Игра по новым правилам

Утро четверга встретило меня ещё одним серьёзным экзистенциальным кризисом на американской земле. Источником моих страданий стал прибор, который в субурбии Огайо считался священным центром любой кухни — капельная кофеварка Mr. Coffee. Она высилась на гранитной столешнице, издавая утробные хлюпающие звуки, временами переходящие в натужное свистящее шипение, и медленно наполняла стеклянный кувшин тёмной жидкостью. Мой тридцатишестилетний разум, привыкший начинать день с плотного, бархатистого эспрессо с правильной ореховой пенкой-крема из автоматической зерновой машины, буквально кричал от вкусового и эстетического шока. То, что безмятежно пила вся Америка начала двухтысячных, мой избалованный вкус определил коротко и безжалостно: «горячая коричневая вода». Технология этого кулинарного преступления была проста до ужаса: Сырьё: Мама, поддавшись местным традициям, купила в Walmart огромную, размером с доброе ведро, пластиковую банку культового бренда Folgers. Её кричаще-красный дизайн с жизнерадостным восходящим солнцем резко контрастировал с содержимым — смолотым в безжизненную труху и намертво выдохшимся кофе. Процесс: Водопроводная вода лениво капала сквозь бумажный фильтр, вымывая из этого порошка вкус горелого картона и дешёвого сигаретного дыма. Финал: Хуже всего было то, что стеклянный кувшин часами стоял на подогреваемой подставке-плитке. От этого напиток окончательно заживо варился, превращаясь в концентрированную, едкую кислую жижу. — Будешь кофе, Алекс? — папа, уже завязавший аккуратный галстук, нацедил этот дымящийся дёготь в огромную полулитровую термокружку, с которой ему предстояло штурмовать утренние пробки по пути в Кливленд. — Нет, спасибо, я, пожалуй, обойдусь чаем, — выдавил я, с тоской глядя на его монументальный пригородный оптимизм. В этом глянцевом американском раю 2002 года можно было без проблем купить передовой процессор от AMD, заказать идеальную лужайку или выбрать неубиваемый рюкзак, но чашка нормального, крепкого кофе оставалась недостижимой роскошью. Единственной альтернативой в округе выступал местный Starbucks, но и туда идти за чистым вкусом было бессмысленно. Тамошние бариста безжалостно пережигали зёрна до состояния древесного угля, маскируя этот позор тоннами карамельного сиропа, молока и взбитых сливок. Смирившись с тем, что кофейную культуру Нового Света мне придётся открывать для себя исключительно в виде жидкого кондитерского десерта, я уныло заварил банальный пакетик Lipton и пошёл планировать свой свободный день. В планах была репетиция на гитаре, физическая тренировка на спортплощадке и попытка разобраться в американской истории, которая и для подростка, и для взрослого из Европы оставалась тёмным лесом. Но сегодняшние планы пришлось менять на ходу. Мама не захотела быть просто образцовой пригородной домохозяйкой, а решила продолжить добрую традицию работающей женщины. Причём в её решении крылось не только нежелание ломать привычный жизненный уклад, но и здоровый прагматизм: семье иммигрантов деньги лишними не бывают. Зарплата отца в Vance Global Holdings была внушительной — около 100 000 долларов в год до вычета налогов. Это позволяло нам жить вполне комфортно, пусть и чуть скромнее наших соседей по району, но плотный финансовый тыл ещё никому не вредил. Кстати, мои лекции отцу про инвестиции в фондовый рынок и компании, чьи акции сейчас стоили центы, а через годы превратятся в триллионы, возымели лишь частичный эффект. Батя по-армейски сухо пообещал «рассмотреть этот вопрос поближе», когда освоится в офисе, пообщается с местными коллегами и сам поймет, что это за зверь такой — американский фондовый рынок. Так вот, мама решила штурмовать местную систему публичных библиотек. Разузнав у соседей рабочие схемы, она умудрилась получить приглашение на собеседование в Solon Public Library на пока ещё незнакомую ей, но интригующую должность специалиста по автоматизации библиотечных систем. И как эта деталь отразилась на моих планах? Напрямую. На недавнем воскресном барбекю бдительные соседские кумушки за бокалом шардоне успели мимоходом, но очень доходчиво просветить маму насчёт местных законов. В Огайо начала двухтысячных оставить дома двенадцатилетнего ребёнка одного — это не просто дурной тон, это прямой билет на душевную беседу с социальными службами по защите детей (CPS). Стоило какой-нибудь излишне бдительной домохозяйке заметить, что на крыльце полдня дежурит одинокий подросток, и у родителей могли начаться монументальные проблемы юридического характера. Мой внутренний дончанин при уяснении этой тонкости зашёлся в глухом, ироничном хохоте. У нас на родине семилетний первоклашка с тяжёлым железным ключом на верёвочке вокруг шеи — это абсолютно автономная, боевая единица. Такой ребёнок после школы сам открывал три сложных замка, виртуозно зажигал спичками газовую плиту, чтобы разогреть борщ, делал уроки, мыл посуду и держал круговую оборону квартиры до прихода родителей с завода. Здесь же меня — без пяти минут линейного защитника весом в шестьдесят flannel-килограмм, способного в одиночку раскидать гараж хлама, — местное законодательство приравнивало к беспомощному младенцу, который непременно засунет пальцы в розетку, если его оставить без присмотра хотя бы на час. Делать было нечего. Пришлось надевать чистую футболку и покорно грузиться в мамину «Камри». Поездка до библиотеки заняла от силы минут семь. Здание Solon Public Library (филиал знаменитой библиотечной системы округа Кайахога) выглядело как шедевр современной пригородной архитектуры: безупречная кирпичная кладка, огромные панорамные окна в два этажа, ухоженные клумбы и колоссальная асфальтированная парковка, на которой чинно блестели минивэны и седаны. Когда мы вошли внутрь через бесшумные раздвижные стеклянные двери, меня накрыло мощной волной очередного культурного шока. Мамина областная библиотека для юношества в Донецке ассоциировалась у меня со стойким запахом старой, слегка подвальной бумаги, ледяными батареями зимой, строгими тётеньками в шерстяных шалях и бесконечными рядами пожелтевших картонных карточек в деревянных ящиках. Здесь же пахло кондиционированным воздухом, качественным ковролином и дорогой электроникой. Мама, сжимая в руках папку с резюме, заметно волновалась, но её профессиональный взгляд бывшего заместителя директора библиотеки сразу загорелся азартом. Тут действительно было на что посмотреть. Пока её не пригласили в кабинет руководства, мы заворожённо разглядывали здешний уровень цифровизации: Вместо бумажных формуляров — новенькие терминалы электронного каталога OPAC с белыми пузатыми CRT-мониторами. На стойках выдачи — лазерные сканеры штрихкодов, мгновенно привязывающие книгу к пластиковому ID читателя. Специальные автоматические слоты для бесконтактного возврата книг прямо в стену здания. Для 2002 года это был чистый, незамутнённый киберпанк. Пожелав маме удачи, я отправился изучать территорию. Моё внимание сразу привлекла дальняя, самая оживлённая часть зала. К моему огромному удивлению, библиотека вовсе не была тихим склепом для пенсионеров. Напротив, она буквально гудела от присутствия подростков. Причём все они кучковались в огромной компьютерной зоне, где ровными рядами стояли новенькие ПК под управлением Windows XP. Пытаясь разобраться в логике этого пригородного феномена, я подошел к стойке помощи, где скучала симпатичная девушка постарше в форменном жилете. На её бейджике значилось имя Хизер. Будучи парнем общительным и абсолютно лишённым подростковой застенчивости, я деликатно завязал разговор. Выяснилось, что Хизер — студентка местного колледжа, которая подрабатывает здесь волонтёром ради получения так называемых учебных кредитов (college credits), обязательных для её диплома. Она с улыбкой наклонилась ко мне и охотно раскрыла секрет местной популярности: — Понимаешь, Алекс, для этих ребят библиотека — это такой легальный компьютерный клуб на минималках. У большинства дома либо вообще нет интернета, либо стоит жутко медленный dial-up. Ну, знаешь, этот ужасный пищащий модем, который наглухо блокирует домашний телефон, из-за чего мамы начинают кричать через пять минут после подключения. А у нас тут протянут высокоскоростной кабель, выделенная линия! По читательскому билету любой школьник получает бесплатный час чистого, быстрого интернета в день. Вот они и бегут сюда после лагерей или тренировок — проверить почту на Hotmail, посидеть на форумах или зависнуть в AIM или ICQ, переписываясь с друзьями. Решив, что в лице Хизер я получу отличного гида, я включил всё своё подростковое обаяние и попросил её устроить мне короткую экскурсию. Студентка с радостью согласилась. Она повела меня мимо безупречных рядов стеллажей, увлечённо рассказывая о местном книжно-цифровом рае с такой искренней гордостью, словно презентовала новейший аттракцион в парке развлечений: — Смотри, Алекс, всё начинается вот с этой штуки, — Хизер достала из кармана жилетки и показала мне пластиковую карточку со штрихкодом, похожую на кредитку. — Это Library ID, твой читательский билет. Мы выдаем его бесплатно любому жителю города, даже тебе как приезжему. И эта карта — твой ключ ко всей здешней матрице. По ней ты можешь не просто брать книги домой, она открывает тебе доступ вообще ко всем медиаресурсам округа! Мы подошли к огромному отделу, который меньше всего напоминал классическое книгохранилище. Мой взрослый взгляд тут же выхватил бесконечные ряды пластиковых боксов. — Вот здесь у нас медиатека, — заговорщически подмигнула Хизер. — Зачем тратить карманные деньги и брать фильмы в прокате Blockbuster, если у нас их можно взять абсолютно бесплатно? Смотри, тут целые стеллажи с новейшими фильмами на DVD и куча классики на VHS-кассетах. А вот тут — музыкальные CD. Хочешь новый альбом Linkin Park, Eminem или саундтрек к «Властелину колец»? Просто пикаешь штрихкод на стойке самообслуживания — и забираешь домой на неделю. Главное, вовремя возвращай, а то система автоматически начислит штраф — целых десять центов в день! Когда я спросил, что делать, если нужной книги или диска не окажется конкретно в этом здании, Хизер буквально расцвела: — О, в этом вся фишка! Наша библиотека подключена к единой компьютерной сети округа Кайахога. Это мега-база данных. Ты садишься за любой терминал электронного каталога, вбиваешь автора, и если книга есть, например, в соседнем Кливленде, ты просто жмёшь кнопку «Заказать». Каждое утро между библиотеками курсирует специальный почтовый фургон. Через день-два твоя книга будет ждать тебя здесь, а на твой имейл придёт автоматическое уведомление. Тут мы подошли к компьютерным стойкам поиска, и они неслабо удивили меня. — Никаких бумажных карточек, Алекс, мы же в двадцать первом веке! — улыбнулась студентка, быстро застучав по клавиатуре. — Вбиваешь ключевое слово, система выдает тебе шифр по системе Дьюи. Например, тебе нужны книги по американскому футболу — это раздел 796.332. Идёшь к полкам с этими номерами и забираешь. Всё просто, как дважды два. В конце зала Хизер показала мне абсолютно бесшумную зону со стеклянными перегородками — Quiet Study Rooms. — А если тебе нужно сделать домашку или подготовить проект по истории в тишине — бронируешь вот такую комнату. Тут есть маркерная доска, розетки для ноутбука, и никто не имеет права издавать ни звука. Так что оформляй билет, парень, без него в нашей школе ты просто не выживешь! Поблагодарив Хизер за экскурсию, я на секунду завис, переваривая информацию. Мой взрослый разум, прекрасно помнящий технологический триумф 2026 года с его вездесущими нейросетями, облачными экосистемами и гигабитным интернетом в каждом утюге, был искренне поражен. Да, здешние мониторы были пузатыми тяжёлыми кинескопами, а интерфейс поисковых систем отдавал пиксельным минимализмом. Но сама архитектура и логистика этой библиотечной системы выглядели невероятно продвинутыми даже из моего цифрового будущего. Единая распределённая база данных огромного округа, сквозной автоматизированный учёт, умная цепочка заказов и физическая курьерская сеть, увязанная с алгоритмами базы данных — и чёрт возьми, в 2002 году эта махина работала без единого сбоя. В СНГ тех лет о таком бесшовном информационном коммунизме нельзя было даже мечтать. Это была вершина прагматичного американского менеджмента: взять технологии своего времени, выжать из них абсолютный максимум и превратить обычную пригородную читалку в безупречный логистический хаб. На этой волне глубокого уважения к местным программистам я двинулся в сторону компьютерной зоны. Подсказки внутреннего голоса меня не обманули: играть в полноценные шутеры или стратегии здесь, конечно же, никто бы не разрешил. Суровые системные администраторы округа намертво заблокировали любую возможность запуска сторонних файлов, да и за тишиной в зале следили бдительно. Так что местное «компьютерное гетто» было не игровым, а чисто коммуникационным — настоящим текстовым ульем ранней цифровой эпохи. Подростки оккупировали клавиатуры ради двух главных культов того времени: бесконечного обновления страничек в AOL Instant Messenger (AIM) и культового зелёного цветка ICQ. Под непрерывный, дробный стрекот десятка клавиш здесь кипели нешуточные пригородные страсти. В самой компьютерной зоне трое пацанов моих лет, шумно споря и толкаясь, облепили один из мониторов. Веснушчатый парень по имени Тэг, как я понял из их яростного шёпота, колотил по пожелтевшим клавишам, пытаясь составить зубодробительно крутой, полный подросткового пафоса статус в своем профиле AIM, чтобы впечатлить какую-то девчонку из группы поддержки. Двое его приятелей давали «экспертные» советы в духе: «Чувак, сотри это, слишком сопливо!». Я непринуждённо вклинился в их тусовку и слово за слово подкинул им парочку хлёстких, ироничных фраз для статуса. И вот мы уже вовсю болтаем. Я легко нашёл с ними общий язык — ироничность, опыт и уверенность взрослого мужика творили чудеса. Узнав, что я только-только приехал из далёкой Украины, американские сверстники тут же напрочь забыли про свои любовные интриги в чатах и засыпали меня вопросами: — Чувак, подожди! — округлил глаза Тэг, разворачиваясь ко мне на крутящемся стуле. — То есть у вас там нет таких классных залов с халявной выделенкой, где можно бесплатно зависнуть в сети и поболтать в чатах? А где вы тогда вообще за компами сидите и во что играете? Я усмехнулся, опёрся плечом о пластиковую перегородку компьютерного стола и выдал им порцию суровой донецкой правды: — У нас всё устроено совсем по-другому, парни. То, что вы делаете здесь — мирно переписываетесь под кондиционером и строгим надзором библиотекарей — у нас назвали бы детским садом. Наше место силы называется «компьютерный клуб». Но это вообще ни разу не стерильная медиатека. Американцы затихли, уставившись на меня. Я включил рассказчика на полную мощность, описывая быт, который для них звучал как сценарий к какому-нибудь дистопическому фильму про хакеров: — Представьте себе тёмный, сырой подвал жилой многоэтажки. Внутри — полумрак, стойкий шлейф от сигаретного дыма, потому что админ и старшаки курят прямо в помещении, и оглушительный гул от пары десятков вентиляторов. На окнах железные решётки. За компьютерами сидят парни всех возрастов, от первоклашек до суровых студентов, и намертво рубятся по локальной сети в Counter-Strike или Warcraft. — Офигеть... — прошептал Тэг, на секунду перестав жевать свою жвачку. — И это бесплатно? — Не-а, капитализм уважают и любят в бывшем СССР не меньше, чем здесь в США, — рассмеялся я. — Плата почасовая. В углу сидит главный человек — Админ. Он сидит в специальной будке, часто тоже за решёткой или толстым бронированным стеклом, чтобы у него кассу не отобрали. Ты подходишь, протягиваешь ему мятые купюры и говоришь: «Мне час на тринадцатом компе». Он щёлкает тумблером на сервере, у тебя включается монитор, и время пошло. А самый шик — это взять «ночёвку». Это когда клуб закрывают изнутри на массивный замок с одиннадцати вечера до шести утра, и ты всю ночь напролёт без сна режешься с пацанами в команде, глуша дешёвую ядерную газировку и заедая сухариками. Главное — чтобы тебя по дороге домой в темноте местные пацаны на деньги не выставили. У американских детей на лицах застыло выражение глубочайшего, благоговейного шока. Для этих рафинированных мальчиков из благополучного Огайо, привыкших к строгим пригородным правилам, тишине библиотечных залов и чистому ковролину, мой рассказ про донецкие клубы прозвучал как хроника какого-то опасного и дико притягательного цифрового андеграунда. Они смотрели на меня как на бывалого ветерана кибернетических войн, чудом выжившего в безумных восточноевропейских катакомбах. В этот момент из коридора администрации вышла сияющая мама в сопровождении пожилого директора библиотеки. Судя по её триумфальному лицу, автоматизация Солона получила нового бойца, а в нашем семейном бюджете намечалось отличное пополнение. Несмотря на такое неожиданное начало, четверг продолжал складываться просто великолепно. Победу на трудовом фронте было решено праздновать незамедлительно. Мама, всё ещё сжимая в руках заветную папку с контрактом и направлением на оформление медицинской страховки (священный Грааль для любого легального иммигранта в Штатах!), решительно заявила, что готовить обед дома сегодня никто не будет. Мы доехали до ближайшего перекрёстка и припарковались у культового местного заведения — Station Road Diner. Это было ожившее воплощение всех голливудских фильмов об одноэтажной Америке: приземистый прямоугольный вагончик из гофрированного алюминия, опоясанный неоновыми трубками, которые даже днём лениво мерцали розоватым светом. Когда мы толкнули тяжёлую стеклянную дверь, нас встретил оглушительный перезвон дверного колокольчика, густой, умопомрачительный запах жареного бекона, луковых колец и кленового сиропа, а также мерный стрекот старого музыкального автомата Wurlitzer в углу, напевающего что-то из Элвиса. Интерьер дайнера был эталоном пригородного уюта: тяжелые, глубокие красные виниловые диванчики, в которые ты буквально проваливаешься по уши; идеально отполированные хромированные окантовки столов из ламинированного пластика; крошечные индивидуальные мини-джукбоксы Seeburg прямо у каждого посадочного места — бросаешь четвертак, выбираешь трек, и он играет только для твоего столика. — Привет, заинька! Как дела? — к нам тут же подплыла дородная официантка лет сорока пяти с высокой причёской, колоритным южным акцентом и бейджиком «Бонни». В одной руке она виртуозно держала блокнот, а во второй — стеклянный кофейник с оранжевым ободком, означающим decaf (кофе без кофеина). Не успели мы сделать заказ, как Бонни на автомате перевернула стоящие на столе толстые керамические кружки и плеснула туда маме утреннего дегтярного фильтр-кофе, а мне — ледяной воды со льдом. Культ bottomless cup (бездонной чашки) в действии: ты платишь полтора доллара один раз, и тебе будут подливать эту коричневую жидкость до тех пор, пока ты не лопнешь или не уползёшь из заведения. Мама, всё ещё пребывая в состоянии лёгкой эйфории от того, что директор библиотеки оценил её диплом и опыт, заказала себе лёгкий салат «Цезарь» и традиционный яблочный пирог. Я же, пользуясь случаем и маминым благодушным настроением, решил устроить праздник живота и заказал классический Bacon Cheeseburger с картошкой фри и шоколадный молочный коктейль. Когда Бонни принесла заказ, мой внутренний взрослый в очередной раз присвистнул. К американским порциям в 2002 году невозможно привыкнуть — они рассчитаны не на людей, а на проголодавшихся трансформеров: Бургер: Настоящая кулинарная башня. Котлета из сочной говядины толщиной в два моих пальца, сочащаяся жиром, расплавленный до состояния лавы сыр чеддер, хрустящий бекон и целая гора маринованных огурчиков. К этому великолепию прилагался целый тазик картошки фри, посыпанной крупной морской солью. Молочный коктейль: Его подали в высоком винтажном стакане из толстого стекла, увенчанном огромной шапкой из взбитых сливок и яркой вишенкой. Но самый шик, чисто американский ход закусочных — Бонни оставила на столе тяжёлый металлический стакан от блендера, в котором булькали остатки коктейля. Мол, парень, ты заплатил за порцию, и всё, что не поместилось в бокал, честно принадлежит тебе. Я вонзил зубы в бургер, и по моему подбородку блаженно потёк горячий мясной сок. Это было невероятно вредно, калорийно, жирно — и божественно вкусно. Никакой Макдональдс на родине не стоял даже близко рядом с настоящим американским дайнером. Мама с улыбкой смотрела, как я уничтожаю этот гастрономический памятник капитализму. — Знаешь, Саш, — тихо сказала она, пригубив свой кофе и переходя на русский, чтобы не привлекать внимания сидевших за соседним столом копов. — Директор сказал, что у них отличный соцпакет. Медицинская страховка покроет стоматологию для всей семьи, а еще они оплачивают половину стоимости учебников, если я решу пройти курсы повышения квалификации в Кливленде. Я прожевал очередной кусок бекона и серьезно кивнул: — Мам, ты крутая. Серьёзно. Приехать в чужую страну и за пару недель устроиться по специальности в государственную структуру — это уровень. Папа обзавидуется. Мама смущенно отмахнулась, но по её сияющим глазам было видно, насколько ей важны эти слова. Для неё этот четверг стал точкой невозврата — она доказала самой себе, что мы здесь не бедные родственники на обочине жизни, а полноценная часть этого сытого, работающего как часы механизма. Пока мама с упоением первооткрывателя зарылась в англоязычные буклеты с описанием стоматологического покрытия нашей новой страховки, я огляделся по сторонам. Мой взгляд зацепился за большой угловой диван в самом конце зала. Там тусовалась компания парней постарше — судя по виду, лет четырнадцати-пятнадцати, типичные фрешмены (девятиклассники) местной старшей школы Солона. И надо же было такому случиться, что среди этой стайки пригородных пижонов в безразмерных футболках и кепках козырьками назад обнаружился Крис — тот самый соседский парень, с чьим семейством мы познакомились на воскресном барбекю. Наши взгляды встретились. На лице Криса на долю секунды отразилась мучительная внутренняя борьба. Было видно, как в его подростковых мозгах столкнулись два противоположных желания: с одной стороны, его статус «крутого старшеклассника» требовал проигнорировать мелкого двенадцатилетку, но с другой — строгое пуританское воспитание субурбии и родительский наказ «быть вежливым с новыми соседями» не позволяли врубить полный игнор. Победила вежливость, пусть и с лёгкой, едва заметной неохотой. Крис снисходительно кивнул мне и сделал вялый приглашающий жест рукой: — Эй, Алекс! Забивайся к нам, если хочешь. Дважды просить меня не пришлось. Я подмигнул маме, показывая, что пойду пообщаюсь со сверстниками, взял свой монументальный стакан с шоколадным коктейлем и непринужденно скользнул на край их винилового дивана. — Парни, это Алекс, наш новый сосед из Украины, — буркнул Крис, выполняя протокол знакомства. Окружавшие его пацаны — рослый блондин в бейсболке Кливлендских «Браунс» и худой азиат в безразмерных шортах — кивнули мне с лёгким любопытством, но без агрессии. Будучи ментально тридцатишестилетним мужиком, я прекрасно знал, как растопить лёд в мужской компании. Вместо того чтобы скромно молчать в тряпочку, я сразу перешел к делу, решив провести разведку на местности: — Здорово, парни. Слушайте, я тут человек новый, правил игры еще не знаю. Расскажите, как молодёжь в Солоне вообще коротает свободные вечера? Куда у вас тут принято ходить, чтобы не умереть со скуки между школой и тренировками? Мой уверенный, спокойный тон без привычного для двенадцатилеток лепета пацанам явно понравился. Блондин в бейсболке, которого звали Нейт, охотно взял на себя роль гида: — Да ладно, чувак, у нас тут тухловатенько, если честно. Днём все обычно зависают в кинотеатре Regal Cinemas — там сейчас как раз крутят новые фильмы, или гоняют в боулинг. Если есть карманные деньги, можно съездить в торговый центр в Ричмонде, там на нижнем этаже отличный зал игровых автоматов Aladdin's Castle — можно в автоматы подёргать или в аэрохоккей зарубиться. Ну или вот, как мы сейчас, просто торчим в дайнере, жрём фри и клеим девчонок. Худой азиат по имени Кенни заговорщически хмыкнул, толкнул Криса локтем в бок и плотоядно улыбнулся, глядя на меня: — Ну, это у вас, малявок, такой досуг, Алекс. Ты парню всю правду-то говори. Настоящее веселье начнется через пару недель, когда старшаки начнут устраивать домашние вечеринки, пока предки уезжают на уикенд. Вот там уже всё по-взрослому: музыка на полную, девчонки из группы поддержки, игры в «бутылочку» на поцелуи в тёмных комнатах на втором этаже... Крис вон в прошлый раз почти дорвался до поцелуя с Синди, если бы его не стошнило от третьей банки тёплого пива в кустах! Крис густо покраснел и пихнул приятеля в ответ, а парни дружно заржали. Они явно ждали, что от таких «взрослых» откровений у меня, двенадцатилетнего домашнего мальчика, глаза полезут на лоб от смущения. Я лениво отхлебнул через трубочку густой шоколадный коктейль, откинулся на спинку винилового дивана и окинул эту честную компанию снисходительным взглядом умудрённого опытом адвоката, который видел слишком много изнанки жизни. — Ну, господа, «бутылочка» на поцелуи — это, конечно, мило и очень трогательно, — выдал я с абсолютно каменным лицом. — Но вы просто понятия не имеете, что такое настоящая вечерняя дискотека у меня на родине, в моём спальном районе. По сути, мой район похож на суровые индустриальные кварталы, наподобие рабочих окраин Кливленда. Пацаны притихли, заинтригованные моим ледяным спокойствием. — А что там? — прищурился Крис. — О, там совсем другие ставки, — я понизил голос до конфиденциального шёпота, заставив американцев невольно податься вперёд. — Наш район — это вам не стерильный, безопасный Солон. После тамошней хорошей дискотеки местных подростков могут как отвезти в местное отделение полиции, сдавать отпечатки пальцев по свежему уголовному делу, или в, в некоторых случаях, под конвоем разъярённых родителей тащат оформлять срочный брак — ну, то есть устраивают то, что у вас тут называют shotgun wedding. Я вот слышал от знакомых старшеклассников у себя на районе: одному пацану всего пятнадцать исполнилось, а он уже официально стал папой и главой семейства, теперь вместо уроков думает, где подгузники со скидкой достать. Так что, парни, ваши поцелуи в шкафу — это детские сказки. У нас после танцев старшеклассники могут и в тюрьму сесть, или, если будут неаккуратны — женятся. Только тссс... — я прижал указательный палец к губам. — Не вздумайте рассказать об этом моим или вашим родителям. А то они вспомнят молодость, тоже захотят поучаствовать в таком веселье, и тогда нам всем точно не поздоровится. На секунду за столом воцарилась гробовая, звенящая тишина. Крис, Нейт и Кенни сидели с приоткрытыми ртами, переваривая услышанное. В их благополучных американских головах, где самым страшным преступлением подросткового возраста считался непроверенный ID на входе в клуб или порча маминого газона, картина пятнадцатилетних отцов и уголовных дел после школьных танцев взорвалась как водородная бомба. Они смотрели на меня уже не просто как на приехавшего соседа, а как на человека, который лично видел изнанку жизни и выжил в каких-то диких восточноевропейских фавелах. — Чувак... вы там реально безумные, — наконец выдавил Нейт, с нескрываемым огромным уважением качая головой. Я лишь загадочно улыбнулся и поднялся с дивана, заметив, что мама уже складывает свои бумаги: — Ладно, парни, бывать. Увидимся в школе на отборах в футбольную команду завтра, если вы туда придете. Крис, привет отцу. Я вернулся за свой столик к остывающему бургеру, оставив за спиной троих старшеклассников, которые ещё долго провожали мою спину потрясёнными взглядами. Первый мостик к местной благополучной тусовке был проложен безупречно, а четверг продолжал приносить исключительно чистые победы. Расплатившись и оставив Бонни щедрые три доллара чаевых (в субурбии Огайо обидеть официантку плохими чаевыми — это смертный грех), мы, сытые и довольные, поехали домой. Сам вечер четверга завершился на интригующей ноте — американском ТВ. Родители, утомлённые бурным и успешным днём, пошли в свою спальню, а я остался предоставлен самому себе в уютной семейной гостиной. Делать было решительно нечего, и мой взгляд упал на священный алтарь любого американского дома тех лет — огромный, глубокий, как бабушкин сундук, кинескопный телевизор серебристого цвета, гордо высившийся на массивной тумбе. В своей взрослой жизни я окончательно завязал с классическим «зомбоящиком» примерно в середине десятых годов. Мой мозг, давно развращённый торрентами, стримингами, Ютубом и тотальным засильем блокировщиков рекламы, уже напрочь забыл, каково это — смотреть линейное телевидение. И уж тем более я не помнил, какой монументальной культурной глыбой было американское ТВ на стыке эпох. Я взял в руку увесистый чёрный пульт от местной кабельной компании Time Warner Cable и нажал на кнопку питания. Кинескоп тихонько пискнул, по экрану пробежала лёгкая волна статического электричества, и на меня обрушился океан американского эфира образца 2002 года. Особенность здешнего телевидения швыряла в культурный шок любого неподготовленного человека из СНГ. У нас в те годы преобладало эфирное вещание — дай бог полтора десятка каналов, половина из которых рябила, если антенна на крыше повернулась не в ту сторону. Здесь же кабельный пакет предлагал сразу около трёхсот каналов в идеальном качестве. Казалось бы — цифровое изобилие, рай для киномана и фаната передач про животных! Но уже через десять минут беспорядочного щёлканья кнопками я столкнулся с величайшим американским парадоксом: триста каналов, а смотреть абсолютно нечего. Каналы крутили бесконечные ситкомы со студийным смехом невпопад, реалити-шоу и локальные новости, где ведущие с неестественно белыми зубами трагическими голосами рассказывали о сбежавшей в соседнем округе кошке. Но главным кошмаром — и одновременно топливом этого капиталистического монстра — была реклама. Рекламные паузы врубались безжалостно, каждые семь-восемь минут, и длились целую вечность. Причём американская реклама нулевых — это был отдельный вид искусства. Больше всего меня, как юриста, высаживала реклама рецептурных медицинских препаратов от условной депрессии или артрита. Картинка показывала счастливую американскую семью, запускающую воздушного змея на солнечной лужайке, пока бодрый голос за кадром со скоростью пулемёта зачитывал обязательный юридический дисклеймер: «Побочные эффекты могут включать диарею, выпадение волос, почечную недостаточность, спонтанные кровотечения и в редких случаях — внезапную смерть. Проконсультируйтесь с вашим врачом». Листая каналы дальше в поисках хоть чего-то съедобного для мозга, я наткнулся на знакомую с детства, легендарную заставку с бодрым регги-мотивом «Bad boys, bad boys, whatcha gonna do…». На экране разворачивалось реалити-шоу «Cops» («Полицейские»). Камера, непрерывно трясясь в руках оператора, бежала вслед за парочкой раскормленных шерифов, которые прижимали к капоту полуголого, татуированного реднека в грязной майке-алкоголичке на фоне какого-то трейлерного парка. Я лениво хмыкнул. Будучи юристом, я за свою практику насмотрелся на самые разные задержания и сейчас мог констатировать только одно: работа патрульных копов абсолютно одинакова во всех частях земного шара. Меняются флаги на шевронах, марка пистолета в кобуре и язык, на котором орут маты, но сама изнанка уличного криминала — тупая, пьяная и агрессивная — везде написана под копирку. Что в дежурке Киевского РОВД Донецка, что на заднем сиденье патрульного «Форда» в Огайо. Посмотрев пару минут на то, как парня пакуют за разбитую витрину магазина, я переключил дальше. И вот тут меня ждал настоящий, монументальный шедевр американского телевидения. Канал CBS, шоу «Judge Judy» («Судья Джуди»). Будучи практикующим адвокатом в прошлой жизни, я почувствовал, что у меня начинает мелко дёргаться правый глаз уже на третьей минуте этого парада процессуального безумия. На экране суровая, крикливая пожилая тётка в судейской мантии с кружевным воротничком с видом верховного инквизитора разносила в пух и прах двух несчастных американцев, которые спорили из-за пятисот долларов за поцарапанную газонокосилку. Мой профессиональный разум просто шёл трещинами от того, что авторы выдавали за судебный процесс. Джуди не давала истцу и ответчику вставить ни единого слова. Стоило бедному парню открыть рот, чтобы сослаться на факты, как она врубала ультразвук: «Заткнитесь! Когда я говорю, вы молчите! Вы думаете, я дура?! Не смотрите на меня этим глупым взглядом!». Какая к чёрту судебная этика? Какое уважение к участникам процесса? Это было больше похоже на базарную склоку, где главным аргументом была децибельная мощность судьи. Процессуальная сторона дела тоже вызывала страх и ужас. Правила допустимости доказательств? Забудьте. Джуди на ходу принимала какие-то левые записочки, верила на слово откровенным сплетням, с ходу объявляла свидетелей лжецами просто потому, что ей «не понравилась их физиономия», и выносила вердикты за сорок секунд. Настоящий практикующий юрист за такие фокусы в реальном процессе мгновенно схватил бы отвод и жалобу в квалификационную комиссию. Позже я, конечно, узнал, что весь этот цирк — вовсе не официальный суд, а обычный третейский арбитраж, завёрнутый в яркую обёртку телешоу. Продюсеры сами находили реальные мелкие иски в судах, предлагали участникам закрыть дело у них, причём весь назначенный Джуди штраф выплачивала... сама телепрограмма из своего бюджета! То есть для участников это был беспроигрышный аттракцион: на тебя наорут перед всей страной, зато платить из своего кармана не придётся. Но миллионы американских домохозяек свято верили, что именно так и выглядит истинное, суровое и справедливое правосудие. Прокатившись внутренним паровым катком по профессиональной пригодности Джуди Шейндлин, я со смехом переключил канал дальше. Ближе к ночи, когда прайм-тайм закончился, сетку вещания второстепенных каналов окончательно оккупировала главная вишенка на торте американского ТВ — инфомершиалы, они же «магазины на диване». И это был не унылый бубнёж, к которому мы привыкли на нашем ТВ, а настоящее высокобюджетное шоу безумия и гипертрофированного восторга. Я наткнулся на один из таких каналов и завис, не в силах оторвать взгляд. На экране царил легендарный Билли Мейс — бородатый мужик в синей рубашке, который не просто говорил, он буквально орал в микрофон с такой бешеной энергетикой, словно от этого зависело спасение человечества. Он презентовал чудо-порошок OxiClean. Технология зомбирования была выверена до миллиметра. Сначала зрителю показывали чёрно-белые, нарочито неуклюжие кадры, где несчастная американская домохозяйка в слезах пытается оттереть пятно с ковра, и всё это сопровождалось надписью «Устали от этого?!». А затем экран взрывался сочными красками, появлялся Билли и творил «магию»: он бросал жутко грязную рубашку в таз, добавлял порошок, и — о чудо! — через секунду она сияла белизной. — But wait, there's more! (Но и это ещё не всё!) — грохотал Билли из динамиков, указывая на меня пальцем. — Если вы позвоните прямо сейчас по телефону на экране, мы удвоим ваш заказ! Вы получите не одну, а две банки OxiClean, а в подарок мы пришлём вам уникальную универсальную пасту Orange Glo! Всего за 19.99! За OxiClean последовала реклама домашнего гриля от боксёра Джорджа Формана, где счастливые подставные зрители в студии со слезами счастья на глазах ели прожаренные стейки, из которых «ушёл весь вредный жир». За ними пошёл тренажёр Total Gym с невероятно бодрыми, несмотря на глубокую ночь, Чаком Норрисом и Кристи Бринкли. Эта агрессивная, громкая и до абсурда оптимистичная телевещательная машина буквально гипнотизировала. В ней не было пауз, не было тишины — только вечное движение, призывы покупать, лечить несуществующие болезни, худеть на диване и чистить ковры. Я выключил телевизор, когда на экране появилась знаменитая гадалка Мисс Клео в тюрбане, предлагающая за три доллара в минуту узнать свою судьбу по телефону. Гостиная снова погрузилась в тишину субурбии, нарушаемую лишь мерным тиканьем настенных часов. Я улыбнулся, потянулся всем своим двенадцатилетним телом и пошёл спать. Четверг официально закончился. Мой мозг получил ударную дозу американской поп-культуры, и теперь я был окончательно гото