To Heal These Open Wounds/Залечить эти открытые раны

      Се Лянь спас его. И снова Се Лянь ворвался, словно герой, и спас «недостойного Му Цина». Но, несмотря на свое признание, он все равно остался один.       Он почти физически ощущал горечь на языке. Даже сейчас, обрабатывая свои ожоги и продевая иглу сквозь ткань Жое, он чувствовал, как внутри борются гнев, отвращение и обида. Но он мог хотя бы избавить себя от унизительной необходимости спрашивать их, почему. Поэтому он спрашивал себя — спрашивал, как и всегда, ведь больше никто не хотел слушать и никто не собирался отвечать.       Зачем принимать его как друга, зачем спасать его, если на самом деле им нет до него никакого дела?       Какая-то часть его существа понимала, что дело не в этом, что у них просто слишком много других проблем, чтобы возиться еще и с ним. Он знал это, всегда знал. Слишком хорошо. Игла больно кольнула палец, но он едва ли это заметил. Ожоги ныли, стягивая кожу, но он продолжал шить; укол иглы был лишь каплей в море на этой изувеченной плоти. К тому же, Се Лянь сейчас тосковал по своему возлюбленному…       (Му Цин хотел закричать. А по нему кто-нибудь когда-нибудь тосковал? Был ли он вообще нужен кому-то для чего-то, кроме тяжелой работы? Почему все остальные так заслуживали доброты, почему их ценили как людей, как спутников, а не как слуг?)       …а Фэн Синь, вероятно, его утешал. Для Му Цина там не было ни времени, ни места.       (Му Цин попытался вспомнить, когда в последний раз хоть кто-то его утешал, но в памяти всплыло лишь болезненное воспоминание о смерти матери. Перед уходом она пожелала ему оставаться сильным, помогать тем, кто в этом нуждается, а не тем, кто может за это заплатить. Он мог вспомнить лишь, как его слезы падали на ее остывающую кожу, и то осознание, что память о ней, ее дух — это единственное утешение, которое у него когда-либо будет.)       Когда он уже смирился со смертью, в те последние мгновения он успел подумать о том, что она, по крайней мере, могла бы им гордиться. — Му Цин? — мягкий голос, донесшийся от входа в палатку, прервал его мысли. Там стоял Се Лянь: бледный как полотно, с лицом, исчерченным следами от высохших слез, и все еще заметными красными пятнами от плача, — Ох. Тебе не нужно делать это сейчас! Твои раны…       Он фыркнул. — Умоляю. Я лучше сделаю это сейчас, чем потом буду выслушивать жалобы. — …Я бы не стал жаловаться, — Се Лянь сделал шаг вперед, — Я… я ценю то, что ты делаешь… — Се Лянь, тебе что-то нужно? — резко спросил Му Цин.       Ему не нужны были эти банальные фразы или приторная сладость, слетающая с губ Се Ляня. Только не сейчас, когда все вокруг жалели бедного бога из-за потерянной любви, и у них наверняка нашлось бы что сказать, подумай они, что Се Лянь пытается его утешать. — Я хотел узнать, как ты себя чувствуешь, — прошептал тот.       Му Цин выронил иглу. — Что? — Я хотел узнать, как… — Ты никогда раньше этого не делал! К чему эти вопросы сейчас?! — резко бросил Му Цин, вскакивая на ноги. Ткань Жое была крепко зажата между его пальцами, и в голове пронеслась посторонняя мысль, принесшая крупицу облегчения: как же хорошо, что лента еще не обрела разум. — Ничего! Я не имею в виду ничего, кроме того, что говорю… — Се Лянь примирительно поднял руки. — Ну и не утруждай себя! Ты же тоскуешь по своему Кровавому Дождю, так? Может, тебе лучше пойти поговорить с Пэй Мином…       Это было грубо, очень грубо. Но он не умел вести себя иначе.       Се Лянь вдруг схватил его, сжав за плечи. Му Цин напрягся. Вот оно — сейчас Се Лянь сорвется, и, несмотря на его раны, всем будет плевать, если Се Лянь добавит ему новых, всем всегда было плевать…       Но Се Лянь лишь уткнулся лбом в грудь Му Цина. — Пожалуйста, Му Цин, пожалуйста, прекрати, — умоляюще прошептал он, — Я не хочу с тобой ссориться.       Он тяжело сглотнул. Непривычный к чужому теплу, непривычный к такой умоляющей нежности. — Это единственное, что мы умеем, — сказал Му Цин, — Потому что те моменты, когда мы этого не делали, случались только тогда, когда я попросту не мог.       Сквозь тонкую ткань своих ночных одеяний он почувствовал трепетание ресниц Се Ляня, и краска бросилась ему в лицо. За всем этим он совершенно забыл, что был полураздет. — Ч-что ты хочешь этим сказать? — спросил Се Лянь, поднимая голову и встречаясь с Му Цином взглядом, — Му Цин, что ты имеешь в виду? — Это не имеет значения, — он грубо отмахнулся от вопроса, — Идите спать, Ваше Высочество. Я не желаю, чтобы Фэн Синь выносил мне мозг из-за того, что вы не отдохнули.       Он сам едва не поморщился от яда, прозвучавшего в его собственном голосе. Это было неправильно. Се Лянь скорбел. Му Цин мог бы попытаться дать ему поблажку, он должен был попытаться…       Се Лянь отстранился, внимательно наблюдая за Му Цином. Анализируя. Словно он сдирал с Му Цина кожу, выставляя напоказ все то, что другой бог так тщательно скрывал.       На Му Цина еще никогда не смотрели так пристально.       Он ненавидел это. Се Лянь видел слишком много — иначе с чего бы ему смотреть так долго? — Хорошо, — уступил Се Лянь, — Хорошо, но только после того, как ты нанесешь эту мазь.       И он достал из рукава баночку с мазью от ожогов. Очередная подачка. У Се Ляня даже не было лишних денег, о чем он только думает? — Мне это не нуж… — забери ее, забери обратно. И без того тошно, я не позволю снова выставить себя неблагодарным. — Тогда я не уйду.       Решимость в устремленном на него взгляде приводила в бешенство, напоминая о тех днях, когда Му Цина принуждали к покорности, словно жестоко выдрессированную собаку, которая не может даже гавкнуть. Угроза наказания и смерти, превосходящая сила Се Ляня и неспособность Му Цина дать отпор, сказать «нет»…       Се Лянь никогда этого не произносил, никогда прямо не требовал, если не считать того статус-кво, в котором он жил, сам того не ведая. Но привилегии, которые всегда принадлежали Се Ляню, существовали лишь для того, чтобы Му Цин — и такие, как Му Цин, — о них знали. Знали, чего им не дозволено, знали, что делает их низшим сословием. Обо всех этих привилегиях Се Лянь не имел ни малейшего понятия. Ему нужно было лишь пользоваться ими. — Ты не имеешь права, — огрызнулся Му Цин, — Да кем ты себя возомнил… — Твоим другом, насколько мне было известно, — парировал Се Лянь, — Или ты уже взял свои слова назад?       И о, как же Му Цину хотелось причинить ему боль. Как он смеет? Как он смеет? — Не смей… Я сказал, что хочу стать твоим другом. Это не значит, что мы друзья прямо сейчас! Ты еще не…       …Заслужил. Му Цин проглотил последнее слово, не в силах произнести подобное, когда в голове все еще звенели обвинения в предательстве и в том, что он их бросил. Но Се Лянь, казалось, все равно его услышал. — Я еще не что, Му Цин? Не заслужил? — его терпение было на исходе, голос стал тихим и резким от гнева, — И это говоришь ты, из всех нас…       Боль всегда превращалась в гнев — гнев, кипящий до тех пор, пока Му Цину не становилось плевать. Он бы вышвырнул Се Ляня, если бы пришлось, и к черту последствия. — Да, я! Не стой здесь, в моей палатке, и не строй из себя жертву, Се Лянь! Если хочешь жалости, иди к Фэн Синю, но не трать мое время!       Это не только его вина, нет. Он взял на себя ответственность, но не станет брать на себя вину. После всего этого времени… Он больше не будет крайним. — Мне не нужна твоя жалость! — голос Се Ляня возвысился почти до крика, вновь привлекая к себе внимание Му Цина, — Строю из себя жертву? Значит, вот что я делаю? После того, как ты бросил меня… — Ты сам вынудил меня уйти! — закричал Му Цин, — Ты был так зациклен на себе — все, что имело для тебя значение, это твоя гордость, твои родители, твоя чертова неспособность сделать хоть что-то самостоятельно! Все и так на твоей стороне, чего еще ты от меня хочешь?! Хочешь увидеть, как меня поднимают на смех, так, что ли? Хочешь послушать, как люди выкрикивают оскорбления в адрес неблагодарного слуги… — Ты был моим другом! — крикнул в ответ Се Лянь, сжав кулаки от ярости. — Я был твоим рабом! — сорвался на крик Му Цин, и эти слова, зревшие в нем восемьсот лет, наконец вырвались из груди, — Низшим существом для о-о-очень славного наследного принца и его благородного телохранителя! Годным лишь на то, чтобы выполнять вашу грязную работу и ваши приказы!       Он стоял, дрожа, пока Се Лянь в шоке смотрел на него. — Когда я стирал все белье, когда готовил и убирал, когда заботился о твоих родителях, о тебе и о Фэн Сине, и все равно каждый день ходил с вами двумя на тяжелые работы, ты тогда думал о том, каково мне? Когда я сказал тебе, что мне становится слишком тяжело с этим справляться, ты подумал обо мне?       Это был выбор, его выбор. Рожденный и разрываемый между Его Высочеством и своей матерью, своими обязанностями перед ними обоими… своей заботой о них обоих. Почему это стало чем-то должным, чем-то само собой разумеющимся? — Му Цин… — Когда я был твоим слугой, когда прислуживал тебе, пока моя мать лежала больная вдали от меня, приходило ли тебе вообще в голову, каково мне? Или это не имело значения, потому что я выполнял свою работу и поручения так, как тебе нравилось?       Му Цин знает почему, прекрасно знает. Он даже не думает, что Се Лянь это осознавал, при всех тех выводах, к которым успело прийти Его Высочество, но слово «друг» лишено всякого смысла, когда между ними не было даже этого понимания.       Я так хотел, чтобы ты спросил. Хотел, чтобы ты мне поверил. Хотел, чтобы ты меня не отпускал.       Но даже когда слова, которые ему так хочется сказать, отказываются срываться с губ, Му Цин не мог остановиться. Гнев и уязвленность, всегда выступающие на первый план — инстинкт, на который он привык полагаться, — заставляли его выплескивать лишь бушующую в мыслях ярость. Горечь, которая рвалась наружу там, где не смела проявиться боль. Лишь бы быть услышанным.       Он понимал, что не должен этого делать, но подобная сдержанность покинула его в тот самый миг, когда он поклялся больше никогда не быть тем слугой, тем человеком, которым был раньше. Это нисколько его не оправдывало. Но и не помогало ему остановиться в своей неправоте.       Се Ляню было больно, он тосковал по своему возлюбленному…       Му Цин обнаружил, что его голос приобрел мертвенно-холодные нотки еще до того, как он успел подумать, что сказать. — А когда твой ненаглядный Кровавый Дождь ударил меня, тогда тебя это волновало?       (Как в тот день с мешками риса, так давно, когда он умолял дать ему шанс все объяснить. Как в тот день, еще раньше, когда его отец стоял на коленях и умолял, чтобы ему хоть кто-нибудь поверил, что он не совершал государственной измены, в которой его обвиняли.       Никаких доказательств не было. У бедняков никогда не бывает доказательств.) — Тебя хоть немного волновало то, что он, как и ты, как и все остальные, никогда меня не слушал, никогда мне не верил? Все, что вы все умеете, — это игнорировать меня и бить, когда вы чем-то недовольны. Я не… Я не стану этого терпеть, б-больше нет. Я больше не твой слуга!       Се Лянь лишь молча смотрел на него, возможно, ошеломленный, ведь никто и никогда прежде не разговаривал с ним в таком тоне.       Му Цин смотрел в ответ, сам удивляясь тому, что посмел это высказать. Его грудь тяжело вздымалась от прерывистого дыхания. — У-уходи. Я велю отнести тебе Жое, когда закончу.       Не сказав больше ни слова, Се Лянь спрятал мазь обратно в рукав и вышел.

***

— Какая у тебя, блядь, проблема?!       Ему следовало ожидать, что Фэн Синь все узнает. Что за то время, которое Фэн Синь проведет, суетясь и трясясь над Се Лянем, он заметит, что Му Цин к ним не заходит.       Хотя время было выбрано как нельзя лучше: теперь, когда он наконец закончил сшивать Жое, Фэн Синь сможет отнести ее обратно Се Ляню, как верный пес, которым он всегда и был. — Разве ты, блядь, еще недостаточно натворил? Ему и так больно… — Держи, — сказал Му Цин, почти небрежно бросив Жое Фэн Синю, — Раз уж проблема во мне, сам передай ему это…       Лицо Фэн Синя покраснело, а его вечно хмурый взгляд стал еще тяжелее. В шаге от того, чтобы взорваться, в шаге от того, чтобы пустить в ход кулаки. — Ты, блядь, издеваешься?..       Му Цин был не в настроении. В последние несколько дней у него не осталось ни капли терпения, оно было стерто в кровь после его срыва на Се Ляня. А к Фэн Синю он испытывал и того меньше терпимости. — Убирайся. — Что?! — Ты оглох? Пошел вон! — Му Цин… — Фэн Синь тяжело шагнул ближе, и Му Цин обнажил саблю. Впервые он поднял на Фэн Синя оружие, а не кулаки. Фэн Синь замер, — Ах ты, су… — Повторять не буду! — огрызнулся Му Цин, — С меня хватит. — С тебя хватит?! — руки Фэн Синя дернулись, словно он собирался потянуться за луком, но это было бы глупо, когда сабля Му Цина находилась так близко к его горлу, — После всего… Что, блядь, стало с «д-д-друзьями»? — После всего? С друзьями? — холодно рассмеялся Му Цин, — Нет уж, нет. У вас обоих никогда раньше не находилось для меня времени. Достаточно того, что я ясно дал понять свои намерения, но это не значит, что теперь я обязан что-то делать. Мы вернемся к «друзьям», когда я буду готов. — О, — презрительно фыркнул Фэн Синь, — Так ты снова строишь из себя жертву? — Генерал Наньян, — в шатер внезапно вошла Чэнь Вэйцы, заместитель Му Цина, — Прошу прощения за дерзость этой подчиненной, но генерал Сюаньчжэнь попросил вас уйти. Эта подчиненная просит вас уважить просьбу ее генерала.       Фэн Синь проигнорировал ее. — Опять заставляешь мир крутиться вокруг себя. Я так и знал. Неужели все то твое признание было лишь какой-то уловкой… — Генерал Наньян, эта подчиненная просит вас уйти, — резко произнесла Чэнь Вэйцы, и теперь уже ее сабля оказалась прижата к шее Фэн Синя.       Ярость Фэн Синя была почти осязаемой. — Ты… — Эта подчиненная без колебаний будет действовать от имени своего генерала, даже с риском для себя. — Как и мы.       Сун Юи и еще несколько чиновников Му Цина теперь стояли в дверях, держа руки на оружии.       Фэн Синь усмехнулся. — Да плевать. Пошел ты на хер, Му Цин, серьезно.       Он резко развернулся на каблуках. — Хорош же ты друг, раз снова слушаешь других, прежде чем выслушать меня, — выдохнул Му Цин с горькой иронией, — И ты еще удивляешься.       Другой бог замер на какое-то мгновение, а затем, покрепче перехватив Жое, в ярости выскочил из шатра. — Распорядитесь насчет чая, — негромко велела Чэнь Вэйцы, вкладывая саблю в ножны.       Стоящие позади нее чиновники тут же засуетились и ушли, оставив генерала и его заместителя наедине. Как только они скрылись из виду, она потянулась к нему, мягко побуждая его убрать и свой клинок. — Идемте отдыхать, генерал. Я зажгу для вас благовония.       Он тяжело опустился на подушку. — Спасибо, Чэнь Вэйцы, — его голос надломился.       Она опустилась рядом с ним на колени, обхватив одну из его рук своими ладонями. — Простите эту подчиненную за вольность. — Все в порядке.       Внутри было пусто, он чувствовал себя потерянным. Словно здесь находилось лишь его тело, а разум витал где-то далеко. Все эти эмоциональные стычки брали свое, пробивая каждую стену, которую он выстроил вокруг себя, пока не осталось ничего, что могло бы его защитить. — Они все поймут, генерал Сюаньчжэнь, — она прижалась лбом к его руке, — Они увидят вас таким, какой вы есть. Таким, каким вижу вас я и все ваши верующие.       Он вздрогнул от ее прикосновения, глядя сверху вниз на строгую молодую женщину перед собой. Она могла бы и сама стать богиней, если бы только захотела. Столько лет прошло с тех пор, как она была всего лишь маленькой девочкой, прятавшейся от призраков и духов в руинах Сяньлэ. Му Цин успокоил ее, вынес оттуда на руках. Совершил самое базовое проявление человечности: накормил и одел, прежде чем оставить на попечении приличной бездетной пары, вдали от жестокого хозяина, от которого она сбежала, и…       Она осталась рядом с ним. Этого оказалось достаточно. Минимальные усилия, малейшее проявление доброты принесли ему самую преданную последовательницу.       Первую, кто разглядел его и увидел в нем добро. Первую, кто построил храм в его честь, пусть крохотный и неумелый (в нем не было ни росписей, ни статуй, лишь заколка, которую он подарил ей, чтобы собирать волосы, лежащая на маленьком алтаре, кое-как сложенном из камней, с горящими вокруг свечными огарками. И теперь она носила ее в волосах, с тех самых пор, как Му Цин забрал ее на Небеса). — Спасибо, Чэнь Вэйцы, — повторил он, на этот раз уже более осознанно, и мягко заправил прядь ее волос за ухо. — Если бы только остальные видели меня так же, как ты, — пробормотал он.       Видели и верили в его благие намерения и доброту… Но Чэнь Вэйцы была одной из немногих. Возможно, одной из немногих, кто когда-либо сможет.

***

      Он не мог заставить себя держаться в стороне. Как и всегда. Му Цин невольно усмехнулся над самим собой. Даже спустя столько времени, после всех громких слов и напускного высокомерия, он оставался все таким же жалким.       К счастью, его гордость не пострадала, поскольку ему удавалось, нет, он позаботился о том, чтобы действовать незаметно; он оставлял готовую еду, свежие фрукты и нормальную одежду перед дверью храма так, чтобы Се Лянь ни о чем не догадался. Он всегда идеально подгадывал момент, когда другой бог уходил помогать своим сельчанам или обитателям Призрачного города.       (Честно говоря, те потрепанные и пыльные белые одежды, в которых ходил Се Лянь, выглядели почти оскорбительно. Да, Се Лянь смирился с этой скромной жизнью в нужде, но бедность не означала полного наплевательства на свой внешний вид. Кому, как не Му Цину, было это знать. Пальцы его матери порой стирались в кровь из-за того, сколько чужой одежды ей приходилось перешивать и латать, и все ради того, чтобы у людей оставалась хоть капля достоинства и приличия, которых они обычно были лишены. Это был вопрос гордости: осознавать и уважать собственную значимость даже тогда, когда богачи измеряли ценность человека лишь деньгами. Разумеется, Се Лянь был слишком далек от этого, чтобы заботиться о подобных вещах).       Но на этот раз Му Цину не повезло.       Он думал, что у него есть время: Чэнь Вэйцы заверила его, что Се Ляня видели направляющимся в Призрачный город, и, если слухи верны, он пробудет там весь день, разбираясь с каким-то нелепым спором о краже голов. Поэтому, когда Му Цин заметил кучку жмущихся друг к другу детей, чей изможденный и неопрятный вид явно говорил о том, что о них некому позаботиться, он опустился перед ними на корточки без малейших раздумий. Даже издалека он понимал, что видит перед собой. Эта картина была знакома ему так же хорошо, как жизнь в услужении и одиночество. Дети, заметив корзину в его руках, просто ждали, когда он уйдет, чтобы забрать то, что лежало внутри. Это легко читалось в затравленном голодном блеске их глаз, в упрямо искривленных губах.       Но в этом не было нужды.       Он связался со своими заместителями по духовной сети, приказав прислать еще еды, и принялся распаковывать то, что уже принес с собой. — Ну же, подходите, — позвал он, подзывая их к себе рукой, — Вы же не хотите, чтобы все остыло?       Этого оказалось достаточно, чтобы дети бросились к нему, привлеченные горячей едой, которой они, вероятно, не ели уже очень давно, если вообще когда-либо пробовали. Они робко, но жадно обступили его. Несмотря на синяки, видневшиеся на некоторых из них, — скорее всего, следы побоев от равнодушных или жестоких взрослых, которые не желали с ними возиться, — дети были в таком отчаянии, что рискнули нарваться на новую жестокость, лишь бы проверить, действительно ли он их накормит.       «Знай они его, то не стали бы так сомневаться», — размышлял он. Он делился с другими, когда сам едва ли что-то имел, а теперь, когда у него было почти все, мог дать гораздо больше. Единственное, о чем он жалел, так это об отсутствии при себе столовых приборов или какой-либо посуды для еды (к счастью, Се Лянь оказался достаточно предусмотрителен и захватил свои плошки), но, пожалуй, это было не так уж важно. Голоду нет дела до хороших манер.       Му Цин бережно раздавал паровые булочки, все как на подбор одинакового размера, в протянутые к нему руки. Один мальчишка посмелее, на вид не старше четырех лет, прижался к нему, опираясь всем весом на тело Му Цина и покусывая булочку, к явному ужасу девочки постарше. — Диди, не надо… — начала было она, потянувшись, чтобы оттащить малыша. — Все в порядке, — поспешил заверить ее Му Цин, усаживаясь на землю, чтобы ребенок мог удобно устроиться у него на коленях.       Ему была не в новинку подобная тяга к ласке: ни один город, каким бы богатым он ни был, не обходился без сирот. «Детям нужны забота и поддержка», — всегда напоминала ему мать, когда он отмахивался от ее нежности, смущаясь так, как может смущаться только маленький мальчик — втайне получая то, чего ему так хотелось, но боясь, что его засмеют за эти желания.       Заметив его благосклонность, другие малыши тоже пододвинулись ближе, рассаживаясь рядом и прижимаясь к нему в жажде тепла от того, кто не причинит им боли.       Му Цин ласково гладил их по головам, мягко улыбаясь. Детям нужна забота. Он напоминал себе об этом всякий раз, когда очередное задание приводило его в какой-нибудь город или деревню, и всегда старался заглянуть в сиротские приюты с едой и гостинцами, прежде чем вернуться на Небеса.       На него легла тень как раз в тот момент, когда он начал доставать из корзины другие припасы. Не обратив на это внимания, так как узнал шаги и характерный звук прихрамывающей ноги, он принялся раздавать детям ростки сои. — Мой господин, я принес то, что вы просили, — произнес Сун Юи. В его голосе отчетливо слышалась бессовестная ухмылка, он был в восторге от вида своего генерала, буквально облепленного ребятней, хоть и наблюдал подобную сцену уже не раз: в других местах и с другими лицами.       Му Цин лишь вздохнул, достал из корзины драконий фрукт и аккуратно очистил его от кожуры. — Спасибо, Сун Юи, поставь это у двери, пожалуйста. Ах да, не мог бы ты принести еще воды? — Разумеется, мой господин. — Этот гэгэ — господин? — спросил один из малышей, внезапно напрягшись от испуга. — Мгм. А разве это имеет значение? — отозвался Му Цин, деля фрукт между детьми.       Они посмотрели на угощение в своих руках, покосились на опустевшую корзину и переглянулись. — Нет, гэгэ, не имеет, — ответила та самая девочка, — Эта благодарит гэгэ за еду.       Остальные последовали ее примеру и тоже рассыпались в благодарностях, некоторые умудрялись делать это прямо в перерывах между облизыванием пальцев, чем его немало позабавили. Когда он потянулся, чтобы собрать свои вещи, краем глаза он заметил появившиеся рядом ведро с водой и ковш. — А, спасибо, Сун Юи… — он поднял взгляд и посмотрел прямо в глаза Се Ляню. У него резко, почти болезненно перехватило дыхание.       Несмотря на улыбку на лице Се Ляня и ту легкость, с которой он общался с обступившими его детьми, пока те радостно визжали при виде знакомого гэгэ, Му Цин почти физически ощущал напряжение в теле другого бога. Он попытался было подняться на ноги, но его удержала крепкая хватка, такая, от которой он не смог бы освободиться, не применив изрядную силу и не распугав при этом детей.       Сегодня Се Лянь не собирался позволять ему сбежать.       Лишь когда детвора разбежалась, Се Лянь повернулся к нему. — Я отослал твоего подчиненного обратно на Небеса, — просто сказал он, как будто имел на это право, — Я знаю, что у меня нет на это права, но нам нужно поговорить, — продолжил он, поднимая Му Цина на ноги и ведя его к храму, крепко сжимая его предплечье. — Это не… Что ты творишь?! Это неуместно! — запротестовал Му Цин.       Вокруг сновали деревенские жители: они бы все заметили, если бы Му Цин устроил сцену, а он не мог устроить сцену! Они стали бы презирать Се Ляня и перестали бы ходить в его храм… — Давай поговорим, позволь мне выслушать тебя, — взмолился Се Лянь, — Всего несколько минут.       Позволь мне выслушать. Разве не этого он всегда желал? Внимания и терпения, возможности высказаться, не боясь, что ему заткнут рот… Неужели Се Лянь и впрямь готов ему это дать?       В этом был свой риск. Но ему казалось, что ради Се Ляня, пожалуй, он мог бы на него пойти.       Вздохнув, Му Цин позволил увести себя внутрь, почти с тревогой наблюдая за тем, как Се Лянь закрывает за ними дверь.       День выдался хорошим, и в нем не было той злости, что обычно подпитывала его браваду. Но из-за этого он чувствовал себя лишь еще более уязвимым, совсем как тот Му Цин из его юности. Он осторожно набрал в грудь воздух. Он мог пойти на этот риск. — Ты приносил мне продукты, — негромко произнес Се Лянь, проходя на кухню и ставя воду греться на печь, — Я все хотел поблагодарить тебя.       А может, этот риск был чересчур велик. Тревога пульсировала в нем, хлеща изнутри, подобно кнуту, наносящему удар за ударом без передышки. Се Лянь пытался ему прислуживать.       Му Цин запаниковал, хотя внешне это было почти незаметно, и пренебрежительно отмахнулся: — Если это все… — Ты же знаешь, что нет, Му Цин, — и, вопреки опасениям Му Цина, в голосе Се Ляня не было ни капли ярости, лишь мягкая, почти ласковая укоризна, — То, что ты сказал тогда на горе Тайцан…       Сейчас начнется. Оскорбления, обвинения, словесная порка… Выплеснет ли Се Лянь на него кипяток? — лихорадочно пронеслось у него в голове вместе с воспоминаниями о кулаках и рисе, грязи и камнях. — Ты был прав.       Му Цин моргнул. Се Лянь прямо встретил его взгляд, полный вины и раскаяния, которых он совершенно не стыдился. — Что? — хрипло выдавил он. Ему наверняка послышалось.       Се Лянь шагнул ближе. — У меня не было таких намерений, но я действительно был несправедлив к тебе, я пренебрегал тобой. Я унижал тебя, и, возможно, не единожды, пустыми словами и куда более жестокими поступками. — Это не так… Се Лянь… — Му Цин с трудом сглотнул.       Извинения — это последнее, чего он ожидал. Это казалось даже как-то неправильным, в конце концов, Му Цин знал свои собственные недостатки и ошибки лучше, чем кто-либо другой. Он знал, что этот мир — как его собственный, так и мир Се Ляня, какими бы далекими друг от друга они ни были, — не был создан для их идеалов.       И все же это было как бальзам на душу. Он всегда этого хотел и продолжает хотеть до сих пор. Но слова были подобраны неверно. Ощущение того, что его «принижали», было не так правдиво, как глубокое чувство, что на самом деле он ничего не значил, что его ценность всегда зависела от чего-то незримого. То, что окружающие считали привилегией, лишь оставляло у Му Цина гнетущее чувство, что в мире нет ни безопасности, ни надежности. Ни в чем нельзя было быть уверенным. Эти чувства неправильные, извинения — неправильные, и он уже собирается так и сказать, но умолкает, разинув рот на полуслове, когда Се Лянь вдруг опускается на землю. — Ч-что ты делаешь? — прошипел он, — Встань!       Но Се Лянь лишь положил перед собой руки, склонив голову в покаянном поклоне: — Позволишь ли ты мне принести извинения? Позволишь ли научиться заботиться о тебе как о настоящем друге, как я всегда того желал? — П-прекрати кланяться! Се Лянь… — Му Цин прекрасно слышал панику в собственном голосе и не мог скрыть ее, как бы отчаянно ни желал. Он вцепился в руки Се Ляня, безуспешно пытаясь поднять его, — Не кланяйся мне!       Это было неправильно! Сам Му Цин извинялся подобным образом лишь однажды, много веков назад, за кусочек золотой фольги, который привлек его внимание и вызвал всеобщий гнев. Он не стал бы, просто не смог бы сделать это снова. Он больше никогда не хотел чувствовать себя таким ничтожным. Но дело было не только в его нежелании. Се Лянь был наследным принцем, его принцем, а Му Цин… нет. Му Цин едва не запнулся. Они оба были богами. Теперь они были равны по статусу. Но это все равно было недопустимо. Боги так не кланяются друг другу! Он дернул сильнее, но Се Лянь не сдвинулся с места. — Ты дашь мне такое разрешение, Му Цин?       Тот забормотал что-то бестактное и неуклюжее, как никогда прежде. Се Лянь не должен унижаться, только не перед ним. — Д-да, просто встань уже, если только не ждешь, что я тоже тебе поклонюсь!       От одной этой мысли Му Цину стало дурно. Из-за Се Ляня ему казалось, что он должен это сделать.       Когда Се Лянь поднялся, на его губах играла улыбка. — В этом нет необходимости. — Ты сделал это нарочно! — обвиняюще бросил раскрасневшийся и растерянный Му Цин. — Ну да. Мне казалось, это очевидно, — Се Лянь, такой милый Се Лянь, язвил. Причем до странного мило! Му Цин был готов его прикончить. — Ч-чтобы что? Чтобы ты мог… — он даже не мог придумать причину, по которой подобный поступок имел бы хоть какой-то смысл.       Се Лянь вздохнул, вновь демонстрируя свое безграничное терпение: — Если можно поклониться в пояс ради горстки риса, то я, несомненно, могу поклониться и ниже ради чего-то гораздо более ценного. — Б-более ценного? — почти слабо переспросил Му Цин, — Что во всем этом ты находишь настолько ценным, чтобы так позорить себя…       Потому что даже сотни лет отсутствия Се Ляня, даже его вид, столь непохожий на того принца, которого знал Му Цин, не помогли ему почувствовать хоть какое-то удовлетворение от его унижения. Насмешка вертелась на языке, как пустая забава, пока она не обернулась горькой правдой. — Нет ничего постыдного в том, чтобы признать свои ошибки и попросить прощения, — пожал плечами Се Лянь, делая шаг ближе, — И я всегда хотел твоей дружбы; я думал, что она у меня есть, но, узнав, что это не так, я захотел обрести ее по-настоящему. Долгое время я видел лишь те раны, что нанес мне ты, и не замечал тех, что причинил тебе сам. Теперь я их вижу и хочу все исправить, Му Цин, если ты мне позволишь.       Му Цин осторожно вздохнул. Потом еще раз. И еще, но предательская слеза все равно скатилась из глаза, и он резко отвернулся. — Дело было не в чувстве принижения, — упрямо произнес Му Цин сдавленным голосом, — Никакого унижения не было…       И он не мог понять, как закончить это «не было». Какая-то часть его гордости саднила — та часть, которую задевало напоминание о том, что все, что окружающие видели между ним и Его Высочеством, было лишь вопросом долга и его собственных неудач. Все те ошибки, которые он совершил, когда так чертовски сильно старался все сделать правильно. — Что бы я ни заставил тебя почувствовать, — мягко сказал Се Лянь, когда Му Цин замолчал, — Если это причинило тебе боль, я прошу за это прощения. — …а ты бы простил меня за то, что сделал я?       Он не стал уточнять, да и не мог. Недавняя ссора пролегла между ними очередной трещиной, как и слишком многое другое в прошлом.       Се Лянь протянул руку, поймав слезу Му Цина и не задумываясь смахнув ее. От этого жеста румянец на щеках Му Цина вспыхнул лишь ярче, и он едва не разразился возмущениями, если бы Се Лянь не продолжил говорить: — Наверное, мне стоило сделать это еще много лет назад, когда ты извинился в первый раз, — задумчиво произнес он, — Тогда я не был таким понимающим.       Но как кто-то из них мог им быть? Их правота и их ошибки никогда ничего не проясняли, никогда не позволяли им понять друг друга, пока единственным доступным им способом быть рядом не превратилось в сплошное недопонимание. Слово «предательство» звенело в ушах Му Цина, застыв под веками. Слово «неблагодарный» въелось в его кожу. Но Се Лянь был изранен ничуть не меньше, ни в глазах Му Цина, ни в своих собственных, даже если оба они прекрасно знали, что кое-что из этого не было правдой. — Я тоже не был. И сейчас не стал, — предупредил Му Цин. Годы, проведенные порознь, даже когда имя Му Цина обрело вес на Небесах, не сделали его лучше как человека. Они лишь сделали его более недоверчивым и холодным, чем он был в юности, — Я раздражительный и жестокий…       «Мерзкий человек с моральными принципами».       Он знал список своих недостатков, черт, которые люди в нем ненавидели, наизусть. Он носил их как щит. Его старания, какими бы благими ни были намерения, всегда истолковывались превратно; он повторял себе эти обвинения до тех пор, пока ему не стало все равно, слышит ли он их, пока сам не поверил в них. Пока не сроднился с этим образом так сильно, что забыл собственную суть. Боль причиняет страдания лишь до тех пор, пока к ней не привыкнешь. А Му Цин к своей уже давно привык. — И ты только и делал, что помогал мне с тех пор, как я снова вознесся. Ты сам сказал: не считая того инцидента на горе, ты лишь пытался заботиться обо мне, — Се Лянь сделал паузу, — Я судил о тебе неверно, как и ты обо мне, хотя у нас были на то причины. Мы оставили открытые раны на коже друг друга, и пришло время позволить им затянуться.       Затем он добавил, словно спохватившись: — Если ты на это согласен, разумеется.       Му Цин кивнул с комком в горле. Ему казалось, что он вот-вот расплачется — чего он не делал со смерти матери, — и ради чего? — Позволишь мне обнять тебя? — осторожно спросил Се Лянь, — Мы так давно не обнимались.       И Му Цин знал, откуда это взялось. Еще в юности Се Лянь жаждал тактильности, касаясь других почти бесстыдно, если бы не тот факт, что все это были невинные жесты, скрытые за его заразительным энтузиазмом и ликованием. Му Цин тоже был таким — до того, как умер его отец и его забрали прислуживать во дворце, — жадно ища ласки и легко принимая тепло чужих объятий и утешения.       Когда они с Се Лянем в последний раз сближались подобным образом? Во времена их сражений? Он не мог вспомнить ничего более недавнего. Неужели Се Лянь с тех пор и правда не проявлял к нему подобной физической доброты? Впрочем, в этом был смысл: тогда Се Лянь был слишком истощен, слишком зол, чтобы быть добрым почти ко всем, не говоря уже о Му Цине, который вечно был занят, вечно работал и что-то делал, и всегда был слишком нерешителен, чтобы подойти самому, как бы сильно ему этого ни хотелось.       Му Цин снова кивнул — быстро, пока тревога не отговорила его, — поддавшись чувству тоски. Он оказался совершенно не готов к тому, как руки Се Ляня обвили его, почти отчаянно прижимая к себе. — Прости мою бессовестную самоуверенность, но я скучал по тебе, — с придыханием рассмеялся Се Лянь ему в волосы, его голос дрогнул от эмоций, — Я правда очень скучал. А поклонился я еще и для того, чтобы застать тебя врасплох. — Вот засранец, — но в этом не было злости. Вместо этого внутри Му Цина что-то надломилось, его колени едва не подогнулись, когда он уткнулся лицом в изгиб шеи Се Ляня. Он беззвучно зарыдал, опираясь на него и чувствуя такую поддержку, какую не был уверен, что испытывал когда-либо с тех пор, как заболела мать.       Это было приятно. Осознание того, насколько это было приятно, заставило его лишь вцепиться крепче, пока Се Лянь осторожно не опустил их обоих на пол, все еще надежно обнимая Му Цина.       Он знал, что скоро отстранится, максимально незаметно сотрет слезы с лица и, вероятно, какое-то время больше не прикоснется к Се Ляню. Снова возведет свои стены. Но на этот раз он прорубит в них дверь (или, может, окно — двери давали слишком свободный доступ, больше, чем он готов был предоставить прямо сейчас). Оставит лазейку, через которую сможет дать своим друзьям возможность узнать его, а себе — узнать их не только по привычкам и предпочтениям, которые он помнил со времен своей службы.       Но пока он позволил себе принять это. Всего на несколько мгновений он позволит себе эту слабость, потому что не знал, доведется ли ему испытать подобное вновь.       (Была и крошечная надежда, притаившаяся где-то за пределами разума и логики, которые твердили не испытывать судьбу, иначе его характер отпугнет их, как это бывало раньше. Она шептала, что у него может быть все это. Обязательно будет. Нужно лишь протянуть руку и попытаться. На этот раз нельзя убегать.)       Му Цин понимал, что они не решили свои проблемы, даже близко — слишком многое нужно было разобрать и объяснить для одного-единственного разговора, слишком много дурных привычек и убеждений нужно было исправить, — но это было начало. У них могут уйти на это годы, даже столетия. Но время у них было, и они уже сделали этот шаг, наложили первую повязку, зная, что за ней последует еще множество других.       Они исцелят свои открытые раны, раз и навсегда. Вместе.       (Что до Фэн Синя... ну, с ним он поговорит позже. В любом случае, их перепалки редко длились долго.)