Ожидание смерти подобно

      — Может быть в бар вместе сегодня? В честь дубля, — Ландо сказал это с деланной непринужденностью, хотя внутри все нервно заскулило, обращаясь в глупую надежду.       Он смотрит на Оскара поверх телефона, в котором уже подбирает заведения по методике строгого отбора для Пиастри. А тот, как всегда, сидит в углу дивана в моторхоуме, со спокойным лицом, наполовину скрытым капюшоном, и пальцы его лениво скользят по экрану, пока остальная команда где-то шумит.       — Не сегодня, Лан. Я лучше к себе, — он даже не поднимает взгляда, иначе бы увидел тень расстройства на чужом лице.       Ландо ожидал подобного. Он всегда ожидает, и все равно внутри что-то дергается слабым импульсом. Почти не обидно, уже привычно. Ключевое слово — почти.       — Тогда давай не в бар. Можно просто посидеть на набережной? Или хочешь, закажем пиццу в мой номер и потупим над каким-нибудь боевиком? Я даже свет приглушу, если хочешь.       Он слышит себя и внутренне морщится. Собственный голос быстрый, ищущий лазейку, готовый перекроить себя под чужое удобство. Вновь привычно.       Ландо, действующий чемпион мира, первый номер команды, человек, за обществом которого гонятся, — сейчас торгуется с собственным напарником за час совместной тишины. Это явно было жалко, слишком заискивающе, он это прекрасно осознавал, но все равно не мог остановить себя.       И Оскар смотрит на него с тем же мягким, почти вежливым выражением, с каким принимают приятный подарок, в котором нет нужды. Не отвергая, но и не радуясь. Просто позволяя.       — Спасибо, правда. Но я лучше отдохну.       Воздух между ними становится плотным, почти осязаемым. Ландо выдыхает, тихо и немного раздраженно, открывает рот, чтобы предложить еще варианты — может, просто прогуляться по пит-лейну? Может, кофе? Может, он купит тот шоколад, который Оскар однажды похвалил, и они просто помолчат вместе?       Слова застревают в горле, не успевая прозвучать в тихой комнате для пилотов, острые, как осколки. Собственной гордости, наверное.       Он вдруг видит всю картину целиком, без привычной призмы защитных отмазок и оправданий. Он, Ландо, вечно бегущий навстречу, меняющий свою траекторию, делающий шаги за двоих, сглаживающий углы. Делающий тише музыку, приглушающий свет, убирающий людей из комнаты, чтобы Оскару было легче дышать.       А Оскар стоит на месте — не отталкивает, не уходит, просто не держится, висит в своем статичном положении. Просто существует рядом, в одной параллели, в одной системе координат.       Кивок выходит слегка дерганым, пока Ландо сглатывает невысказанные слова. Улыбка, та самая, что была для Оскара, та, что была чуть более настоящей, чем для всех остальных, сползает с лица коркой.       — Ладно, отдыхай, — звучит чуть более надтреснуто, чем обычно.       Оскар легко кивает в ответ, казалось бы не замечая смены тона, поднимается с дивана, плавно и неторопливо, и, проходя мимо, почти касается плечом. Ландо задерживает дыхание, ожидая малейшую паузу, взгляд, реплику. Но Оскар просто уходит, оставляя за собой только горькую невысказаность и тупое унижение. Разве так должна ощущаться дружба?

***

      Бар, наполненный оранжевыми всполохами сотрудников Макларена, гудит где-то в другом конце города, но Ландо едет в отель. Сворачивает маршрута, выстроенного навигатором, почти инстинктивно. Его голова не хочет шума, лицо не хочет улыбок, а сердце не хочет толпы.       Он паркуется на заполненной стоянке, замечая машину, предоставленную Оскару на этот уикенд. Значит и правда в отеле. Не то что бы Ландо не доверял, но все же.       Номер встречает его безупречной тишиной, непривычной после успешной гонки. Несмятая постель, закрытые шторы, бутылка воды на тумбочке и беспорядок из вещей на журнальном столике. Все, как оставил.       Кроссовки валяются у двери, а Ландо садится на край кровати и долго смотрит на телефон, копаясь в непривычно вязких мыслях. Экран взрывается от поздравлений с победой и отметок в постах. Но это все привычный фарс, на который внимание обращать не хотелось.       Он автоматически находит нужный чат, мышечная память может позволить сделать это даже закрыв глаза. Фотография Оскара на аватарке, снятая когда-то самим Ландо, откликается странным ожиданием. Ландо всегда ожидал.       Однако чего именно — сказать очень даже легко, не то что избавиться от этого. Он ожидал инициативы, ответной легкости что ли. Он ожидал, что Оскар когда-нибудь оценит его старания ради него. Он ожидал взаимности, реакции, похожей на свою.       Ожидания — корень всех страданий. Эту фразу когда-то сказал ему сам Оскар, даже не предвидя того, что Ландо вцепится за нее, прокручивая в голове раз за разом.       Он и правда страдал от собственных ожиданий, от того, как они разбились о скалы настоящего. Воздушный замок пал под атакой суровой реальности. Оскар не обязан вкладываться так же. Не обязан отвечать взаимностью или отвергать. Эта недосказанность ранила больше всего.       Палец зависает над иконкой вызова. Это глупо, ужасно глупо. Они виделись час назад, и Оскар вероятно думает, что Ландо напивается в каком-нибудь клубе. Или Оскар не думает о нем вовсе. Вновь неприятная мысль пронзает голову. Но внутри что-то ноет, смутное, неоформленное, требующее то ли ответа, то ли просто чужого голоса.       Он нажимает вызов, гудки идут долго, каждый режет слух своей частой. Ландо уже решает сбросить, когда на том конце раздается щелчок, и голос Оскара, ровный, спокойный, без тени удивления или еще чего-нибудь, отличного от безразличия.       — Ландо?       — Привет, — собственный голос кажется чужим, слишком громким в тишине пустого номера. — Не спишь еще?       — Нет. Что-то случилось? — помимо слов слышно шуршание ткани, может одеяла о простыню.       Что-то случилось. Определенно случилось. Ландо чувствует это всем телом, странной вибрацией в голосе и туманом в голове, но не может нащупать слов. Они рассыпаются, просачиваются мимо, как песок сквозь пальцы. Это раздражает.       — Я просто подумал… — он запинается, уже коря себя за этот звонок. — О нас, о том, как мы… общаемся.       В трубке тишина, даже возня на фоне прекратилась. Оскар молчит ровно так, как умеет, не напряженно, не выжидающе, а просто по-своему, словно готов принять любую паузу и никогда не торопит заполнить ее. И не заполняет сам. Он просто позволяет ей быть. Просто позволяет Ландо быть в его жизни.       — Мне кажется, у нас какая-то странная дружба, Оск, — выговаривает Ландо наконец, слова падают тяжело, одно за другим, и каждое отзывается эхом где-то в груди.       — Странная? — переспрашивает Оскар. В его голосе не слышится ни тревоги, ни защиты, лишь легкое, почти вежливое любопытство. — В каком смысле?       Ландо не находит слов, буквально все возможные пропадают из вокабуляра, оставляя только неловкие междометия. Он пытается ответить на вопрос хотя бы в своей голове.       В каком смысле? В том, что один вечно бежит за вторым? В том, что он готов вывернуть себя наизнанку, лишь бы Оскару было удобно рядом? В том, что Ландо ждет от него хоть какого-то шага, не большого, просто маленького, просто знака, что Оскару не все равно?       Он все еще молчит. Секунды тянутся одна за другой, телефон противно греет ухо, а где-то там, через несколько этажей, Оскар все еще ждет, без напряжения или нетерпения. И от этого спокойствия, Ландо становится только больнее.       — Я не знаю, как описать это, — почти шепотом выдавливает он наконец что-то совершенно невразумительное.       Оскар молчит еще мгновение, будто бы обдумывая чужие переживания, а может и просто уже засыпая. Потом все же его голос звучит в трубке, мягко, почти ласково, но так, как говорят с ребенком, который слишком серьезно относится к неважному.       — Ландо, мне кажется, ты слишком много переживаешь. Все в порядке.       Ты слишком много переживаешь. Ландо застывает с трубкой у уха, это бьет сильнее, чем насмешка или молчание. Все в порядке. Для Оскара — да, в порядке. Для Оскара вообще все в порядке, потому что он ничего не вкладывает, ничего не требует и ничего не теряет. Ему не страшно, не больно, не странно. Ему никак.       И впервые Ландо не находит в себе сил ответить Оскару. Ни извинения за поздний звонок, ни привычного легкого смешка, которым он всегда сглаживал неловкость, ни простого прощания. Он просто молчит, слушая пустоту в трубке, и эта пустота вдруг становится невыносимо громкой. Он нажимает на завершение вызова, впервые закончив разговор самостоятельно.       Ландо сидит на краю постели, сжимая телефон в ладони, чувствуя, как уголок неприятно врезается в ладонь. Тяжелый вздох разрезает номер, он откидывается на подушку, закрывая глаза до ярких пятен под веками.       Мысли текут медленно, горькие и отрезвляющие. Он думает о том, сколько раз он оправдывал это. Сколько раз говорил себе: «Оскар просто такой», «Он интроверт», «Ему трудно проявлять эмоции», «Он показывает заботу по-другому». Это даже смешно, что Ландо выстроил целую систему объяснений, аккуратную и непротиворечивую, чтобы только не смотреть правде в глаза.       Но правда не исчезает от того, что на нее не смотришь, скрывая за предлогами. Она лежит под тонкой тканью отговорок, колючая, как не вынутая заноза, которая пронзает резкой болью, когда на нее натыкаешься раз за разом. Оскар не старается.       Не потому что не может, а потому что не хочет достаточно сильно, или его устраивает просто принимать, при этом не давая в ответ. Потому что Ландо всегда старался за двоих, и этого хватало. Этого было удобно. Зачем напрягаться, если другой сам все сделает?       Ландо смотрит в потолок, замечая небольшую неровность на нем, и ждет. Сам не зная, чего именно. Может быть, озарения? Может быть, готового решения, которое расставило бы все по местам? Может быть, звонка от недоумевающего Оскара, но телефон молчит, экран темный и равнодушный.       Решение не приходит. Ни волшебным образом, ни как-либо иначе. Есть только эта тишина, в номере, в телефоне, в груди. И в этой тишине Ландо впервые позволяет себе не знать, что делать дальше. Это почти освобождающе.       Он не знает, как перестать стараться, ведь он не умеет иначе. Он не знает, как перестать ждать — надежда слишком глубоко вросла в ребра. Он не знает, стоит ли эта дружба того, что он в нее вкладывает, или он просто обнимает падающего с обрыва, надеясь, что тот однажды схватится в ответ. Метафора странная, но почему-то именно она приходила в голову. Он цеплялся за Оскара, надеясь на прикосновение в ответ.       Ответа нет. Нет плана, нет Оскара, нет ясности, нет гордости, хотя в принципе она давно отсутствует. Есть только тишина в номере, вкус горечи на языке и волна усталости после гонки.       Может быть, я слишком сильно стараюсь?       Эта мысль не приносит должного облегчения от ее искренности. Только мерзкий налет жалости к себе, которая заставляет Ландо тащиться в душ и пытаться смыть ее с себя горячим потоком воды.       Тем временем, телефон, так и бесполезно оставленный на кровати, вибрирует два раза. Сообщения из единственного чата, где уведомления включены всегда. Может быть, Оскару не так все равно?