Любовь в клеточку. Или: кто любит, тот всегда дождется

Джонни сидел на полу в их спальне, прижимая к груди футболку Ризки — ту, что пахла его потом, его жаром, его марокканским телом. Прошло три месяца. Три чёртовых месяца с того дня, как Ризки улетел в Макао, чтобы «уладить дела» — и вляпался в такое дерьмо, что даже Рокси, со всеми её адвокатскими связями, не могла его вытащить быстро. Ризки сидел в тюрьме Макао. Обвинение в контрабанде — подстава, конечно. Кто-то из старых врагов сдал его, чтобы захватить контроль над маршрутами. Джонни хотел лететь туда и вынести всю тюрьму голыми руками, но Рокси удержала: «Ты не сможешь. Ты только всё испортишь». Джонни ненавидел её за правду. Ненавидел всех. Особенно себя — за то, что не смог защитить. Рокси и Светлана приезжали каждый день. Светлана приносила еду, Рокси — новости. «Мы работаем над экстрадицией. Но это займёт время. Макао — не Америка, там свои законы». Джонни кивал, сжимал кулаки и ждал. Ждать было хуже, чем стрелять. --- Каждую ночь Джонни включал ноутбук. В тюрьме был один старый компьютер, который Ризки мог использовать раз в неделю — если заплатит надзирателю. Джонни платил. За любую минуту. Ризки появлялся на экране — исхудавший, с синяками под глазами, но всё такой же прекрасный. Его смуглая кожа теперь казалась бледнее, а глаза — глубже, как две чёрные дыры. — Солдатик, — выдыхал он, и Джонни сжимал край стола так, что ногти впивались в дерево. — Ты как? — Джонни старался говорить ровно, но голос ломался. — Жив. Расскажи, как там клуб? — Скучно без тебя. Диджей поставил твой трек вчера. Я чуть не разбил пульт. Ризки улыбнулся — слабо, но тепло. — Ты всё такой же псих. — Это ты меня таким сделал, — огрызнулся Джонни, но в голосе дрожала нежность. Время истекало. Сзади раздавался крик надзирателя. — Я люблю тебя, — говорил Ризки в последнюю секунду. — Жди меня. Я вернусь. — Я всегда жду, — отвечал Джонни. — Идиот. Экран гас. Джонни сидел в темноте и чувствовал, как внутри растёт пустота. Пустота, которую мог заполнить только один человек. И он был за тысячи километров, за решёткой, в мире, где Джонни не мог до него дотянуться. 🫶🏻 Однажды ночью Джонни проснулся от того, что его тело горело. Тоска выжигала всё внутри, оставляя только дикое желание. Он лежал в кровати, где пахло Ризки — и этот запах сводил с ума. Он провёл рукой по груди, по животу, ниже. Кожа была горячей, член твёрдым, и Джонни застонал — громко, в пустоту. Он представил руки Ризки — те самые, сильные, с длинными пальцами, которые умели быть нежными и грубыми одновременно. Представил, как Ризки прижимает его к стене, как шепчет по-арабски что-то неприличное, как входит в него — медленно, глубоко. Джонни сжал себя в кулаке и двинул рукой — жёстко, как любил Ризки. Он кусал губу, чтобы не закричать, но слёзы текли по щекам — от желания, от тоски, от того, что он не мог коснуться живого тела. Его дыхание сбилось, он кончил с хрипом, выплёвывая имя Ризки в подушку. А потом лежал, мокрый и одинокий, и смотрел в потолок. «Вернись, — шептал он в пустоту. — Просто вернись». 🫶🏻 Через две недели Рокси принесла новость: «Экстрадиция согласована. Через месяц он будет здесь». Джонни впервые за долгое время улыбнулся. А ночью, когда Светлана заехала проверить его, он сидел на кухне и пил чай — впервые без дрожи в руках. — Ты справишься, — сказала Светлана, положив руку на его плечо. — Вы оба справитесь. — Я знаю, — ответил Джонни. — Я же русский. Я не сдаюсь. Но в ту ночь, когда он снова включил ноутбук, Ризки появился не с обычным спокойствием, а с горящими, злыми глазами. — Ты знаешь, что мне сообщили? — прошипел он. — Что ты встречаешься с кем-то. Что ты водишь в дом какого-то альфу. Это правда? Джонни замер. А потом засмеялся — горько, недоверчиво. — Ты серьёзно? Я жду тебя каждый день, я кончаю на твоё имя в подушку — а ты мне веришь? Кто тебе это сказал? — Один из надзирателей, — выплюнул Ризки. — Он сказал, что видел тебя со Светланой. Вы сидели близко. — Светлана! — Джонни чуть не разбил ноутбук. — Она пришла поддержать меня, идиот! У неё Рокси, она любит её, она плакала у меня на плече, потому что они поссорились! Ризки замолчал. Его глаза блестели в темноте камеры. — Я ревную, — тихо сказал он. — Я здесь, без тебя. Я не могу спать, я не могу есть, я думаю только о том, что ты можешь найти кого-то лучше. Джонни посмотрел на него так, как смотрел только на Ризки — с той смесью нежности и ярости, которая была только у них. — Слушай меня, марокканский дурак. Я ждал тебя, пока ты танцевал с другими. Я ждал тебя, пока ты трахался с Рокси. Я жду тебя сейчас, когда ты сидишь в тюрьме. И буду ждать всегда. Ты — мой. И никто, слышишь, никто не займёт твоё место. Даже если ты просидишь там ещё год. Даже если ты сойдёшь с ума от ревности. Ты — мой. Ризки выдохнул. Он откинулся на стену камеры и закрыл глаза. — Я тоже хочу тебя. Прямо сейчас. Джонни усмехнулся. — Тогда смотри. Он медленно, нарочито медленно, стащил с себя футболку. Провёл ладонью по груди, по животу, ниже, расстегнул джинсы, высвободил член. Ризки приоткрыл рот, его дыхание стало частым. — Я хочу тебя внутри, — прошептал Джонни, сжимая себя в кулаке. — Я хочу чувствовать тебя здесь, в себе. Помнишь, как ты брал меня в гримёрке? Как ты был грубым, а я хотел ещё? Ризки зарычал низко, сквозь зубы. — Я хочу, чтобы ты кончил, — сказал он. — Сейчас. Для меня. Джонни стонал, двигая рукой, глядя в экран, где его муж сходил с ума от желания. — Я люблю тебя, — выдохнул Джонни, когда волна накрыла его. — Я люблю тебя, — ответил Ризки. — Вернись ко мне. Пожалуйста. 🫶🏻 Через месяц Джонни стоял в аэропорту. Ризки вышел из зоны прилёта — худой, бледный, но с той же улыбкой, от которой у Джонни останавливалось сердце. Они столкнулись в объятиях, как два поезда, которые не могли остановиться. — Ты пахнешь домом, — прошептал Ризки в его волосы. — Ты пахнешь тюрьмой, — усмехнулся Джонни. — Поехали домой. Мыть тебя. Ризки засмеялся. — Ты как всегда, солдатик. — Я как всегда, — ответил Джонни. — И я люблю тебя, идиот. Они шли к выходу, держась за руки.