой жрать всё равно не буду, и не проси. Билли легко ухмыльнулся, растягивая губы в поистине Бутчеровской улыбке. Затем медленно отстранился, открыл глаза и замер. Вот чёрт. Щёки Джона прочертили две узкие, блестящие в ночном свете дорожки слёз. Он смотрел яркими голубыми глазами, плача, не зная, что сказать в ответ, беспомощно то открывая, то закрывая рот. Билли провёл по лицу, стирая большими пальцами влагу с лица, и снова поцеловал, боясь, что утонет в этом полном щемящей нежности взгляде. Они ещё поговорят — обязательно поговорят об этом. Нужно только мозги в порядок привести и самому тут не разреветься, подумал Билли, чувствуя, как его сжимают в стальной, любящей хватке рук. Где-то на горизонте, далеко-далеко на востоке, небо прорезала розово-фиолетовая полоса, предвещая рассвет.