Честный человек

Он вернулся в свой родной город после того, как одни мудаки разузнали его сеульский адрес и караулили у дома сутки напролёт. Из-за этих настырных ублюдков пришлось просить своего парня, о существовании которого они, к счастью, не догадывались, зайти в квартиру, чтобы забрать документы и деньги. Из-за этих же настырных ублюдков он бросил своего парня в ту же секунду, как только получил документы. — Ну и сволочь же ты, Бэкхён, — сказал он, усмехнувшись. — Прости, что так вышло, — искренне извинился он. Затем поймал такси и уехал на вокзал, где купил себе билет в своё родное захолустье. Слава богу, зимой билеты были. В поезде его не покидала навязчивая мысль, что кто-то дышит ему в затылок и безотрывно смотрит, но, оглядываясь по сторонам, он не замечал ни за кем из пассажиров странных действий. Совершив быстрый звонок своему другу, моля того о помощи, он решил ненадолго отвлечься и послушать музыку. В итоге уснул. Зато убедился, что нахрен никому не сдался в этом вагоне. На вокзале его преданно ждали, и Бэкхён почти прослезился от такой доброты. — Чондэ-я, — проскулил он, вешаясь другу на шею, — спасибо тебе, дорогой. — Отцепись! Скинув с себя чужие руки, он резко развернулся и зашагал к машине, без слов приказывая следовать за ним. Шаг у Чондэ был размашистый, поэтому приходилось иногда толкаться, чтобы поспевать за ним и не потерять из виду. В машине было тепло, и Бэкхён продрог: за относительно недолгую поездку он успел отвыкнуть от уличного мороза. — Что ты тут забыл, идиот? — спросил Чондэ, выезжая с вокзала. — Чё так грубо? — возмутился Бэкхён в ответ. — По дому соскучился, по тебе в частности, милый. — Жаль, что мы с тобой не разминулись. Я через неделю уезжаю в Сихын, надо родителей проверить. — В смысле? Какой Сихын, Чондэ, милый? Я только приехал, побудь со мной немного. Ты не можешь меня вот так бросить. Чондэ с сомнением во взгляде посмотрел на него через зеркало заднего вида и хмыкнул. Логические доводы его явно не впечатлили. Никто никогда так Бэкхёна не предавал, и именно поэтому он громко вздохнул, чтобы его лучший друг (наверное, уже бывший) сразу всё в этом вздохе прочитал и понял, что прощения ему не будет, если он уедет в свой Сихын. — Хоть завздыхайся. Я уже купил билет. — Я надеюсь, что ты уезжаешь не навсегда и дашь мне пожить в твоей квартире. — Бэкхён был полностью уверен, что Чондэ ни за что не откажет, но вдруг поймал его неуверенный взгляд. — Не понял. Ты что, меня на улице хочешь оставить? — Дело не в этом, просто, знаешь… — он замялся, подыскивая слова. — Я в своей квартире живу не один. — Ах ты гад, ты изменил мне? — высовываясь на переднее сиденье, прикрикнул Бэкхён, но Чондэ отодвинулся. — Не мешай мне, я за рулём. И перестань говорить так, будто мы с тобой встречались, а то мне не по себе. — Слышь, дорогой, мы три года с тобой трахались, что это, по-твоему, было? — Мы не трахались, — по-лисьи хитро улыбнулся он. Бэкхён всплеснул руками, откидываясь назад. — И куда прикажешь мне деваться? — Первое время можешь пожить у меня, пока я ищу тебе съёмное жильё. — У меня денег нет, Чондэ, знал бы ты, как быстро мне пришлось уезжать. Посмотри, как я одет. Я в этой куртке зиму не переживу. — Я отдам тебе твою старую куртку. — Ну ты и мудак. Дай я выйду. — И куда ты пойдёшь? — резонно спросил Чондэ, по обыкновению своему улыбаясь, чем раздражал до скрежета зубов. — Пойду замёрзну нахуй, — недовольно пробубнил Бэкхён себе под нос и снова поймал взгляд друга в зеркале заднего вида. — Что? — чеканя каждую букву, грубо спросил он. — Ты же понимаешь, что возмущения с твоей стороны неуместны? Тебя не было несколько лет, я что, должен был, как Хатико, ждать тебя? — Мог бы и подождать. Я служил общему благу. — Напомню, что деньги, на которые ты уехал в Сеул, снял там квартиру и жил первое время, были моими. — Ещё и долгами мне в лицо тычешь, — вздохнул он, закатив глаза, и отвернулся к окну. — Скажи честно: ты приехал, потому что там во что-то вляпался, да? — спросил Чондэ вполне серьёзно, и либо он умеет видеть прошлое, либо Бэкхёна прочесть проще детской книжки. — Не то чтобы я специально, просто так получилось, — неопределённо ответил он. — И сколько задолжал? — Почему ты такого мнения обо мне? Чондэ горько усмехнулся. Остановившись на светофоре, он повернулся назад, чтобы встретиться взглядом со своим другом. — Потому что ты всегда всем должен, — справедливо заметил он и отвернулся. Бэкхён только измученно вздохнул. Без ножа резать Чондэ умел мастерски. Должно быть, мысленно галочки рядом с какими-то пунктами Чондэ себе поставил, потому что остаток пути они ехали молча и так же молча зашли в квартиру. — Не шуми, — прошептал Чондэ, — жена спит. — Жена? — неверяще переспросил Бэкхён и прикусил язык, когда понял, что это было слишком громко. — С каких пор у тебя есть жена? — С прошлого года, — ответил он и прошёл в квартиру, не желая выслушивать претензии. Обувь в прихожей стояла аккуратно, одежда — бережно повешена на плечики, стоящий на тумбе диффузор пах сакурой. Квартира в принципе выглядела светло и просторно. Бэкхён прошёл на кухню. Чондэ стоял у плиты, ставя кастрюлю с водой закипать. В раковине покоилась гора немытой посуды. — Ты, типа, ждёшь, когда она проснётся? — не мог не заметить Бэкхён. — Ты, типа, мне позвонил, — ответил Чондэ, не отвлекаясь от готовки. — Ты же хочешь есть? — Ужасно. — Я приготовлю. Будем ждать, пока моя жена проснётся: у неё должны быть знакомые, сдающие квартиры. — Я же говорил тебе, что у меня нет денег. — Я дам в долг. С работой… — Всё дам, только съеби поскорее, — передразнил Бэкхён нарочито противным голосом. — Ну и мудак же ты. — Не говори мне, что ты надеялся вернуться спустя несколько лет и жить как прежде. — Я всё про нас расскажу твоей жене. — Она знает. Бэкхён устало вздохнул и запрокинул голову, больно ударившись о стену. Честно, он сам не понимал, на что рассчитывал, приезжая в родной город ни с того ни с сего. Он даже не мог посчитать, сколько лет прошло с момента расставания с Чондэ, поэтому возмущения по поводу семьи явно были неуместны. На стол поставили кастрюльку и вручили палочки. Бэкхён безразлично их принял, легко кивнув в знак благодарности, и какое-то время сверлил лапшу взглядом, бессознательно постукивая указательным пальцем по столу. — А чего она у тебя днём спит? — вдруг спросил Бэкхён, не отводя взгляда от лапши. Несколько секунд Чондэ осмысливал вопрос, а потом ответил как ни в чём не бывало: — Она беременна. Бэкхён выпустил измученный стон и снова ударился головой о стену. — Ты меня без ножа режешь. И когда ты только всё успеваешь? — Скажи честно: ты не можешь вспомнить, сколько лет тебя не было? Бэкхён не хотел соглашаться с этим, поэтому просто начал есть, при этом прекрасно осознавая, что Чондэ всё понял, но, к счастью, промолчал. Если бы он ещё хоть слово сказал, Бэкхён, возможно, завязал бы с ним драку. Вообще-то он думал, что с момента его отъезда прошло около трёх лет, но судя по происходящему, не менее шести. Чондэ, бывало, принимал поспешные решения, но, когда дело касалось отношений, он был предельно серьёзен, и трёх лет для брака и детей ему явно было недостаточно. Бэкхён конкретно проебался — в тот момент это было ясно как никогда.

***

Вечером, когда они втроём сели за стол, жена Чондэ сказала, что мама её подруги сдаёт небольшой дом, и Бэкхён учтиво заметил, что у него всё ещё не было денег. Чондэ любезно сунул ему бумажку с адресом кафе, владелицей которого являлась сестра его друга. Вот так аккуратно и почти безболезненно Бэкхёна выкинули в мир жить эту жизнь. Дом, который ему посоветовали, оказался совсем крохотным: тесная кухня, спальня, ванная, туалет и подвал, который, честно говоря, ему даром не сдался. — Я много не возьму, — говорила хозяйка. — Это вообще дом моего сына, но сейчас он уехал на какое-то время и сказал сдавать, чтобы не пропадало добро. Он вернётся где-то через полгода, поэтому тогда придётся съехать, извините. — Ничего страшного, — радушно ответил Бэкхён, но про себя подумал, что всё равно уедет отсюда как можно скорее. Чондэ говорил, что может оплатить два-три месяца аренды, поэтому в планах было заработать как можно больше за это время и съебать далеко-далеко, чтобы и долг не возвращать, и насолить тому, кто посмел его кинуть. Работать же ему предложили официантом, и, хотя он больше всего ненавидел работать с людьми, он согласился, потому что выбирать было не из чего. Владелица кафе была забавной девушкой, которая всегда приходила на работу с улыбкой на лице, и Бэкхён завидовал ей чёрной завистью, натянуто улыбаясь в ответ. Иногда в кафе захаживал её брат — друг Чондэ — с такой же вечной улыбкой. Чаще всего он садился за дальний столик, заказывал себе кофе и какой-нибудь десерт, а потом принимался долго и усиленно печатать что-то в телефоне, бывая при этом необычайно серьёзным. Бэкхён наблюдал за ним несколько дней, а потом решил заговорить. — Вы же друг Чондэ, да? — Он решил начать разговор с общей темы. — Можно и так сказать, — хохотнул он, отрываясь от телефона. — Вы тоже? «Аптека на перекрёстке в девять. На перекрёстке, понял?», — гласило сообщение, которое Бэкхён успел прочитать, прежде чем телефон заблокировали. — Да, я хотел поблагодарить вас, что приняли меня на работу. — Благодари мою сестру. Я лишь замолвил за тебя словечко, — он подмигнул, улыбаясь. — Вот за это и спасибо. — Да не за что. Чондэ сказал, что тебе сейчас прям очень плохо, но я рад, что у тебя всё налаживается. По крайней мере, я надеюсь, что так и есть. — Так и есть, спасибо. Бэкхён продолжал время от времени поглядывать в чужой телефон, но, судя по всему, это расценили неверно, потому что вдруг ему сказали: — Меня Ким Чонин зовут. Ты хочешь мой номер попросить или что? — Что? — не понял он, но потом смутился, когда пришло осознание. — Нет, вовсе нет. Извините. «Мудак», — пробубнил он себе под нос, возвращаясь к работе. Чонин, конечно, парень симпатичный, но это последнее, что волновало Бэкхёна в тот момент. Аптек на перекрёстках в этом городе всего три, но только одна из них частенько упоминалась в узких кругах, поэтому, недолго думая, он пошёл по знакомому маршруту. Каково же было его удивление, когда после пары нажатий на звонок ему открыл его давний знакомый. — Ким Минсок, ты что тут… — начал он, но от шока не смог договорить. — Нет, ты что тут… — Минсок сделал неопределённый жест рукой, пытаясь развить свою мысль, но в итоге быстро сдался и решил поднять тему, на которую, как говорится, многие писатели размышляли. — Ты опять за старое? — Столько лет не виделись, и ты решаешь первым делом спросить это? — возмутился Бэкхён. — Просто очень странно, что ты вернулся спустя шесть лет. Я думал, раз ты Чондэ на бабки кинул, то сюда больше не ногой. — Схера ли я его кинул? Минсок улыбнулся, но во взгляде вдоль и поперёк читалось: «Бён Бэкхён, взять в долг и перестать выходить на связь — значит кинуть». Ладно, возможно, в чём-то он был прав. — И всё-таки, зачем ты пришёл? — спросил Минсок, впуская приятеля внутрь. — Голова болит, лекарства продай мне, — усмехнулся Бэкхён в ответ, проходя вдоль прилавков, но у Минсока, который подобные шутки не по разу за ночь слышит, самого голова болела. — Ну, иди, придурок. Рано или поздно аукнется это тебе, — скептически заметил он, провожая друга взглядом. Бэкхён предпочитал игнорировать нравоучения Минсока и, открыв дверь в подвал, вдохнул сырой воздух. В старенькой аптеке ночью начиналась новая жизнь. Руки Бэкхёна начали дрожать от внезапного прилива адреналина, стоило услышать музыку и голоса людей, странная улыбка засияла на лице, когда яркий свет ударил в глаза. Люди, сидящие за столом, почти одновременно обернулись — и тогда откуда-то с левого края донёсся спокойный голос: — Бэкхён? Инстинктивно он повернулся, услышав своё имя, а потом ещё долго не мог поверить своим глазам. — Кёнсу? — неверяще переспросил он, но, подойдя ближе, убедился в своих догадках. — Кёнсу! Это правда ты! — Нет, это правда ты, — не меняя выражения лица, поправил он. — Зачем вернулся, придурок? Я думал, раз ты Чондэ кинул… — Всё, закрыли тему, — перебил Бэкхён, присаживаясь рядом. Оглядев всех сидящих за столом, он уверенно сказал: — На меня тоже раздайте. Карточные игры — его слабость. Играть Бэкхён начал ещё в университете, когда один мудак умудрился взять его на слабо. Именно тогда он почувствовал, каково это — побеждать. До того момента Бэкхён не считал себя азартным, но, когда выяснилось, что играть в карты у него получается неплохо, его уже было не остановить. Он выигрывал, затем проигрывал, опускался на самое дно, приползая к Чондэ и на коленях умоляя его дать в долг. А потом он срывал куш, играл снова и удваивал сумму, но радость от победы быстро проходила — тогда он ставил на кон всё, только чтобы вновь проиграть, удвоить сумму своего проигрыша и снова прийти к Чондэ за деньгами. Если крепко задуматься и сделать необходимые расчёты, можно сказать, что все свои деньги Бэкхён проиграл лет пять назад, а те, что есть у него сейчас, — деньги Чондэ, передающиеся из рук в руки. Своих долгов Бэкхён стыдился ровно до того момента, пока не выигрывал сумму больше проигранной, — тогда весь стыд как рукой снимало, а сияние короны на голове слепило даже его самого. Так и получилось, что его жизнь превратилась в цикл побед и поражений, и, хотя Кёнсу неоднократно говорил ему прекратить, просто бросить и забыть было невозможно. Дело ведь не в том, что Бэкхён любил карты — он мог бы с такой же страстью играть и в го, — дело в ощущениях. Бэкхён не воспринимал свою жизнь без трясущихся от возбуждения рук, без дрожащих сухих губ, без странной тяжести внизу живота, которая усиливалась всякий раз, когда он смотрел на свой набор карт. Не будь всего этого, Бэкхён бы не играл, и он не раз это объяснял, но Кёнсу никогда его не понимал. — Послушай, Кёнсу, — Бэкхён повернулся к другу, с подозрением глядя на него, — а ты что тут делаешь? Ты же всегда говорил мне завязать, а сам… — Совсем дурак? — прервал он, не дав договорить. — Я тут жду кое-кого. Это оправдание показалось Бэкхёну ещё глупее, чем собственные подозрения, и он надеялся, что взгляд у него был такой же читаемый, как у Минсока. — Кого это? — с противной ухмылкой на губах спросил он, и Кёнсу закатил глаза. — Ладно, не отвечай, мне неинтересно. Ему было пиздец как интересно, но он решил сосредоточиться на игре. Больше всего он ненавидел, когда приходилось на что-то отвлекаться, поэтому решил позже расспросить своего друга обо всём, что произошло в городе за время его отсутствия, но Кёнсу то ли не был рад приезду Бэкхёна, то ли просто встал не с той ноги. Они познакомились в университете: учились в одной группе и вдруг ни с того ни с сего разговорились. Вообще, Кёнсу — лапочка, просто иногда у него выдавались плохие дни, и тогда он мог поругать Бэкхёна за его беспечность, но серьёзных ссор у них не было. Именно Кёнсу познакомил его с Чондэ, и именно он больше всех поддерживал их отношения, которых, по правде, не было. Кёнсу терпеть не мог в Бэкхёне всего две вещи, о которых открыто заявлял: лудоманию, которую Бэкхён даже не собирался лечить, и его парней, которых, как говорил Кёнсу, тот находил на отшибе мира, где собирались все сирые и убогие. Парней Бэкхёна от больных в психушке отличало только то, что они были на свободе. Это и пугало, потому что индивиды, на которых он западал, стали бы идеальными подопытными для любопытного психиатра или для профайлера, который только и ждёт своего маньяка, чтоб поковыряться в его мозгах. Бэкхён словно мог выследить их по запаху, потому что с завидной частотой менял своих парней, как перчатки, и все они были схожи в своём безумии и своей непредсказуемости. Несколько раз Кёнсу засыпал с мыслью, что на следующий день Бэкхён не придёт в университет, не напишет сообщение, не позвонит, поэтому, когда появился Чондэ, он вздохнул с облегчением. Чондэ был мил и обходителен, умел шутить и делать комплименты, его родители — обеспеченные люди, поэтому он был из тех, кто часто дарил подарки. Бэкхён сказал про него то, что Кёнсу хотел слышать меньше всего: «Нахуй он мне нужен?» Несмотря на это, после пары свиданий он перестал материть Чондэ. Пускай факт отношений он отрицал, но зато стал появляться на занятиях каждый день, перестал общаться с отбитыми парнями и заниматься всякой ерундой ради них. А когда Бэкхён уехал и перестал выходить на связь, Кёнсу чуть с ума не сошёл. Возможно, он слишком уж сильно переживает за своего друга, потому что его самого, судя по всему, всё устраивало. Пропасть на шесть лет, а потом как ни в чём не бывало вернуться и делать вид, что ничего не происходило, было в его духе. — Привет, — раздалось над ухом, выдёргивая из раздумий. — Привет, — сухо отреагировал Кёнсу. После отъезда Бэкхёна он остался один, поэтому был рад, когда кто-то вроде Чонина заговорил с ним, потому что он был из тех немногих людей, у которых почти всегда хорошее настроение, — именно такой человек нужен был ему в то трудное время. Но Чонин идеальным не был, и больше всего Кёнсу ненавидел в нём то же самое, что и в Бэкхёне — лудоманию. Иногда ему казалось, что судьба специально его сводит с такими людьми, чтобы он помог им, но проблема была в том, что эти двое абсолютно не слышали его. Кивали, поддакивали, соглашались, но тем же вечером снова проигрывали все деньги, поэтому в конце концов он решил просто смириться. — Прости, что так долго, — извинился Чонин, садясь рядом с Кёнсу. — Всё нормально. Играй уже и пойдём. Кёнсу ненавидел такие места и их контингент, но почему-то продолжал терпеть. Сначала терпел Бэкхёна, потом начал терпеть Чонина, теперь, видимо, придётся терпеть их обоих. Хотя, в отличие от Бэкхёна, Чонин знал свой предел и крупно никогда не проигрывался. По крайней мере, Кёнсу не помнил ни одного раза, чтобы Чонин приползал к нему на коленях, караулил у квартиры и капал на мозги просьбами дать денег до следующего месяца. Пару раз он занимал и, как ни странно, возвращал. Наверное, Чонин был послан ему Господом в качестве извинений за Бэкхёна. — Разъебал! — радостно вскрикнул Бэкхён, сгребая фишки к себе, а потом, повернувшись к другу, хвастливо сказал: — Ты это видел, Кёнсу-я? — Видел. Теперь… — Эй, ты! Это же ты! — Чонин влез в разговор, обращаясь к Бэкхёну, как к давнему знакомому. — Ким Чонин! — так же радостно ответил он, но, с подозрением взглянув на Кёнсу, мрачно спросил: — Ты его ждал, что ли? — И что с того? — ответил он невозмутимо. — С какого момента вы вообще знакомы… — Не так давно. Я работаю в кафе его сестры. Банальный ответ удивил Кёнсу настолько, что он повернулся к Чонину, требуя подтверждений, и убедился только тогда, когда тот кивнул. — В какой момент ты решил начать работать? — всё ещё не веря, спросил Кёнсу. — Я не хотел. Чондэ поставил меня перед фактом, а мне как-то не очень хочется ругаться с тем, кому я должен. За свои тридцать с лишним лет Бэкхён никогда не работал и знать не знал, что значит вставать в семь утра и трудиться по десять часов в сутки, — наверное, потому, что в его жизни всегда находился тот, кто платил за него. Сначала это был его отец, который всегда хотел дочку, но рождению сына тоже обрадовался и обращался с ним, как с принцем. После смерти отца Бэкхён сам находил тех, кто платил бы за него. Кёнсу отчасти восхищался умением своего друга, который мог заставить законченных алкоголиков и наркоманов, готовых ради бутылки и дозы мать родную продать, отдавать ему последние деньги, влезать в долги, только чтобы он мог покупать кофе каждое утро и проигрывать всё каждый вечер. — Давно надо было так сделать, — коротко прокомментировал Кёнсу. — Давно он меня любил, а теперь женился, — обиженно подметил Бэкхён. — Я чувствую себя преданным. — Ты шесть лет не выходил на связь. Мы уже тебя похоронили, ты о чём вообще. — Кёнсу-я, — непривычно серьёзно обратился он, — я неубиваемый, забыл? Кёнсу усмехнулся этой напускной важности. — Точно. Ты же как таракан: тебя потравишь, но ты вернёшься снова. Живучая тварь. — Сочту за комплимент. К концу игры у Бэкхёна осталась примерно треть изначально выигранной суммы, но едва ли его это волновало. Он радовался уже тому, что уходил без долгов и под кайфом. Должно быть, Минсок сжалился и повёз его до дома, иначе невозможно было объяснить, как он там оказался, потому что Кёнсу ушёл с Чонином немного раньше, пускай и очень волновался, что Бэкхён напьётся или накурится какой-то дрянью. В итоге он правда чем-то накурился, но в то же время каким-то образом смог добраться до дома. Впрочем, после такого насыщенного на события дня ему было абсолютно всё равно, как и когда он оказался дома, — стоило ему оказаться в безопасности, как мозг отключился прямо в прихожей. Сквозь сон Бэкхён услышал надоедливый звонок телефона. С трудом нашарив его у себя в кармане, он взял трубку. — Алло? — промямлил он сонно. — Ты дома? — Да. — У Бэкхёна не было никаких сил, чтобы разомкнуть глаза и посмотреть, кто звонил, но он мог сказать наверняка, что этот голос принадлежал не Кёнсу, а значит, скорее всего, это был Минсок. — Спасибо, что довёз, Минсок. Ответа не последовало — вероятно, у Бэкхёна сел телефон.

***

Проснулся Бэкхён днём, когда солнце наиболее настойчиво било по глазам, проникая сквозь окно. Первым делом он начал искать телефон и чуть не упал с дивана, шаря рукой по полу, — только тогда он понял, что лежал не в прихожей. Не сумев найти телефон на ощупь, Бэкхён с трудом заставил себя открыть один глаз. Дотянувшись до кофейного столика, он особо ни на что не надеялся, однако телефон не только включился, но и оказался почти полностью заряжен. На экране высвечивалось десять пропущенных звонков: один от Чонина, семь от его сестры и два от Чондэ. Наверное, это значило, что Бэкхён возвращается к беззаботным безработным временам. На столике стоял стакан воды, в доме витал лёгкий сладкий запах — и это так насторожило, что Бэкхён решил собраться с духом и встать с кровати, несмотря на то что тело ломило. Голова закружилась, стоило ему сесть; дрожащей рукой он потянулся к стакану с водой, сделал пару глотков, с трудом проглатывая воду, но зато ему полегчало. На кухне его ждали панкейки, и, если бы Бэкхён умел готовить, он подумал бы, что стоит перестать употреблять всякую дрянь, раз воспоминаний о приготовлении завтрака не осталось. Проблема была только в том, что готовить ему приходилось нечасто, практически никогда, поэтому сначала он удивился. Поглазев на панкейки, он глубоко вздохнул и пошёл мыться — и только тогда, когда он полностью пришёл в себя, его как током прошибло осознание: кто-то приходил к нему и ушёл совсем недавно, раз панкейки были тёплыми. Как только Бэкхён это понял, он как можно быстрее позвонил Чондэ. — Ты на работе? — он перешёл к делу без лишних предисловий. — Да, — ответил Чондэ, не понимая, что происходит. — А ты почему не вышел? Мне позвонили из кафе, нажаловались на тебя, как будто б я твой папа. — Извини, — сказал он и повесил трубку. Следующим делом набрал хозяйку, но та уверяла его, что ключи были только у неё и Бэкхёна, поэтому никто не мог зайти в дом. В конце концов пришлось закрыть эту тему. По ощущениям это было схоже с тем, как объяснять врачу в психлечебнице, что ты не сумасшедший: попробовать можно, и тебя даже выслушают, но едва ли поверят. Выбросив панкейки, он решил позавтракать яичницей.

***

Само собой, из дома в тот день Бэкхён не высовывался. Позвонив в кафе, он узнал, что пока не уволен и может выйти на работу завтра, но был почти полностью уверен, что это Чонин замолвил за него словечко — по просьбе либо Чондэ, либо Кёнсу. Нельзя сказать, что Бэкхён был чрезвычайно этому рад, но показывать своё недовольство было бы неуместно — с его стороны уж точно. Тот день, как и почти все свои тридцать лет, он потратил зря: отдохнул, хотя не успел ещё устать, заказал еду, посмотрел телевизор — и вот, день уже подходил к концу. Время — без семи минут полночь. Раздался телефонный звонок. Неохотно Бэкхён взял трубку. — Алло, — лениво протянул он. — Как ты? — спросили его, и он замолк. Простой вопрос заставил его мозг отключиться на некоторое время. Что-то пошло не так, и Бэкхён не мог понять что, пока в его голову не пришло осознание, что голос звонящего был незнаком. Только тогда он решил посмотреть, кто звонил в такой поздний час, но вместо номера на экране высвечивалась надпись: «Неизвестный номер». — Вы ошиблись номером, — стараясь скрыть дрожь в голосе, ответил Бэкхён. Если это был какой-то сеульский мудак, то лучше положить трубку как можно скорее и бежать сверкая пятками. — Не может быть. Я твой голос узнаю из тысячи. Бэкхён прервал разговор, сбросив вызов. Всепоглощающий страх охватил всё тело, по спине пробежался холодок — это было впервые, когда Бэкхён так боялся. Если кто-то из тех, кому он задолжал, найдёт его здесь, то под горячую руку могут попасть и его друзья, которых меньше всего хотелось втягивать в свои проблемы, хотя, возможно, Чондэ и Кёнсу он боялся больше, чем каких-то отморозков. Страх накатил новой волной, когда снова раздался звонок. Недолго думая, он сбросил, но спустя полминуты снова позвонили — тогда Бэкхён набрался смелости спросить прямо: — Кто это? — Ты под кайфом? От панибратства незнакомца Бэкхён потерял дар речи. Не понимая, как реагировать, он продолжал молчать. — Я хочу тебя увидеть. Твоё лицо такое милое, когда ты под чем-то. Бэкхён открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Он не понимал, почему продолжал слушать и почему не клал трубку. — Ты же вспомнил моё имя, верно? Тогда к Бэкхёну пришло осознание, что его мозг сразу всё понял, но не спешил сообщать об этом. Телефон был отброшен в сторону так резко, что Бэкхён сам испугался своей импульсивности. Уж лучше бы его нашли ростовщики. Он спешно набрал номер Кёнсу, попутно одеваясь. В такое позднее время было удивительно, что тот взял трубку. — Алло, — сонно, едва слышно проговорил он. — Пак Чанёль в городе? — тараторя, спросил Бэкхён, пока ходил по дому в поисках ключей. Кёнсу такой вопрос явно поверг в ступор, потому что молчал он довольно долго. — Что? — решил он в итоге переспросить. — Я спрашиваю тебя: Пак Чанёль в городе? — голос слегка дрогнул, но Бэкхён старательно пытался успокоиться. — Откуда мне знать? Я могу поспрашивать, конечно, но только завтра. Зачем тебе эта информация сейчас? — Можно я сегодня у тебя переночую? — спросил он, когда уже стоял на улице и закрывал дверь. — Я всё расскажу, обещаю. — Ну, приходи, что ли. — Я скоро. Стоило Бэкхёну убрать телефон в карман, как его схватили за руку. Меньше всего он хотел оборачиваться, поэтому попытался вырваться, но сделать это не удалось. — Посмотри на меня, — приказал голос позади. Бэкхён зажмурился, будто это могло помочь ему спрятаться, и резко обернулся, не желая растягивать встречу со своим ночным кошмаром. — Наконец-то мы встретились, Бён Бэкхён, — самодовольная усмешка была слышна в голосе, и Бэкхён прикусил губу. Он надеялся, что эта встреча никогда не произойдёт, но в его жизни часто случалось, что судьба плевала ему в лицо. — Я буду кричать, — предупредил Бэкхён о том, чего не собирался делать: это в любом случае бесполезно, его не услышат. — Кричи. Ты же знаешь, что в этом городе всем на тебя всё равно. — Обидно, но это правда. Врагов у Бэкхёна было в разы больше, чем друзей. — Открывай, — приказали ему. У Бэкхёна тряслись руки, хотя меньше всего он хотел показывать своё волнение. Худшее, что можно было бы сделать в присутствии этого человека, — обнажить свою слабость. Но сегодня он был терпелив; ждал, пока Бэкхён найдёт нужный ключ, пока вставит в замочную скважину и повернёт трясущимися потными руками, чтобы потом, грубо схватив за волосы, затащить в дом и толкнуть на пол, вкладывая в это действие всю свою ярость, копившуюся годами. Закрыв за собой дверь, он оглядел Бэкхёна и, кивнув в сторону выпавшего из кармана телефона, сказал: — Сейчас ты позвонишь своему дружку и скажешь, что не придёшь. Бэкхён знал, что спор ничем хорошим не обернётся, поэтому послушно набрал номер и, стараясь подавить дрожь в голосе, сказал Кёнсу, чтобы не ждал его. Пришлось немного попрактиковаться во лжи в попытках доказать, что всё хорошо, и в конце концов Кёнсу положил трубку. — Хороший мальчик. А завтра мы с тобой обрадуем звонком нашего любимого друга Чондэ и новообретённого парня Чонина. — Он не мой парень, — дрогнувшим голосом сказал Бэкхён, но от него отмахнулись. — Разберёмся. У нас с тобой будет ещё куча времени — наговоримся. Итак, Бён Бэкхён, — он присел, чтобы посмотреть ему в глаза, — кто бы мог подумать, что спустя столько времени мы снова встретимся? Я подумал, ты сбежал окончательно. У Бэкхёна не осталось сил даже на уставший вздох. — Что тебе надо, Чанёль? — голос его был на удивление спокоен. Встретившись глазами со своим бывшим, он понял, что, скорее всего, его дни сочтены. Чанёль ни за что не отпустит просто так. Они познакомились, когда Чанёль ещё учился в университете. Бэкхён же в то время уже висел на шее у Чондэ и других парней, которые, очаровываясь им, шли тратить свои последние деньги — Чанёль в то время ни за что бы не подумал, что способен стать таким же. Никто никогда не очаровывал его так сильно, как Бэкхён, который, ко всему прочему, был ещё и старше на шесть лет. Бэкхён же в свою очередь ни за что бы не подумал, что начнёт встречаться с кем-то настолько младше него. — Просто хочу поговорить, — пугающе холодно сказал Чанёль. — Скажи: почему ты вдруг сбежал и так же внезапно вернулся? — Я не сбегал. Бэкхён боялся Чанёля до ужаса; в его присутствии он всегда был начеку, потому что знал: стоит только отвлечься — сразу последует удар, а Чанёль был из тех, кто умело резал без ножа. Он давал Бэкхёну всё, не скупясь ни на что, тратя и свои, и родительские деньги, но при этом был до ужасного ревнив, мог ударить из-за любой неоднозначной мелочи. И часто бил по лицу. Извиняясь, он говорил, что это случайность, происходящая, однако, с завидным постоянством, так что, скорее, это было намерение, мастерски прикрываемое эмоциями и волей случая. Для Бэкхёна не было ничего дороже его лица — и Чанёль знал это. Все, кто хоть когда-то имел дело с Бён Бэкхёном, знали это. Потому что для Бэкхёна его красота неоспорима и незаменима. Потому что без особых талантов иначе он ничего не добьётся. Потому что он не верит, что его возможно полюбить не за красоту. Потому что он — пустышка, и Чанёль это знал. — Ты мне врёшь? — выдержав небольшую паузу, спросил Чанёль, смотря Бэкхёну прямо в глаза. — С чего ты взял? Бэкхён не понимал своих чувств к этому человеку, а потому ненавидел всё, что было с ним связано, но при этом всегда впускал его в свою жизнь, стоило тому замелькать на горизонте. Чанёль прищурился, будто у Бэкхёна правда на лице была написана мелким шрифтом, но вскоре выпрямился и повернулся к двери, чтобы закрыть её на засов. Улыбка, вызванная больным наслаждением от осознания своего превосходства, появилась на его лице, но быстро пропала, стоило вспомнить, сколько лет прошло с их последней встречи. — Я знаю, что ты был в Сеуле всё это время, — начал он издалека и, поймав испуганный взгляд, решил ответить на незаданный вопрос: — Чондэ сказал так, когда я пришёл к нему справиться о тебе. Он же не соврал мне? — Нет. — Тем лучше для него. Я не буду спрашивать, чем ты там занимался — и так понятно, что кутил. Я спрошу только: с кем? Лучше тебе сказать правду. Бэкхён замялся, сомневаясь, что правда сыграет ему на руку, но ни Чанёль, ни любой другой человек, сколь бы высокого мнения о людях тот ни был, ни за что не поверил бы, что шесть лет Бэкхён ни с кем не спал. Поэтому сквозь зубы он сказал: — Много с кем. — Само собой, — Чанёль издевательски усмехнулся. — Но всё же я хочу узнать, со сколькими людьми ты мне изменил. Бэкхён потупил взгляд, ощущая на себе полный садистского удовольствия взгляд. Чанёль снова пытался его унизить, и, признаться честно, у него это получилось, как и всегда. Со сколькими людьми Бэкхён переспал за последние шесть лет, сосчитать было невозможно хотя бы потому, что у большинства он не знал имён. — Не можешь сосчитать? На вкрадчивый тон Бэкхён только пожал плечами. Он вздрогнул, когда Чанёль присел и подполз к нему почти вплотную, раздвигая его ноги и устраиваясь между них. Подняв голову, он встретился с испытующим взглядом, но стоило Чанёлю провести ладонью по внутренней стороне его бедра, как тихий вздох слетел с губ. Сложно было не отреагировать на ласки Чанёля, потому что его руки идеально ложились на каждый сантиметр его тела, потому что его губы всегда целовали горячо, потому что Бэкхён обожал его внешность и поэтому всегда сдавался ему. — Скажи, что ты разлюбил меня, — обдав горячим дыханием чужое ухо, прошептал Чанёль, но Бэкхён лишь рвано выдохнул, обнимая его за шею. — Скажи, что у тебя появился другой. Скажи это сейчас, — продолжал настаивать он, но тонкие пальцы несильно сжали его волосы, выбивая из лёгких удивлённый выдох. — Бэкхён, скажи мне, что ты меня ненавидишь. Скажи это, и я уйду и больше никогда в жизни не стану думать о тебе и искать тебя. Ты же не только меня, но и себя мучаешь. Если не прогонишь меня сейчас, то рано или поздно я снова тебя ударю, — Чанёль практически умолял; голос его ослаб, но Бэкхёна, казалось, это лишь сильнее заводило. Почувствовав крепкую хватку на своей талии, он в восторге запрокинул голову, шумно выдыхая. — Это же безбожно, Бэкхён. Не поступай так со мной, прогони меня. Я замаливаю каждое своё неаккуратное слово, каждый удар, и мне кажется, что Бог уже устал меня выслушивать, но я не могу перестать. Я хочу тебя целиком и полностью, поэтому прошу — умоляю — отвергни меня. Скажи, что тебе не нужен сумасшедший фанатик вроде меня. Бэкхён блаженно прикрыл глаза, когда чужие губы коснулись шеи в том месте, где по ощущениям застряли все слова, которые он собирался произнести. Его тоже не радовал тот факт, что тело реагирует на ласки так быстро и явно, что мозг отключается раньше, чем приходит полное понимание происходящего. Никто, кроме Чанёля, не давал ему таких ощущений — непонятных, а потому отвратительно приятных. — Убей меня, — тихие слова слетели с губ Бэкхёна, и слёзы потекли по щекам. — Если ты сейчас не прогонишь меня, то рано или поздно я и впрямь убью тебя, — честно ответил Чанёль, оставляя поцелуй на подбородке. Бэкхён тяжело дышал, смотря в потолок сквозь слёзы. Само собой, он хотел прогнать его и наказать никогда не появляться в его жизни более, но звуки не могли сложиться в слова и вылетали изо рта вместе с тяжёлыми вздохами, бесследно испаряясь. — Уйди, — слетело с губ едва слышно и тут же растворилось в воздухе, но этого было достаточно, чтобы Чанёль замер и отодвинулся. Бэкхён боялся смотреть ему в глаза, продолжая смотреть в потолок, пока Чанёль собирался, но, когда щёлкнул засов, он всё же перевёл взгляд на уходящего незваного гостя и тут же пожалел об этом. Чанёль смотрел на него сверху вниз так, как смотрят на трудоспособных попрошаек на паперти, как смотрят на убийцу, жалующегося на нечеловеческие условия в тюрьме, как смотрят на проституток их клиенты — так, что сердце у Бэкхёна начало изнывать от жалости к самому себе. В тот момент он, не контролируя себя, бросился к чужим ногам, не давая сдвинуться с места. — Прости меня! Умоляю, прости! Не уходи! — как в бреду затараторил Бэкхён. — Мне остаться? — можно было даже не смотреть на Чанёля, чтобы понять, что тот улыбался. Он ни о чём не сожалел. Для него было правильно преподать урок непослушному котёнку. — Пожалуйста. Бэкхён не просил — он умолял, упав ниц и не смея поднимать головы. Дверь снова закрыли — теперь уже без возможности открыть снова. Чанёль с извращённым упованием смотрел вниз, неторопливо развязывая шнурки на кедах, так же не спеша снимая их, чтобы потом наступить и сильнее придавить маленький затылок к полу, не позволяя встать. — Как же я люблю ломать тебя, — хмыкнул он, прикусывая губу от представшего вида. — Если я скажу тебе сидеть так всю ночь, ты же не будешь возражать, да? Бэкхён молчал, сильнее прижимаясь к полу, как будто это могло помочь спрятаться. Он крепко жмурился, уповая на то, что всё происходящее окажется дурным сном и, открыв глаза, он проснётся рядом с Чондэ в их квартире и яркое солнце ослепит его, игриво заглядывая в окно. Но, кусая губы, он понимал, что могила, которую он начал рыть несколько лет назад, переспав с Чанёлем, превратилась в бездну, выбраться из которой представлялось почти невозможным. Он почувствовал, как его грубо потянули за волосы, вынуждая поднять голову и снова посмотреть в глаза своему насильнику. Сколько же удовольствия было в его взгляде! Сколько наслаждения, которое нормальный человек может получить, только отдаваясь полностью любимому человеку и ощущая ту трепетную любовь, вдохновляющую на подвиги! Как же легко и просто, оказывается, развратить настолько прекрасное чувство — можно не сказать ни слова, одним лишь взглядом отравляя воздух и вместе с ним — чужое сердце. Бэкхён взвизгнул, когда, держа крепкой хваткой за волосы, его потащили в комнату. Он не узнавал собственного голоса, то и дело вскрикивая от боли, пытался привстать, чтобы хоть ненадолго прекратить страдания, но ноги путались. Чанёль обожал таскать его за волосы и сам не понимал, что его так заводило в этом. Бэкхён ударился позвоночником о ножку кровати, когда его швырнули на пол, и сжался в попытке утихомирить боль. Перевернувшись на спину, он постарался выровнять дыхание. Чанёль, сидя на кровати, какое-то время наблюдал, как его тело сводит мелкой судорогой, и, посчитав это забавным, он наступил ему на горло, выбивая глухое кряхтение. Впрочем, душить он не любил, поэтому убрал ногу, посмеявшись с реакции. Бэкхён сморгнул слёзы, которые затем неприятно затекли в уши. Он не отводил взгляда от Чанёля, но при этом старался смотреть на его переносицу, а не в глаза. — Больно? — спросил Чанёль таким добрым голосом, что любой человек непременно поверил бы в его искреннее сострадание. Даже губ Бэкхёна коснулась лёгкая улыбка, когда он слабо кивнул. — Не люблю, когда мне больно рядом с тобой, — тихо, зато честно признался он и отвёл смущённый взгляд. Стыдно стало за такие слова, потому что и дураку было понятно, что, когда Бэкхёну больно, это целиком и полностью его вина. Просто так ни один человек не причинит ему вреда, просто потому, что это он — самый красивый, неповторимый, волшебный человек. В его глазах обитала сама ночь — звёздная, освещённая луной и оттого совсем не страшная, поэтому там хотелось остаться и никогда не видеть утра. Стоило однажды заметить эту ночь в чужих глазах, как мир, в котором эта ночь была невозможной, терял всякий смысл. Бэкхён — особенный, но проблема в том, что многие это знали, не только Чанёль. — Я тоже не люблю, — устало согласился Чанёль, на что Бэкхён широко улыбнулся. — Что смешного? Уловив нотки раздражения в голосе, Бэкхён прикусил нижнюю губу, как бы наказывая самого себя за излишнюю эмоциональность. — Ничего, извини, — расстроено пробубнил он. Немного помолчав, он решил добавить: — Я подумал, как было бы хорошо, если бы ты меня любил. Чанёль приоткрыл рот в удивлении. — Но ведь я люблю тебя, — сказал он так, будто Бэкхён требовал подтверждения общеизвестного факта. — Нет, не любишь! — капризничая, как маленький ребёнок, возразил Бэкхён и резко поднялся, садясь на полу, чтобы хоть немного приблизиться к Чанёлю, но в ту же секунду его с такой силой ударили по лбу, что он упал, больно ударившись затылком об пол. Чанёль встал с кровати, грозно возвышаясь над Бэкхёном, презрительно смотря на него сверху вниз. Не обращая внимания на чужие слёзы, игнорируя болезненное шипение, он снова схватил его за волосы — и тогда Бэкхён вскрикнул так громко, что горло сразу же начало саднить. Его не стали спрашивать, больно ли ему. Бэкхён был уверен, что положительный ответ только раззадорит Чанёля. Они слишком давно знакомы, чтобы не понять, что Бэкхён снова слишком много болтал лишнего, провоцируя. Чанёль поставил его на колени перед кроватью и потом, сжав тонкую шею, заставил уткнуться лицом в одеяло. Какое-то время он ждал, а Бэкхён чувствовал, как задыхался, как кровь била по ушам, и в какой-то момент понял, что Чанёль не собирался его отпускать, как будто правда пытался задушить. Бэкхён промычал что-то нечленораздельное и, ожидаемо, остался проигнорированным, но воздуха становилось всё меньше, ещё немного — и он рисковал потерять сознание, поэтому вцепился ногтями в ладони на своём затылке. Это возымело действие: Чанёль убрал руки, чтобы встряхнуть их и избавиться от неприятного ощущения. — Сука, — сквозь зубы выругался он. Не давая Бэкхёну прийти в себя, он снова схватил его за волосы, чтобы после грубо швырнуть на пол. — Не надо, Чанёль, — хрипло сказал Бэкхён, покашливая. — Не бей меня. Бэкхён походил на ангела, одержимого демоном: его маленький аккуратный рот жадно хватал воздух, на тонкой побледневшей шее проявились красные следы от чужих пальцев, но в глазах плескалось порочное желание, которое, казалось бы, должно быть совсем чуждым такому как Бэкхён. Не отрывая взгляда, Чанёль навис над ним, прижимая к полу. Бэкхён удивлённо ахнул, но всё равно послушно лёг на спину и раздвинул ноги, позволяя пристроиться между них и почувствовать, как дрожат бёдра. Нельзя было сказать, что Чанёль знал Бэкхёна как облупленного, но то, что его бёдра дрожат лишь при крайнем возбуждении, знал каждый, кто умудрился его до такого состояния довести. — Тебе же нравится, — неверяще сказал Чанёль, пытаясь убрать из голоса вопросительную интонацию, но не сказанное вслух «почему» всё равно повисло в воздухе, поэтому Бэкхён посчитал нужным ответить. — Я скучал, — признался он, и шея его покрылась красными пятнами — то ли от смущения, то ли от осознания мелочности своей лжи. Чанёлю, по правде говоря, абсолютно наплевать было, врал Бэкхён или нет, пока тот смотрел так, как не смотрел никто — с обожанием, присущим религиозным фанатикам. Это очень льстило, но, тем не менее, раздражало, стоило только представить, что Чондэ тоже мог встречаться с этим взглядом. Стало страшно от того, какие мысли начали роиться в голове. Бэкхёна нельзя бить — это, по крайней мере, безбожно. Он понимал — всегда понимал, но только после того, как кровь начинала течь из чужого носа. Он слышал крики, но не знал, кому они принадлежат. Только поутру, заметив красные пятна на подушке, он приходил в себя и разум его прояснялся, становилось стыдно и страшно — и тогда Чанёль вставал на колени, бился лбом об пол, вымаливал прощение, клялся впредь держать себя в руках. Бэкхён всегда ему верил, прощал, заверял, что не держит зла, но всё равно возвращался к Чондэ, даже не пытаясь скрыть свою двойную жизнь. Чанёль ненавидел Чондэ настолько, что сам Бог, кажется, отвернулся от него. Ярость, растущую с каждым днём, невозможно было изгнать молитвами: она отравляла и тело, и мозг, растекалась по венам, доходя до сердца. Чанёль не был уверен, что Чондэ ненавидел его так же неистово, но, тем не менее, добрых чувств он явно не питал. Каждый человек на земле хочет забрать Бэкхёна к себе и никогда не выпускать, чтобы никто не забрал, — Чанёль мог сказать это наверняка, потому что Бэкхён был не просто божественным; он был если не Богом, то, по меньшей мере, его самым лучшим и любимым творением. Чанёль присел, чтобы поймать взгляд, застланный пеленой желания. Бэкхён улыбался так, будто был пьян, кокетливо прикусив нижнюю губу. Не сдержавшись, Чанёль коснулся его бедра, и до ушей донёсся тихий вздох. — Если мы сейчас переспим, куда ты потом пойдёшь? У Чондэ теперь жена, — справедливо заметил он, но Бэкхён, ожидаемо, о последствиях думал в последнюю очередь. — Тебя правда волнует это сейчас? Неужели ты настолько часто встречаешь таких, как я? — заискивающе спросил Бэкхён, устраиваясь на полу поудобнее, позволяя Чанёлю нависнуть над собой. — Я красивый и богатый. Неужели ты думаешь, что я не в силах найти сотню таких, как ты? — съязвил он и легко укусил чужую шею, ловя короткий стон. — Я думаю, это невозможно, — самодовольно ответил Бэкхён, сильнее прогибаясь в спине, прижимаясь к крепкому телу Чанёля. Изначально Чанёль не хотел, чтобы всё зашло так далеко. Он планировал просто пристыдить Бэкхёна, унизить его, разорвать на части за предательство, но он не учёл, насколько умопомрачительной может быть их встреча. Долгое время он наивно полагал, что с уходом Бэкхёна ушли и все чувства к нему, но вместо этого ушло сразу всё: и любовь, и эмпатия, и боль, и гнев. Осталась одна только ненависть, разъедающая мозг и плоть, — Чанёль умудрился привыкнуть к ней, начать игнорировать, но стоило Бэкхёну прийти, как все исчезнувшие чувства взорвались ярким фейерверком, заставляя сердце биться. Нет более жалкого существа на свете, чем человек, искренне влюблённый в того, с кем ему не по пути. Бэкхён не раз давал это понять: своё тело он мог доверить многим, но сердце навсегда останется у Чондэ. Чанёль опасливо коснулся пальцем чужих приоткрытых губ, будто боялся, что его могли отвергнуть, но возбуждённый Бэкхён был, по обыкновению своему, податлив, открыл рот шире, позволяя пальцу проникнуть внутрь. — Люблю, когда ты молчишь и не говоришь о Чондэ, — язвительно бросил Чанёль. Бэкхён хитро прищурился, но в ту же секунду отстранился, когда Чанёль внезапно протолкнул пальцы настолько глубоко, что почти вызывал рвоту. Бэкхён бросил не понимающий ничего взгляд, но не успел и слова вымолвить, как Чанёль со всей присущей ему невероятной силой, подпитываемой злобой и ненавистью, схватил его за волосы и ударил затылком об пол. В голове зазвенело, зубы стиснулись с такой силой, что показалось, будто несколько из них треснули; в уголках глаз собрались слёзы, из горла вырвался глухой хрип. Страх буквально ослепил на мгновение, но, стоило боли начать сходить, в представшей перед глазами темноте появились светлые пятна и вскоре зрение вернулось в норму. Чанёль не церемонился: задрал футболку Бэкхёна и сжал правый бок так сильно, чтобы непременно остался след. Раздался громкий взвизг, который остался проигнорированным. Чанёль действовал грубо и резко, кусал тонкую шею, по которой невероятно соскучился, ловил губами громкие стоны, наслаждаясь чужой болью. — Хватит, — слёзно попросил Бэкхён, когда поцелуи прекратились. Чанёль был слишком занят своей рубашкой, потому что из-за трясущихся рук не мог расстегнуть пуговицы. — Чанёль, — позвал Бэкхён, когда понял, что его просьбу не услышали. — Тебе всегда нравилось, — ответил тот как ни в чём не бывало. — Всегда, но не сейчас. Чанёль хмыкнул. Бэкхён был из тех, кто любил отказывать. Делал он это зачастую ради того, чтобы проверить, будут ли оказывать ему внимание после — набивал себе цену, не иначе. А Чанёль всегда был настойчивым и продолжал бегать за Бэкхёном даже после десятого отказа. В этом, да и во многом другом, он отличался от Чондэ, который взял в расчёт мнение Бэкхёна и оставил его в покое, получив отвержение. Чондэ был первым, к кому Бэкхён пришёл сам, но сделал он это, скорее, чтобы Чанёль отвязался. Бэкхёну была противна сама мысль отношений — секса — с кем-то помладше. Он не рассматривал в этом плане даже своих сверстников, что уж говорить о ком-то, кто младше на шесть лет. Чанёль же был настойчив до такой степени, что в какой-то момент Бэкхён сдался и решил посмотреть, к чему приведут эти отношения. Он и подумать не мог, что Чанёль окажется таким властным и жадным, но при этом преданным. Даже сейчас, смотря в его тёмные глаза, он мог с уверенностью сказать: Чанёлю не нужен был никто, кроме него. — Столько лет прошло, а ты всё ещё такой красивый, — сказал он с любовным упоением и с небывалой нежностью коснулся его щеки. Бэкхён дёрнулся, но не сказал ничего против. Его голова раскалывалась, тошнота стояла поперёк горла, а в глазах двоилось — при этом он прилагал немало усилий, просто чтобы оставаться в сознании, жадно хватая ртом воздух, начиная задыхаться сразу же, как только Чанёль начинал его целовать. Находясь на волоске от смерти, он очень обрадовался, когда Чанёль встал с него и сел на кровать. — Такой незаинтересованный, — скучающим голосом заметил он. Бэкхён не успел ответить, как его снова схватили за волосы, выбивая из груди истошный крик, от которого голова разболелась сильнее. С большим трудом он сел на колени, опираясь руками о разведённые ноги Чанёля, — тогда пришло осознание, к чему всё идёт. — Меня сейчас стошнит, — признался Бэкхён, но Чанёль и бровью не повёл. — Если стошнит, я заставлю тебя это сожрать. Ответа Чанёль не ждал; схватив Бэкхёна за шею, он призывно посмотрел ему в глаза — тот не двигался, просто стоял на коленях и слушал, как кровь бьёт по ушам. Это блаженство — иметь возможность перевести дух и осознать происходящее. Вспотевшими ладонями Бэкхён потянулся к чужой ширинке. Обведя пальцами полувставший член Чанёля, он остановился, пытаясь подавить подступающую рвоту, за что тут же получил звонкую пощёчину. Голова закружилась, и в глазах ненадолго потемнело. — Подожди, — выдохнул Бэкхён, массируя виски. Он ожидал, что Чанёль войдёт в его положение, но тот злился и ждать не собирался, поэтому Бэкхёну пришлось взять в рот его член. Он двигался медленно и аккуратно, чтобы не спровоцировать рвоту, брал ровно столько, сколько помещалось в рот, хотя обычно мог взять полностью. Чанёля такой темп не устраивал. Надавив на затылок, он заставил взять глубже. Бэкхён попытался расслабить горло, но ему было настолько больно, что он вцепился в своё бедро ногтями. Как только член коснулся стенки горла, Бэкхён отстранился, чтобы вдохнуть немного воздуха, но в ту же секунду Чанёль снова ударил с такой силой, что пришлось стиснуть зубы, чтобы не закричать. Бэкхён снова взял его член в рот, сделал пару медленных движений головой, прежде чем Чанёль толкнулся в него, устанавливая быстрый и грубый темп, и, хотя через пару минут стало легче, горячие слёзы всё ещё текли из глаз, стекая по подбородку. Он не мог ни двигаться, ни говорить, но даже если бы и мог, он всё равно не смог бы остановить Чанёля ни словами, ни силой. Чанёль настолько сильнее него, что даже мысль о том, что Бэкхён сможет что-либо сделать ему своими слабыми руками, просто смехотворна. Его горло уже привыкло, и боль почти ушла, но это было настолько унизительно, что Бэкхён предпочёл бы умереть. Внезапно хватка на его затылке ослабла — Бэкхён сразу отстранился, но, чтобы снова не получить по лицу, провёл языком по всей длине и взял в рот головку, посасывая. — Нет, милый, на лицо, — прошептал Чанёль и несильно ударил его ладонью по лбу. Бэкхён был только рад этому, иначе его могло стошнить. Он не хотел смотреть на Чанёля, поэтому, опустив голову, закрыл глаза, чтобы не видеть ничего. Все его мысли только о том, как сдержать рвоту и не потерять сознание, возбуждения как не было, так и нет, хотя раньше он был только рад поиграть в изнасилование. Чанёль кончил с судорожным вздохом, а Бэкхён даже не смог посмотреть ему в глаза. Какое-то время они сидели в тишине, разбавляемой тяжёлым дыханием, но вскоре Бэкхён нашёл силы встать и умыться. Его дыхание сбилось от плача, лицо горело от слёз. Болело всё: череп готов был взорваться, горло хотелось расцарапать, чтобы не саднило, ноги затекли и еле двигались. Смотреть на своё отражение было не столько противно, сколько унизительно, поэтому Бэкхён умылся несколько раз и тщательно протёр лицо полотенцем. Вернувшись в спальню, он обнаружил Чанёля спящим. Тогда, стараясь не шуметь, он пошёл в прихожую в надежде поскорее найти защиту у Чондэ. — Всё-таки уходишь? — донеслось из-за спины, но Бэкхён даже не вздрогнул, словно был готов к тому, что его обнаружат. — Так и будешь молчать? — с агрессией спросил Чанёль. Бэкхёну стало невыносимо от осознания собственной слабости перед этим человеком; сняв кроссовки, он развернулся, чтобы встретиться с ним лицом к лицу, потому что разозлить его сейчас означало непременно нарваться на неприятности. — Мне больно говорить, — шёпотом признался он. — Ты вечно строишь из себя жертву. Думаешь, Чондэ не надоело постоянно утешать тебя? Только и делаешь, что на мозги ему капаешь. Как он только тебя терпит? — Он очень добрый человек… — Уж не хочешь ли ты сказать, что я плохой? — Чанёль убрал чёлку с глаз Бэкхёна, чтобы заставить того поднять голову. — Я тебя обижаю, Бэкхён? — учтиво поинтересовался Чанёль, будто на самом деле желал знать его мнение. — Нет, — с неохотой ответил Бэкхён, чувствуя, как хватка в его волосах усилилась. — Почему тогда хочешь уйти? Бэкхён не ответил: не мог подобрать слов, да и горло безумно саднило, но что-то в этом молчании разозлило Чанёля. Вцепившись в его волосы, он потащил его за собой в гостиную, где одним сильным пинком отодвинул кресло и открыл под ним дверцу, ведущую в подвал. — Раз уж я такой плохой человек, Бэкхён, — говорил он, спускаясь по лестнице вниз, — то я имею право так с тобой обращаться. Оказавшись внизу, Чанёль ослабил хватку в чужих волосах, и Бэкхён сразу же отошёл на полшага, держась за голову. — Спокойной ночи, Бэкхён. Проживи во сне свою лучшую жизнь вместе со своим Чондэ! — с сарказмом сказал Чанёль и не стал даже пытаться разобрать слова, которые Бэкхён шептал.

***

Утром Бэкхён не хотел просыпаться, но всё равно пришлось открыть глаза, когда его легонько потрясли за плечо. — Вставай, — грозно приказал Чанёль, давая понять, что не примет никаких возражений. — Ты, может, и свободен, но у меня дела. — Я должен выйти сегодня на работу, — попытался возразить Бэкхён, но Чанёля эти слова только позабавили. — Не смеши. Ты никогда не работал, с чего вдруг начал? — тон его голоса вдруг переменился на дружеский, почти беззлобный, но это ощущение, само собой, было обманчивым. — Чондэ сказал, что… — Ох, этот Чондэ! — улыбка сползла с лица Чанёля, оставив только заметное раздражение. Достав из кармана телефон, он отдал его Бэкхёну. — Сейчас ты позвонишь своему Чондэ и скажешь, что уезжаешь сегодня же. — Но… — Звони. И не делай глупостей. Номер сохранился в недавних вызовах, но Бэкхён не мог нажать на него, не мог собраться с мыслями и впервые не мог придумать, как убедительно соврать. Чондэ видел его насквозь, по голосу понимал, что что-то не так, поэтому Бэкхён не мог ему врать, а если не хотел говорить правду, то просто не брал трубку. — Быстрее, — начиная раздражаться, сказал Чанёль, и тон его голоса так напугал, что Бэкхён вздрогнул и нажал на кнопку вызова. — Включи громкую связь, — успел сказать Чанёль, прежде чем Чондэ взял трубку. — Алло? — сонно отозвался Чондэ. По звуку было понятно, что он встаёт с кровати — вероятно, чтобы уйти в другую комнату и не будить жену. — Привет, ты где? — стараясь не звучать подозрительно, Бэкхён начал издалека. Посмотрев на Чанёля и заметив только, что тот готов был к длинному разговору, он немного успокоился и расслабился. — Сплю, у меня выходной. Зачем звонишь с утра пораньше? — Просто хотел прийти попрощаться, но, видимо, не получится. — Как? Ты куда-то уезжаешь? — Да, уезжаю. Спасибо тебе за всё. Деньги, может, верну, а может, нет, — игриво сказал Бэкхён, чтобы Чондэ ничего не заподозрил, однако по его долгому молчанию становилось понятно, что вот так просто разговор не закончится. — Что-то случилось? — взволнованно спросил он, и у Бэкхёна слёзы собрались в уголках глаз оттого, с какой искренней заботой был задан этот вопрос, сколько желания помочь и сколько сопереживания было в его голосе. Именно эта искренность служила причиной тому, что Бэкхён не мог полностью отпустить этого мужчину. — Нет, — нагло соврал он, сдерживая себя, чтобы не всхлипнуть. — Ты же знаешь, что ты можешь мне рассказать. Я постараюсь помочь. Скажи мне честно, Бэкхён. Всё-таки он шмыгнул носом, когда слёзы скатились по щекам, — благо, успел вовремя отодвинуть телефон. Чанёль, ведомый не иначе как редкими вспышками заботы, сел рядом, поцеловал в макушку и начал что-то быстро печатать в своём телефоне. — Бэкхён? — в очередной раз раздался тревожный голос Чондэ. — Пак Чанёль в городе, — прочитал он текст с экрана чужого телефона. — Что? — Он в городе. Я боюсь, что он ищет меня, и боюсь, что найдёт, поэтому я уезжаю. Прямо сейчас. Прости, Чондэ, спасибо тебе за всё. Прощай. Бэкхён сбросил трубку, за что его ударили ладонью по лбу. — Зачем так резко прервал разговор? Что он теперь будет думать? — Что я собираюсь и мне надо бежать. — Будем надеяться, что так и есть. Бэкхён закрыл лицо руками, чтобы скрыть свои слёзы, но всхлипы всё равно были слышны, а плечи — дрожали. Он никогда не понимал, почему рядом с Чанёлем все чувства обострялись: если он боялся, то боялся до дрожи в коленях и немеющих губ, если грустил, то сразу начинал плакать; злясь, он сразу же закатывал истерику, возбуждаясь, стонал до срыва голоса, а отвращение не знало иного воплощения кроме рвоты. Его бросало из крайности в край: либо он не чувствовал ничего, томясь в нежной безмятежности, либо сходил с ума от своих чересчур ярких эмоций. — Прекрати плакать, надо сделать ещё один звонок, — холодно сказал Чанёль, отбирая у Бэкхёна телефон, чтобы набрать номер. — Чонину? — предположил он. — Нет. Моей маме. Чанёль отдал телефон с набранным номером, и, как выяснилось, Бэкхён этот номер знал. Надпись «Арендодательница» светилась на экране. — Что это значит? — спросил он, на самом деле не желая слышать ответ. — Это мой дом, Бэкхён. Злость, страх, грусть, отвращение — всё смешалось в голове, и Бэкхёну страшно было представить, какую причудливую форму обретёт этот спектр эмоций. Он хотел кричать, хотел плакать и блевать, но не делал ничего, потому что по отдельности не получалось, а одновременно и вовсе невозможно. То, с каким смиренным спокойствием Бэкхён нажал на вызов, поразило даже Чанёля.

***

Чондэ не находил себе места, перезванивал несколько раз, но на звонки не отвечали — тогда он подумал: «Наверное, ему некогда», — и ненадолго успокоился, даже лёг обратно в кровать, но навязчивая мысль, что что-то не так, закралась в голову и не давала уснуть. Хотелось сорваться на поиски Бэкхёна, но куда идти? В принципе, думал Чондэ, это вполне в его духе — собрать вещи и внезапно уехать. Обычно он и вовсе не предупреждает, но в этот раз Чондэ мог поклясться, что слышал в его голосе что-то, не присущее ему. В итоге он так и не уснул: пролежал с дурными мыслями около часа и всё-таки решил встать. Умывшись, пошёл готовить завтрак, чувствуя себя при этом гораздо спокойнее. Спустя какое-то время проснулась жена, подкралась со спины почти бесшумно и поцеловала в шею. — Чего так рано вскочил в свой выходной? — спросила она, садясь за стол. — Мне показалось, кто-то звонил тебе. — Да… — он помедлил с ответом, неуверенный в том, что стоит впутывать её во всё это, но потом подумал, что незнание для неё будет куда страшнее. — Бэкхён сказал, что уезжает. — Объяснил почему? — Нет, поэтому и волнуюсь. — Думаешь, опять нарвался на неприятности? — Да. — Бедный мальчик, — женщина сочувствующе покачала головой. Наверное, это из-за гормонов, но, когда Чондэ рассказывал ей о Бэкхёне, она расплакалась от жалости к нему, а стоило ей узнать, что этот «бедный мальчик», как она любила его называть, возвращается в город, она и вовсе предложила помочь ему со всем: с жильём, с работой, со связями. Вероятно, она не воспринимала Бэкхёна как бывшего парня своего мужа, оттого и жалела его так, как может жалеть лишь чувствительное, чуткое и нежное женское сердце. — Не хочешь прогуляться сегодня? — предложил Чондэ, выводя жену из раздумий. Не хватало ещё, чтобы она убивала и себя, и ребёнка из-за Бэкхёна. — Давай. Думаю, развеяться нам обоим сейчас необходимо. Завтракали молча; и, как бы ни хотелось сказать, что каждый из них думал о своём, было понятно, что их мысли сводились к Бэкхёну, — Чондэ видел это в задумчивом взгляде жены, в её неторопливых жестах, словно она усердно искала какой-то выход у себя в голове. Он не был уверен, видела ли она, как подрагивали его губы, как взгляд то и дело убегал к окну, выглядывая на улице знакомую макушку, — он надеялся, что она этого не видела. Холодный воздух заполнил лёгкие, когда они вышли на улицу. Женщина куталась в тёплый шарф и крепко сжимала тёплую ладонь своего мужа. Он сжимал её ладонь в ответ, но мыслями был не с ней. Она же пыталась отвлечься, разглядывая витрины магазинов и рекламу, — Чондэ не мог винить её за это, в её положении волноваться противопоказано, тем более, по таким пустякам. Бэкхён в очередной раз повёл себя как мудак, только и всего, — именно так и пытался думать Чондэ. — Давай сходим в кино? — внезапно сказала она, не сводя глаз с витрины магазина. Становилось понятно: отвлечься у неё не получилось. Уж слишком открыто, чувствительно и заботливо было её женское сердце. — Давай. На какой… Но он не успел спросить о фильме, как вдруг его окликнули сзади: — Ким Чондэ! Голос был радостный, точно давний друг неожиданно заприметил его, но Чондэ узнал этого человека и, увы, не потому, что с его шуток смеялся на парах в университете. Чанёль, радушно улыбаясь, подходил всё ближе, и Чондэ, увидев такую улыбку на его лице, мог бы подумать, что этот мужчина довольно мил и приветлив, но, к счастью, знал он его не понаслышке, а потому лишний раз не обманывался. — Привет, — Чондэ натянуто улыбнулся в ответ и протянул руку для рукопожатия. Открыто они не враждовали, хотя Чанёль — в этом можно было быть полностью уверенным — чувствовал неприязнь. В конце концов Бэкхён прибегал к нему, пока встречался с Чондэ, а не ненавидеть любовника своего парня, как известно, мало кому удаётся. — О, Миджон, и ты здесь. За мужем прячешься, я и не увидел тебя. Миджон смущённо кивнула в ответ и легонько помахала рукой, сильнее кутаясь в шарф, чтобы скрыть вмиг покрасневшие щёки. Откуда она знает Чанёля, Чондэ спросит позже. — Я думал, ты уехал и сейчас не в городе, — как бы невзначай бросил Чондэ, но Чанёль и бровью не повёл. — Отчасти это правда. Я нескоро должен был вернуться, но дела неожиданно пошли в гору, поэтому я освободился намного раньше. «Врёт как дышит», — подумал Чондэ, но не спускал с лица дружескую улыбку, понимающе кивая. — Как там Бэкхён? — спросил Чанёль, и в тот самый момент его приветливая улыбка приобрела оттенок наглости и самолюбия. Этот вопрос не был чем-то из ряда вон выходящим: после отъезда Бэкхёна в Сеул Чанёль при каждой встрече с Чондэ норовил справиться о делах своего бывшего. Точнее, их общего бывшего. — А то ты не знаешь. — Понятия не имею. Чондэ действительно верил, что рано или поздно сможет направить диалог в нужное русло, что сможет обмануть того, для кого обман был сродни простому разговору. Именно тогда он почувствовал, с какой силой жена сжала его руку, и с беспокойством посмотрел на неё. Её губы побелели, но лицо оставалось невозмутимым. — Что-то мне нехорошо, пойдём присядем где-нибудь, — сказала она хрипло, держась за живот свободной рукой. — Пойдём. — Он оглянулся в поисках кафе и, благо, заприметил одно неподалёку. Обращаясь к Чанёлю, Чондэ сказал: — Извини. Жене нездоровится, так что мы пойдём. — Не извиняйся за такое, — отмахнулся Чанёль и перевёл взгляд на женщину. — Береги, Миджон, себя, своего мужа и ребёнка. Она неуверенно кивнула в ответ, и Чанёль ушёл, оставив после себя гнетущую атмосферу недосказанности. Только сидя в кафе, Миджон немного пришла в себя. С утра народу практически не было, поэтому она смогла даже немного расслабиться. — Всё хорошо? — волнуясь, спросил Чондэ. — Теперь да. Откуда он знает, что я беременна? Срок ещё небольшой, живота не видно, тем более под курткой. Дьвол, не иначе. — Откуда ты его знаешь? — Лучше сначала ты ответь мне и даже не вздумай врать, прикрываясь добродетелью! Скажи: откуда он знает Бэкхёна? Рано или поздно она должна была это спросить. Ему надо было лишь подобрать правильные слова, чтобы описать всё, что между ними происходило. — Они встречались. И довольно долго. Миджон ахнула, поражённая словами мужа. Болезненное чувство, которое обычно испытывают матери, когда осознают, что в попытках помочь своему чаду сделали только хуже, зародилось и тут же взорвалось в её сердце, разрывая его. — Что с тобой? — начиная переживать ещё больше, спросил Чондэ. — Какая же я дурная женщина! — громче, чем надо, воскликнула она, закрывая ладонями своё лицо, и немногочисленные посетители кафе обернулись на них. — Что ты такое говоришь? — Чондэ сам чуть не перешёл на крик, но вовремя одумался: если он ответит криком, то Миджон лучше не станет. — Видит Бог, я ничего не знала и не со зла так поступила. Как же я буду страдать по этому бедному мальчику! Надеюсь, моего страдания будет достаточно, чтобы ты не отвернулся от меня! Миджон обращалась не к своему мужу: она шептала, закрыв глаза и сложив руки в молитвенном жесте, но Чондэ слышал каждое её слово. — Что случилось? Почему ты говоришь такие вещи? — Обещай только, что поймёшь меня, — попросила Миджон, глядя мужу в глаза. Получив в ответ неуверенный кивок, она глубоко вдохнула и, положив руки на стол, призналась так спокойно, насколько могла: — Дом, в котором живёт Бэкхён, принадлежит Чанёлю. Клянусь, я не знала, что всё так обернётся! Милый, я… — Я сам виноват. Надо было сразу тебе рассказать всё, ничего не скрывая. Чондэ потёр переносицу, прикрыв глаза, лишь бы не видеть измождённого тревогой и паникой лица жены. Принёсший заказ официант немного разбавил повисшую тяжёлую атмосферу — Миджон даже немного улыбнулась, грея руки о горячую чашку облепихового чая. — По правде говоря, — начал Чондэ, размешивая сахар в своём кофе, по-прежнему избегая взгляда жены, — я понятия не имею, встречались ли мы с Бэкхёном. Иногда мне кажется, что так думал только я. Мы жили вместе, спали в одной кровати, но никогда он не занимался со мной сексом. Он всегда уходил к Чанёлю. Если так подумать, я для него был крышей над головой и кошельком. Извини меня за эти подробности, но лучше поздно, чем никогда. Миджон едва коснулась его руки своими тёплыми пальцами, но этого было достаточно, чтобы Чондэ наконец посмотрел на неё. Её протянутая рука лежала на столе, лицо её выражало крайнюю степень задумчивости — казалось, ей нужно время, чтобы всё переварить, но она вдруг подала голос: — Если бы я знала это, я бы точно не позволила этому бедному мальчику страдать. Пак Чанёль — очень страшный человек. Хотелось спросить: какого чёрта ты так беспокоишься о Бэкхёне? Они впервые увиделись позавчера, до этого Миджон знала его только со слов Чондэ, а Бэкхён и вовсе не знал её и, вполне возможно, невзлюбил её в их первую встречу, хоть и не подал виду. Так какого чёрта? Но вместо логичного вопроса, витающего в голове, Чондэ спросил то, что волновало его куда больше: — Откуда ты знаешь Чанёля? Ответ оказался до невозможного банальным, но при этом очень удивил: — Он брат моей подруги. Не знаю, помнишь ты её или нет. Пак Суа. Но я так давно её не видела: она вся в заботах в последнее время. — Миджон замолчала, погрузившись на время в раздумья, но Чондэ терпеливо ждал, когда она соберётся с мыслями, чтобы всё рассказать. Вскоре, вновь глубоко вдохнув, она решительно посмотрела мужу в глаза и начала рассказ: — Мы с Суа со школы дружим, так что я познакомилась с Чанёлем задолго до того, как встретила тебя. Нас представила друг другу Суа, и сразу же от одного только взгляда на него меня охватил беспричинный страх, мне стало так некомфортно, как будто передо мной стоял не красивый парень, а страшный зверь из другого мира. Тем не менее, я улыбалась — по крайней мере, я надеюсь, что на моём лице этот страх никак не отобразился. Уверена: это сам Бог старался уберечь меня от него! Встречи с Чанёлем не были регулярными — в конце концов, я подруга его сестры, а не его самого. Но однажды я встретила его в церкви: заметила у одной из икон, но подойти побоялась. В тот день, выйдя из церкви, я продрогла от ледяного ветра, который пригнал дождевые тучи. Я уже было смирилась с мыслью, что придётся ждать окончания дождя на паперти, но тогда вышел Чанёль. Помню, как я ужаснулась, но он снял пиджак, чтобы укрыть меня от дождя. Сам промок до нитки, но до дома меня проводил. Тогда я подумала: что, если я ошибалась на его счёт? — Миджон остановилась, чтобы смочить чаем пересохшее горло, и затем продолжила: — Нет, — мотнула она головой, — я не ошибалась, и, слава богу, мне хватило ума прислушаться к своей интуиции. Сама Суа боялась своего брата. Она жаловалась на его неконтролируемые вспышки агрессии, подбирала слова всякий раз, когда говорила с ним, и была очень рада, когда Чанёль нашёл себе парня, потому что он стал реже появляться дома. Клянусь, я не знала, что это Бэкхён! Суа никогда не называла его имени. Миджон закончила свой рассказ, но ещё какое-то время колебалась, желая дополнить его, но всё время одёргивала себя, ожидая реакции мужа. А Чондэ молчал, не зная, что ответить. Он чувствовал то же самое, что и Миджон, — беспочвенный страх, который был настолько сильным, что начинало подташнивать, разница была лишь в том, что Чондэ относил эти ощущения по большей части к ненависти. — Я думал, Чанёль уехал, — сказал Чондэ скорее самому себе, нежели жене, но она посчитала нужным ответить и прояснить ещё кое-что. — Когда я звонила Суа, она сказала, что Чанёль не вернётся ещё как минимум полгода. Они ведь именно поэтому решили сдавать его дом — чтоб не пустовал и приносил доход. Сам Чанёль наказал матери сделать это, поэтому я понятия не имею, почему он приехал. — Может ли выясниться, что кто-то сообщил ему о приезде Бэкхёна? — Намекаешь на Суа? — немного обиженно спросила Миджон. — Она не такая. — От осинки не родятся апельсинки. Миджон и сама это понимала, но хотела во что бы то ни стало защитить подругу. — Я позвоню ей и спрошу прямо, — твёрдо заявила она, доставая телефон. — Зачем? Бэкхён всё равно уже уехал. Миджон удивлённо вскинула брови. — Вот как такой умный мужчина может быть одновременно и таким наивным? — сказала она с искренним непониманием в голосе. — Понятно ведь, что это Чанёль его заставил позвонить и сказать так. Я уверена, он всё ещё здесь. Вопрос только в том, в порядке ли он. Чондэ и сам прекрасно это понимал — не зря же он всё утро места себе не находил, прокручивая в голове одни и те же навязчивые мысли о Бэкхёне. Фраза об отъезде сорвалась случайно по большей части из-за желания успокоить жену, чтобы она перестала винить себя за это. — Только не говори, что… — начала она, аккуратно подбирая слова, — не говори, что тебе нравится думать о том, как плохо Бэкхёну сейчас. Чондэ вздрогнул от этих слов и покраснел, словно схваченный приступом удушья. Слова жены не только пристыдили его, но и некоторым образом оскорбили. — Извини, если я тебя обидела, — сказала Миджон, заметив изменения на лице мужа. Отпив из чашки с кофе, Чондэ немного пришёл в себя и заторможенно кивнул. Нельзя было сказать, что жена полностью ошиблась в своих предположениях. Он ненавидел Чанёля, хотя вернее будет сказать, они ненавидели друг друга, и в огонь их холодной войны подливал масло сам Бэкхён. Что может быть более унизительно для мужчины, чем когда его любимый человек, с которым они ведут совместный быт, ходят на свидания и делят кровать, заводит себе любовника и даже не пытается это скрыть? И даже если в этом уравнении поменять слагаемые местами, сумма от этого не поменяется, следовательно, степень унижения и позора — тоже. Пускай они на эту тему не разговаривали, Чондэ был уверен: Чанёль страдал так же, как и он сам. Несмотря на это, каждый считал себя лучше своего соперника. Что может быть большим удовольствием для мужчины, если не доверие? Чондэ считал, что только ему Бэкхён мог доверить свою душу и своё благосостояние, Чанёль думал то же самое про его тело — и оба убеждали себя в своей исключительности, основываясь только на этом. Однако если бы нашёлся кто-то, кто взял бы на себя ответственность их рассудить, вердикт, с большей вероятностью, был бы вынесен в пользу Чондэ. Потому что всякий раз, когда Бэкхёна спрашивали, что между ними происходит, он не отвечал банальными фразочками по типу: «Мы встречаемся» или «Мы просто сожители». Бэкхён рубил с плеча и заявлял громко: «Мы трахаемся». Хотя, по правде говоря, Чондэ его даже не возбуждал. Они могли смотреть фильм, начать целоваться, но дальше дело никогда не заходило. Бэкхён не вёл себя развратно рядом с ним, одевался скромно, а если красился, то совсем немного. Для Чанёля же Бэкхён всегда был вульгарным: красил себе слизистую чёрным карандашом, надевал растянутую майку, рваные джинсы, нацеплял массивные украшения. Когда Чондэ видел его в таком виде, ему почему-то хотелось предложить подбросить до места встречи, потому что уходил Бэкхён поздно вечером, но вовремя себя одёргивал. Не хватало ещё подвозить своего парня к любовнику! Вместо этого он спрашивал: «Во сколько тебя ждать?» «Около четырёх утра вернусь», — отвечал Бэкхён и всегда сдерживал своё обещание, пускай и приходил с чужими метками и чужим запахом. — Чондэ, — позвала Миджон, дотрагиваясь до его руки. — Всё хорошо? Я тебя обидела? — Нет, — запоздало ответил он, — просто немного ввела в ступор. Я не думал, что похож на садиста. — Дело не в этом, — хихикнула она, но, не заметив во взгляде мужа никакой весёлости, посерьёзнела: — Просто я подумала, что на твоём месте могла бы чувствовать что-то такое. Имею в виду… Знаешь, когда пытаешься донести до человека что-то, а он тебя игнорирует, разве ты не испытываешь какое-то блаженство, когда он сталкивается с тем, о чём ты пытался предупредить? Необычайно сильное чувство собственной значимости начинает переполнять тебя, когда мозг говорит: «Ты оказался прав, а он — нет, раз не послушался!» Иногда, согласись, приятно радоваться чужому поражению. — Наверное, ты права… — неуверенно протянул Чондэ, хотя совсем не разделял позицию жены. Не в случае с Бэкхёном. Да, в глубине души зарождалось какое-то больное, абсолютно извращённое ликование от мысли, что Чанёль раскроет свою истинную сущность и Бэкхён поймёт, как ошибался на его счёт, однако эти мысли Чондэ топил сразу же, не позволяя всплыть, стремясь похоронить их настолько глубоко в себе, чтобы сам мозг не понял, куда он их запрятал. Его тошнило от одного только осознания, что такие мысли существовали и были не вбиты кем-то, а зародились сами. — Что же нам делать? — спросила Миджон тихо, будто боялась отвлекать мужа от тяжёлых мыслей. — Не можем ведь мы просто ворваться к нему в дом с досмотром. Чондэ отстранённо кивнул, вперившись взглядом в стол. Все счастливые воспоминания об их с Бэкхёном отношениях всплывали одно за другим, и Чондэ стыдно было признаться, что он готов был многое отдать, лишь бы вернуться в те дни и попытаться всё изменить, хотя он понимал, что изменить натуру Бэкхёна невозможно. Чондэ не услышал, как у Миджон зазвонил телефон, не заметил, как она ушла, крепко задумавшись о том, о чём женатый человек, с точки зрения морали, думать не имеет права. Может, уговорить Миджон сделать аборт, развестись и уехать с Бэкхёном? Или предложить ей высылать деньги на ребёнка, а самому жить с Бэкхёном в своё удовольствие? Стало стыдно от того, что он посмел подумать о таком. Прогнав аморальные мысли, он залпом выпил остатки кофе и поморщился от горечи в конце. — Всё хорошо? — спросила вернувшаяся Миджон. Вид у неё был уставший: плечи осунулись, глаза щурились, а брови то и дело сводились к переносице. У неё самой следовало бы спросить то же самое. — Да, — почти уверенно ответил Чондэ. — Пойдём домой. Утро сегодня не задалось, ты, наверное, очень устала. — Сначала давай дойдём до церкви. Она потупила взгляд, царапая ногтем поверхность стола, и явно собиралась сказать что-то ещё, но мысли её были в беспорядке, поэтому Чондэ ждал, но не мог встретиться с её взглядом, будто боялся, что она могла заметить что-то, и потому рассматривал её дрожащие руки. Если бы он всё-таки поднял голову, то увидел бы, как дрожали её губы. — Ты не хочешь начать собираться? — спросила она, глубоко вздыхая. Это явно было не то, что она хотела сказать, но Чондэ не стал её допытывать. На улице атмосфера между ними немного переменилась: прохладный зимний воздух разбавил воцарившуюся недавно духоту, и теперь можно было вдохнуть полной грудью; солнце приятно и ненавязчиво припекало, даря ощущение того самого спокойствия, которое обычно свойственно только лету. По дороге к церкви они молчали. Миджон грела руки в карманах своего пальто, куталась в шарф и продолжала думать о чём-то своём. Чондэ и представить не мог, какие мысли крутились в её голове: его жена была очень чувствительна, переживала чужое несчастье как своё собственное, маялась, пытаясь помочь каждому, кто был с ней настолько близок, чтобы доверить свои проблемы. Стоило церкви показаться на горизонте, как Миджон остановилась, достала руки из карманов, сгорела их своим горячим дыханием и затем крепко сжала ладони мужа. — Я должна кое-что сказать, — начала она, смотря себе под ноги, и Чондэ кивнул, хотя она не могла этого видеть. — Ты был прав насчёт Суа, но я до сих пор не верю в это. Точнее, не хочу верить, что она могла так поступить. — Ясно, — ответил он расплывчато, поглаживая большими пальцами ладони жены, которые вцепились в него с такой надеждой. Он пытался её успокоить, внушить ей мысль, что не сердится на неё, но самого изнутри распирала злоба — впервые настолько сильная, что хотелось закричать. Миджон была готова заплакать, а Чондэ не мог и слова утешительного вымолвить. Горло пересохло от обиды и злобы, которые незаметно истощали его годами и сейчас возродились, обличив себя.

***

Сидеть в одиночестве в сыром подвале было не столько неприятно, сколько унизительно. Привыкал он ко всему быстро, но сама мысль о том, что кто-то мог относиться к нему с таким пренебрежением, подрывала его самолюбие. Бэкхён даже не пытался выбраться, хотя Чанёль не удосужился его привязать. Изнутри подвал открыть было нельзя, запирался он снаружи на замок и в завершение придавливался креслом. При всём желании Бэкхён не смог бы сбежать, поэтому бесцельно блуждал из угла в угол, не видя абсолютно ничего в беспроглядной темноте. Тишина, мрак и полное отсутствие каких-либо вещей так давило, что вскоре ему начали мерещиться всякие ужасы, монстры и насекомые, ползающие по полу. Забившись в угол и уткнувшись лицом в колени, он громко плакал и, быстро устав, провалился в сон, который, к сожалению, продлился недолго. Голод и жажда изматывали. Горло саднило и так пересохло, что слюны больше было недостаточно, чтобы смочить его. Желудок болел, и казалось, что всё его содержимое вот-вот вырвется наружу, но рвота просто стояла комом посреди горла. Он кусал свои пальцы, надеясь, что это поможет облегчить страдания, полагая, что если размажет слюну по своему горлу, то хоть немного смочит его. Само собой, это было бесполезно, но самовнушение и уставший воспалённый мозг иногда играли ему на руку. Время тянулось невыносимо долго. Бэкхёну казалось, что скоро он начнёт гнить заживо и сойдёт с ума от голода, жажды и темноты, поэтому, когда наверху раздались шаги, он подумал, что это не более чем слуховая галлюцинация, но, когда первые лучи света проникли в маленькую комнату, он был так счастлив, что на мгновение позабыл обо всех болезненных ощущениях. За день глаза отвыкли от света, поэтому Бэкхён не мог сконцентрироваться на лице Чанёля, видя только его размытый силуэт. Невозможность угадать его настроение пугала, вынуждая быть настороже и игнорировать желание как можно скорее выбраться. — Поднимайся, — приказал Чанёль, но голос его при этом был мягким, будто он сожалел о содеянном. До сих пор не веря в происходящее, Бэкхён постарался встать на ноги, которые, однако, так тряслись, что он еле переставлял их. И всё же, не желая показаться слабым и жалким, он выпрямился, отряхнул от пыли одежду и вызывающе посмотрел на Чанёля снизу вверх, стараясь скрыть тот факт, что не видел его лица из-за яркого освещения. Каждый шаг давался ему с трудом, но гордость не позволяла споткнуться — и он пересиливал себя, терпел головокружение, ступал медленно и аккуратно, не сводил взгляда с Чанёля, потому что цель была одна — доказать свою исключительность. Бэкхён отличается от серой массы, он — тот, ради кого творят великое, сворачивают горы и заставляют моря расступиться. Никто никогда не унижал его так, как это сделал Чанёль, закинув его в сырой подвал. Сожаление — лишь малая толика того, что хотел увидеть Бэкхён. Ему было мало простого раскаяния — он хотел видеть слёзы и слышать мольбы, хотя понимал, что Чанёль едва ли падёт перед ним ниц. Бэкхёну казалось, что поднимался он очень долго, но Чанёль не торопил. Когда оставалось пройти ещё три ступеньки, он вдруг почувствовал, что вот-вот упадёт и на мгновение заранее возненавидел себя, но Чанёль подал ему руку, которую он принял с напускным равнодушием. Оказавшись в гостиной, он первым делом осмотрелся, цепляясь взглядом за различные надписи на предметах, чтобы привести в порядок своё зрение. Чанёль гладил его ладонь, молча наблюдая за ним, — тогда Бэкхён решил посмотреть ему в глаза. Обожание, граничащее с обожествлением, не на шутку напугало, но при этом он вдруг почувствовал, как вся боль, копившаяся в теле целые сутки, исчезает, освобождая место для нового чувства, которое быстро растеклось по всему телу, — чувство собственной важности, осознание своей исключительности, гордость за самого себя. Бэкхён надменно вскинул голову и с нескрываемым презрением посмотрел на Чанёля. Тогда благоговение исчезло с его лица, уступив место глумящейся усмешке. — Хочешь поесть? — издевательски спросил он, тыча Бэкхёну в лицо его слабостью. Ответа не последовало, но он и не ждал какой-либо реакции. — Знаю, что хочешь, — продолжил он. — Пойдём. Бэкхёну хотелось остаться стоять на месте с гордым видом, но он понимал, что если продолжит изображать из себя недотрогу, то вскоре может умереть от голода, поэтому пошёл на кухню за Чанёлем. Сев, он почувствовал, как начали ныть его ноги, уставшие от недолгой ходьбы; вернулось чувство голода, и он неосознанно кусал губы, наблюдая, как Чанёль раскладывает еду по тарелкам. — Бэкхён, — сказал он серьёзно, поставив тарелку на стол, — я дам тебе еду, но только если ты пообещаешь честно отвечать на мои вопросы. Будешь врать — всё заберу и кину тебя обратно в подвал. Обещай говорить правду. В исступлении Бэкхён хотел закричать, но это оказалось непосильной задачей для его пересохшего горла, поэтому он сказал шёпотом, стараясь вложить всю свою злобу в тихий голос: — Я никогда не врал тебе. Почему обращаешься со мной, как с собакой? — Я не слышу тебя, — спокойно ответил Чанёль. — Просто кивни, и я буду считать, что ты пообещал мне вслух. Неохотно, но всё же он кивнул. Голод победил гордость в неравной схватке, и Бэкхён принялся с аппетитом поедать поданный суп, глотая настолько быстро, что мозг не успевал осознать вкус. — Помедленнее ешь, — Чанёль улыбнулся ужасающе умилённо, а потом добавил: — Если блеванёшь — съешь и это. Бэкхён поднял опасливый взгляд и, увидев в глазах Чанёля неприкрытую угрозу без какой-либо примеси шутки, начал есть медленнее. Тогда большая, сильная ладонь накрыла его, поменьше. — Скажи мне, Бэкхён, — серьёзно начал Чанёль, вынуждая поднять голову и посмотреть на него, — зачем ты вернулся? Лучше бы тебе сказать правду. По мере того как голод утолялся, гордость, до этого придавленная и смотрящая вниз, начинала распрямляться, устремляясь вверх, и Бэкхён, отодвинув от себя тарелку с чрезвычайно независимым видом, вздёрнул голову. — Ты же знаешь, — бросил он дерзко, прекрасно осознавая, что в этом городе и, возможно, теперь ещё и в Сеуле, он пользовался репутацией вечного должника. — Я подозреваю, но не знаю. Хочу услышать это от тебя. — Проигрался, задолжал, спился — как хочешь называй. — Они знают, где тебя искать? — Чанёль улыбнулся одной из самых беззлобных улыбок. Бэкхён пожал плечами и продолжил есть суп, но, не выдержав испытующего взгляда, решил прояснить: — Я уезжал второпях и не думал об этом. Мне казалось, что за мной следили, но по итогу никто из этих мудаков так и не объявился, так что всё нормально. Наверное. — Наверное, — повторил Чанёль, устало вздохнув. — Ладно. А теперь скажи, Бэкхён, что связывает тебя и Чондэ? Скажешь правду — будешь сыт до самой смерти, соврёшь — умрёшь сытым, но прямо сейчас. — Ну и почему ты такой? — он закатил глаза и бросил ложку в пустую тарелку. Голод не уменьшился и вполовину, но желудок хотя бы перестал болеть. — Я всегда говорил тебе правду о нас. Мы хорошие друзья, и на этом всё. — И он тебе нисколько не нравится как мужчина? — Почему? Очень нравится. Я ему не нравлюсь. Мы ведь жили вместе, и я частенько лез к нему целоваться, но мы никогда не заходили дальше. Я его не возбуждаю, понимаешь? — До сих пор нравится? — Да, — без лишних раздумий ответил Бэкхён, — нравится, потому что не бьёт меня и не запирает в подвале. — Потому что ты его слушаешься и ведёшь себя с ним хорошо, а меня вынуждаешь злиться, — сказал Чанёль устало, а Бэкхён от злости покрылся пятнами. — Я виноват в том, что ты меня бьёшь? — спросил он, едва не переходя на крик. — Ты с ума сошёл? Иди к чёрту! Бэкхён не стал дожидаться ответной реакции, посчитав, что лучшего момента на побег не найти. Почти срываясь на бег, он пошёл в прихожую и уже готов был выйти босиком на улицу, как Чанёль нагнал его и больно схватил за запястье. — Снова сбегаешь? — Я же уже всё тебе сказал, — стараясь скрыть дрожь в голосе, сказал Бэкхён. — Нам больше нечего обсуждать. Давай просто разойдёмся и будем жить каждый своей жизнью. Выражение лица Чанёля было нечитаемым. Он не пытался остановить Бэкхёна силой, но в то же время смотрел ему прямо в глаза, будто пытаясь внушить какую-то мысль. Какое-то время они играли в гляделки. Бэкхён знал: один неверный шаг может спровоцировать гнев, поэтому он даже дышать старался тише, но Чанёль продолжал смотреть. В какой-то момент он потупил взгляд несколько виновато, помялся на месте и неожиданно для Бэкхёна упал на колени. — Я прошу тебя, Бэкхён, — сказал он, не отрывая глаз от пола, — не уходи. У Бэкхёна глаза на лоб полезли от такой перемены настроения. Чанёль стоял перед ним на коленях, стыдливо пряча свой взгляд, и это очень забавляло. — Вот всегда так, — выказал своё недовольство Бэкхён. — Сейчас я останусь, но что потом? Ты снова меня побьёшь, я снова соберусь уйти, ты снова извинишься, я снова прощу. Тебе самому не надоело? — И куда ты пойдёшь? — нагло поинтересовался Чанёль, осознавая своё превосходство. Бэкхён не мог быть настолько тупым, чтобы не осознавать своё слишком безнадёжное положение. — К Чондэ? — язвительно выплюнул он. — Ты думаешь, кроме Чондэ, я никому не нужен? — спросил Бэкхён с ноткой обиды в голосе. — У меня есть Кёнсу, Минсок и, кстати, Ким Чонин, — усмехнулся он, особенно выделив интонацией имя Чонина, наблюдая, как меняется лицо Чанёля. — Не сильно ли ты на них полагаешься? Между прочим, сегодня я навестил твоего парня. Чанёль выпрямился, возвышаясь над Бэкхёном. Промедление было недопустимым, но тем не менее Бэкхён позволил себе стоять на месте, прекрасно осознавая, что это прямой путь в никуда. Превосходство Чанёля было настолько очевидным, что Бэкхён сам не мог понять, откуда нашёл смелость противостоять ему. Наверное, упоминание Чондэ так подействовало, а может, то была его непреклонная гордость. — Ты настолько озабочен Чондэ, — сказал он с полной уверенностью в своей правоте, — что я начинаю думать, что он тебе небезразличен. Чанёль мог его ударить, мог схватить за волосы и швырнуть, как тряпичную куклу, но он не делал ничего, и у Бэкхёна от страха перед неизвестностью поджилки затряслись, но он героически старался не подавать виду. — Мне небезразличен ты и только ты, — приглушённым голосом сказал Чанёль. — Твоего Чондэ я бы с удовольствием зарезал, но, к его счастью, он нашёл себе жену раньше, чем я сорвался. — Он подошёл ближе, смотря на Бэкхёна сверху вниз, и взял его за руку. — Что касается Кёнсу, — он оставил лёгкий поцелуй на тыльной стороне маленькой холодной ладони, — я обязательно его навещу, если он продолжит докучать тебе звонками после того, как ты сегодня оповестишь его о своём скоропостижном отъезде. У Бэкхёна задрожали ноги, и он рухнул на пол, словно какая-то неведомая сила надавила ему на плечи. Всё его нутро сжалось, но он продолжал смотреть в глаза Чанёлю, потому что мысленно наказал себе ни за что не отворачиваться. Его гордость возродилась и грозилась перерасти в гордыню, а, как известно, ничто так не играет на руку злому року, как пороки людей в самом ярком их проявлении. — А вот Минсок… — продолжил Чанёль, вплотную подойдя к Бэкхёну. — Кто это, блять, вообще такой? Я второй раз слышу это имя, но, клянусь, он начинает меня раздражать. Первый раз ты так сердечно благодарил его за то, что он довёз тебя до дома, хотя это был я, а сейчас ты умудрился начать мне угрожать и первым делом называешь его имя? Кто он такой, и почему ты думаешь, что он непременно вступится за тебя? — Он… — неуверенно начал Бэкхён, но, прочистив горло, ответил увереннее: — Он хороший друг Чондэ. Чанёль всплеснул руки и раздражённо цокнул. — Только посмотрите на эту наглость! Я, по-моему, просил тебе перестать говорить об этом Чондэ. Чондэ то, Чондэ сё. Ты начинаешь мне надоедать, Бён Бэкхён. Давай, иди к своему Чондэ и посмотри, как изощрённо он будет пытаться тебя выгнать! Ты ему больше не нужен, понимаешь? Я знаю, что ты это прекрасно понимаешь. Само собой, Бэкхён понимал, просто не хотел принимать это. Если бы только можно было повернуть время вспять, он, может быть, начал бы ценить заботу больше, чем страсть. Меньше всего он хотел признавать тот факт, что то спокойствие и тот уют, которые Чондэ ему дарил, стали как никогда необходимы. Бэкхён был уверен: от молодости надо брать всё, и если есть кто-то, кто жаждет тебя настолько, что готов сожрать живьём, то надо ему отдаться. Любви он никогда не искал, предпочитая наслаждаться мгновениями страсти. Любовь сама придёт с возрастом — так Бэкхён думал, но упорно игнорировал тот факт, что свой возраст он никогда не признавал. Чондэ такие мысли были чужды; своей любви он не стыдился, старался окутать ею с ног до головы, чтобы согреть, и лишь немного обижался, когда её не принимали. Бэкхён опустил взгляд на свои руки. Кожа на них потрескалась, кое-где под ногтями собралась грязь, его пальцы вытянулись и стали выглядеть грубее. Опустив ладони на пол, он начал разглядывать свои оголённые бёдра. Покрытые синяками, они казались ему отвратительными. Задрав футболку, он увидел небольшой животик и почти заплакал, но сумел сдержаться. Всё-таки время текло неумолимо, и возраст не стоял на месте. Бэкхён не хотел признавать это, но пришлось — благо, у него не было ни сил, ни желания, чтобы встать и посмотреть в зеркало, не то он увидел бы редкие морщинки вокруг глаз и разбил бы себе голову об тумбу. Он отказывался принимать это, но ему уже было за тридцать. Тем не менее не только изменения во внешности тревожили его. В тот самый момент, он вдруг понял, что хочет тишины, хочет молчать и быть при этом понятым, хочет просто любить и быть любимым — словом, хочет всего того, что Чондэ давал ему с достатком. Это был конец молодости — так подумал Бэкхён и заплакал, стараясь быть как можно тише, потому что отныне громкие истерики были ему не к лицу. Чанёль присел, чтобы разглядеть лицо Бэкхёна, но, заметив слёзы, почувствовал едва ощутимый укол вины. Смягчившимся голосом он спросил аккуратно: — Ты так сильно его любил, да? Бэкхён шмыгнул носом и в ответ просто пожал плечами. — Но ему же всё равно на тебя, — продолжал Чанёль. — Что такого есть у него, чего нет у меня? Ты не представляешь, насколько я тебя люблю. Я сделаю всё, чтобы ты смог забыть его, — только скажи. — По крайней мере, — отвечал он тихо, — Чондэ меня никогда не бил. — Так ведь ты от него и не убегал! — возразил Чанёль, полностью уверенный в адекватности своего аргумента. — Убегал! — закричал Бэкхён. — Убегал, материл, клянчил деньги и не возвращал, но он никогда не бил меня! Даже не кричал! — На мгновение он замолчал, заметив смятение на лице Чанёля. — Мы же с ним даже сексом не занимались. Я всегда приходил за этим к тебе, а ты считал меня шлюхой, хотя я принадлежал одному тебе. — Я не считал тебя… — Не ври! — находясь на грани истерики, вскрикнул Бэкхён, и Чанёль отшатнулся от страха. — Ты всегда был плохого мнения обо мне! — Если б я только знал, что вы не встречались, я не вёл бы себя так, клянусь, — говорил он, выглядя при этом потрясённым и оттого искренним. Бэкхён с недоверием во взгляде посмотрел на него, словно выискивая какой-то подвох. — Ты ненавидел меня только из-за этого? — Я ненавидел не тебя, а Чондэ. Мысль о том, что он обладает тобой, а не я раздражала настолько, что, когда я к тебе прикасался, мне казалось, я мог нащупать следы от его пальцев. Чем больше Чанёль распинался о своих чувствах, тем выше гордость Бэкхёна задирала нос. Несколько лет назад он бы даже поверил ему, но сейчас, когда он осознал свои чувства к Чондэ, он не собирался идти на поводу у очевидно обманчивой заинтересованности. — Чанёль, — заискивающим голосом позвал Бэкхён, словно кокетка, пытающаяся расположить к себе щёголя, — я был бы совсем не против нормальных отношений с тобой. Давай забудем всё, что было, и начнём сначала, без побоев и оскорблений. Ослеплённый радостью от всплывшей правды и своей неисчерпаемой любовью, Чанёль закивал, крепко сжав ладонь Бэкхёна. — Начнём с того, что ты отдашь мне мой телефон, — сказал тот, заискивающе улыбаясь. — И ещё, оставь меня сегодня одного. Мне надо подумать. Чанёль хмыкнул, но от комментариев воздержался. Встав, он протянул руку, чтобы помочь Бэкхёну подняться. — Хорошо. — Он достал из кармана куртки чужой телефон и положил на тумбу. — На сегодня я тебя оставлю, но завтра навещу снова. И лучше бы тебе быть тут, — никакой угрозы в голосе не было, но мурашки пробежались по спине. Бэкхён не ответил — впрочем, этого от него и не ждали. Чанёль резко притянул его к себе, впиваясь в губы наглым поцелуем, заставляя вскрикнуть. Бэкхён стоял на носочках, крепко схватившись за предплечья Чанёля, пока тот сминал его губы, собственнически кусая. Бэкхён недовольно промычал в поцелуй, а когда сумел отстраниться, сразу же отошёл на полшага. — До завтра, — попрощался Чанёль, дружелюбно улыбаясь, и вышел, несильно хлопнув дверью. Бэкхёну потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя и обрадоваться своей маленькой победе. По крайней мере, он смог выпроводить Чанёля из дома, поэтому теперь дело оставалось за малым. Вероятность, что Чанёль до сих пор ошивался неподалёку, была большая, поэтому он решил подождать где-то около часа, прежде чем выйти на улицу. Первым делом он хотел позвонить Чондэ, но обнаружил, что все контакты на телефоне оказались стёрты. Само собой, наизусть Бэкхён не помнил ни одного номера. Испустив вымученный вздох, он рухнул на диван. Хотелось поскорее сбежать, но он продолжал ждать; включил телевизор, чтобы как-то отвлечься, но впервые он настолько был сконцентрирован на одной мысли, что не мог ничего делать. В конце концов, прошло всего двадцать минут, когда он собрался и вышел из дома. Ночная прохлада отрезвляла, а тишина, окутавшая улицы, очень успокаивала, вселяя уверенность в то, что всякий посторонний звук может быть услышан. Время близилось к полуночи, поэтому людей на улицах почти не было. Так и в подъезде дома, в котором жил Чондэ, стояла тишина, и только звонок в дверь нарушил это благополучие. Бог, должно быть, видел, как страх распространяется по венам Бэкхёна, как у него трясутся поджилки и как всё тело бросает в жар, но тем не менее не помог. Никто не открыл даже после пятого звонка. Тишина вдруг стала настолько громкой, что в голове зазвенело, и Бэкхён обессиленно упал на колени, морщась от ощущения холодного пола. — Сегодня вечером я видел твоего парня на вокзале, — донеслось со спины, заставляя вздрогнуть от испуга. — Я возвращался с работы и вдруг заметил его и его красавицу-жену. Куда же они могли поехать, интересно? — В ебучий Сихын, — отозвался Бэкхён, припоминая разговор недельной давности. Обида обняла его со спины, начиная душить и нашёптывать: «Чондэ уехал без задней мысли, ты и правда ему больше не нужен». Проблема в том, что Бэкхён с этими выводами, сделанными всепоглощающей яростью, был полностью согласен. — А днём он с таким остервенением старался выпытать у меня, где ты. Мне показалось, он волновался о тебе и прекрасно понимал, что никуда ты не уехал. — Как вы меня все заебали. — Ты сам виноват, раз вести себя не умеешь. Разве я не предупреждал, что тебе лучше быть дома, когда я приду? Бэкхён бы заплакал, но именно тогда не смог и всё из-за того, что распирала его не обида или боль от предательства, а ненависть, которая жгла вены, заставляла глаза слезиться и была готова вырваться наружу, но почему-то не могла, а потому росла внутри, разрывая органы. — Я никуда с тобой не пойду, — сказал Бэкхён, вставая колен, и повернулся к Чанёлю, который стоял ниже на один лестничный пролёт и выжидающе смотрел на него чёрными, как смоль, глазами. Немного пошатываясь, он спустился и тут же почувствовал крепкую хватку на своём запястье. — Я буду кричать, — предупредил он, хотя серьёзен не был: ему всё равно никто не поможет. — Давай! Сколько хочешь ори, ты же знаешь, что в этом чёртовом городе всем на тебя всё равно! — озлобленный, Чанёль говорил на повышенных тонах, но не кричал, боясь раззадорить свою головную боль. Тогда Бэкхён замолчал. Осознание собственного бессилия, безусловно, можно назвать худшим, что может испытывать человек. Все силы как будто мгновенно иссякли, и Бэкхён больше не мог сопротивляться. Потупив взгляд, он, лениво переставляя ноги, возвращался домой. Чанёль шёл позади, разговаривая с кем-то по телефону — Бэкхён не вслушивался, думая только о том, как так вышло, что он оказался в таком положении, хотя для многих ответ покажется очевидным. Как ни странно, Чанёль не сказал ни слова, когда они вместе вернулись домой. Закрыв дверь, он пошёл в душ, снова оставляя Бэкхёна одного, и только когда вышел, бросил невзначай: — Завтра вечером нас навестит твой новый парень. Сколько-то времени Бэкхён пытался понять, кого он имел в виду, а потом устало выдохнул. — Если ты о Чонине, то он мне не парень. Наши встречи я могу буквально по пальцам пересчитать. — Очень хорошо, если так. На этом их общение в ту ночь закончилось, но тем не менее спать они легли вместе. Поначалу Бэкхён противился, пытался внушить себе, что Чанёль ему не нужен, но в итоге всё равно лёг рядом.

***

Сквозь сон Бэкхён почувствовал лёгкий поцелуй в висок, но просыпаться не стал. Только когда солнце окрасило комнату в тёплый оранжевый свет, проникая сквозь плотно задёрнутые шторы, он открыл глаза, потянулся и, увидев записку на тумбе, понял, что Чанёля в доме нет. «Я ушёл на работу. Вернусь около шести вместе с Чонином. У него день рождения, поэтому, пожалуйста, будь приветлив. В холодильнике ещё есть вчерашняя еда. Люблю тебя». Читая записку, Бэкхён начинал всё больше ненавидеть себя и своё положение. Может, уехать, пока не поздно? Мысль промелькнула быстро, словно вспышка, но ослепила своей привлекательностью. Он поднялся с кровати, наспех оделся, закинул всё самое необходимое в пакет, но дверь оказалась закрыта снаружи на замок, который не открыть изнутри. Бросив пакет в прихожей, Бэкхён без особой надежды подошёл к окнам, но ручек у них не оказалось, и, обессиленный и полностью отчаявшийся, он сел на пол, закрыл лицо руками и заплакал. Слёзы частенько ему помогали, но не в тот день, который он провёл, лёжа на диване, слушая телевизор и плача время от времени. Упал шестой час, как голова с плеч покойника, но Чанёль не пришёл. Бэкхён выключил телевизор, умылся, сделал макияж и начал ждать, выглядывая в окне знакомую машину. Спустя полчаса чёрная машина подъехала к дому. Бэкхён спрятался за шторой, прежде чем его увидели, и решил пойти в прихожую. Дверь открылась, впуская уличный мороз и двух мужчин, а вместе с ними ещё и терпкий запах алкоголя. — Ты нас встречаешь, милый? — пьяно проворковал Чанёль и оставил лёгкий поцелуй на чужой щеке. — Ты такой красивый. — Ты пьяный за руль сел? — проигнорировав брошенный комплимент, спросил Бэкхён. — Ну и что? Все живы ведь. Не парься, милый, пойдём выпьем, тортик поедим. Поедим ведь, да, Чонин? — Чанёль обернулся, смотря, как его друг тщетно пытается ослабить шнурки на кроссовках, но, психанув, решает стянуть их, не развязывая. — Поедим, — подтвердил Чонин, подхватывая торт, чуть ранее поставленный на тумбу в прихожей. — Ещё раз привет, Бэкхён, — вежливо поздоровался он, потому показалось, что выпил он меньше Чанёля. — Мне жаль это сообщать, но моя сестра тебя уволила. — Ожидаемо, — смиренно заметил Бэкхён, принимая торт из рук Чонина. Не зная, что ещё сказать, он добавил: — С днём рождения. Чонин расплылся в счастливой улыбке, схожей с той, которая украшала лицо его сестры изо дня в день. — Спасибо, — радушно поблагодарил он. Чанёль поставил на стол три бутылки соджу и три рюмки, прежде чем сесть на стул и наконец опереться о стену, размеренно выдыхая. — Выпей с нами, Бэкхён, — сказал Чонин, хотя не было никакой нужды в этом предложении, поскольку три рюмки уже стояли на столе, но всё равно внимание со стороны симпатичного мужчины не могло не порадовать, и Бэкхён скрыл улыбку, согласно кивая. — Не слишком ли ты радуешься? — с сарказмом спросил Чанёль, открывая соджу. — А ты поменьше флиртуй с чужими парнями — вот увидишь, по лицу меньше прилетать будет, — обратился он к Чонину, которого, однако, эти слова особо не задели. — Больше уверенности в себе, Пак Чанёль, никто не собирается уводить у тебя парня, — отмахнулся он. — Ты слишком страшный. Ну, в смысле устрашающий. — Мудак, — посмеялся Чанёль, а потом обратился к Бэкхёну вполне серьёзно: — Знаешь, милый, кто рассказал мне о твоём пребывании в городе? — Бэкхён вздрогнул и заинтересованно повернулся к нему. Тогда Чанёль продолжил: — Твой ненаглядный Чондэ и его жёнушка, должно быть, подумали на мою сестру, и, в принципе, не ошиблись, но она рассказала мне об этом намного позднее и, не скрою, под давлением. Золотая медаль по стукачеству присуждается Ким Чонину! — сказал он торжественно, будто поздравляя, и Чонин шуточно поклонился, не особо понимая степень своей вины. — Ты уж прости меня, но мой друг бесповоротно влюблён в тебя и это, к сожалению, не лечится, — говорил он без какого-либо сожаления в голосе. Вполне возможно, он действительно считал, что сотворил благое дело. — Мне невыносимо было наблюдать, как мой друг разлагается у меня на глазах. С ним было ужасно скучно. Бэкхён хотел взять бутылку соджу и разбить её ему об голову, а потом, схватив за волосы, приложить хорошенько о столешницу, но он держался и надеялся только, что эти мысли отобразились на его лице. — Чонин-а, — обратился к нему Чанёль, — ты же знаешь такого доброго человека как Ким Чондэ? — Бэкхён недовольно закатил глаза от упоминания этого имени. Серьёзно, ему начинает казаться, что Чанёль неравнодушен к этому мужчине. — Знаю, а что? — Давно вы с ним виделись? Чонин ненадолго задумался, пытаясь посчитать дни, но в итоге ответил: — Может, на прошлой неделе. Я не помню точно. А что? — Ничего, — Чанёль странно улыбнулся, на что Чонин покрутил пальцем у виска. — Совсем с ума сошёл? Интеллект мне тут напрягаешь, — с претензией бросил он и опрокинул в себя рюмку соджу, поморщившись. — А почему именинник пьёт без тоста и один? В качестве наказания ты теперь должен посвятить нас в свои отношения с До Кёнсу! Чонин, не ожидавший подобного от друга, театрально схватился за сердце, имитируя искренний шок. Бэкхён понимал, чего Чанёль добивается. Ему недостаточно было просто заставить его жить в заточении и принадлежать ему одному. Чанёль хотел лишить Бэкхёна всего, что у него было, включая друзей, чтобы показать своё превосходство. Чонин выпрямился, положил ладони на свои колени и оттого выглядел, как провинившийся школьник. Чанёль, заметив перемену настроения своего друга, пошёл в наступление. — Вы встречаетесь? — прямо спросил он, и впервые Бэкхён увидел, как Чонину стало стыдно. — Ну… мы… скорее, нет, — промямлил он едва слышно, заставив Чанёля громко рассмеяться. — А что?! — возмутился он. — Это правда! Мы с ним пару раз переспали и всё! — Ну так ты ж сам ничего не делаешь! — А что делать-то? — Представляешь, — обратился Чанёль к Бэкхёну, — он трахнул твоего друга, а что дальше делать не знает. Что ты думаешь об этом? Что он думает о том, что все в этом ебучем городе сдружились за время его отсутствия? Бэкхён пожал плечами, царапая ногтем рюмку с соджу. Ему уже плевать, он понял, что всё пошло по пизде уже тогда, когда узнал о женитьбе Чондэ. — Кстати, — теперь настала очередь Чонина задавать надоедливые вопросы, — как давно ты знаком с Кёнсу? У Бэкхёна глаза на лоб полезли от услышанного. Как так вышло, что Кёнсу ни разу не рассказывал о нём? «Мы тебя уже похоронили», — вспомнились его слова. Неужели он не преувеличивал? — Мы дружим с университета, — ответил Бэкхён несколько неуверенно. — Странно, что он не рассказывал о тебе, — отметил Чонин. — Хотя мне и рассказов этого придурка хватило, — он кивнул в сторону Чанёля, и Бэкхён улыбнулся уголками губ. — За До Кёнсу! — торжественно произнёс Чанёль, прерывая друга на полуслове. — Бэкхён, налей имениннику. Они выпили; сначала немного, потом ещё чуть-чуть в перерывах между пустой болтовнёй, в которую Бэкхён не вникал, продолжая пить за компанию. Напиваться он не хотел, поэтому после нескольких рюмок прекратил, из-за чего подвыпивший Чонин недовольно зыркнул на него, но сдержал язык за зубами. — Тебе разве не надо идти на работу завтра? — не скрывая недовольства в голосе, спросил Бэкхён, когда время близилось к полуночи. — Не-а, — лениво протянул Чанёль, — завтра я весь твой. — А мне вот на работу, — вздохнул Чонин, съел конфетку со стола и продолжил, возмущаясь: — У тебя выходной, а Чондэ вообще в отпуске! У меня складывается впечатление, будто я один в этом городе работаю! — Опять этот Чондэ! — взбесился Чанёль, ударив по столу рукой с такой силой, что соджу из его рюмки расплескалось. — Чондэ то, Чондэ сё, Чондэ пятое-десятое. Вам самим не надоело? Он ваш айдол, или что? Недолго думая, Чонин решил ответить на агрессию агрессией: — А что с ним не так? Он мне частенько помогал, пока ты гнил у себя дома и дрочил на своего бывшего. — Закрой свой рот. Бэкхён мне не бывший, мы с ним… — Ага! — перебил его Чонин, громко смеясь. — Именно поэтому он и выглядит, как замужняя женщина, да? — намекая на яркие синяки, съязвил он. Бэкхён коснулся своей щеки и тут же отдёрнул руку: боль никуда не ушла. — Какого чёрта в порядок себя не привёл? — огрызнулся Чанёль. — Тоже покрываешь своего Чондэ? Я как будто вселенское зло, а Чондэ — ангел, посланный с небес. Отчего-то Чонин лишь сильнее рассмеялся. То ли преувеличенные сравнения, то ли всё происходящее в целом очень его забавляло. Чанёль же был очень раздражён, и Бэкхён сидел как на иголках, хотя и пытался сохранить лицо. Гордость не позволяла ему встать и уйти. Всем своим видом он хотел показать, что не боится, и рано или поздно это самолюбие могло свести его в могилу — он понимал, но не мог пересилить себя. Смех Чонина отражался от стен и резонировал в ушах, вызывая головную боль, и Бэкхён начал проклинать себя за выпитый алкоголь. — Как же вы меня достали, — закрыв лицо руками, прохрипел Бэкхён. Брошенная в забытье фраза оказалась услышанной. Чонин перестал смеяться, но улыбка не собиралась сходить с его лица. В свою очередь Чанёль даже не удостоил его своего взгляда и грубо выплюнул: — Умоляй тогда своего парня вернуться. — Видеть вас всех не могу. Не церемонясь более, он резко встал из-за стола и пошёл в прихожую. Всякое упоминание Чондэ непременно вело к тому, что Чанёль раздражался и срывался, и раньше Бэкхёну действительно нравилась эта разрушительная ревность. Сейчас же он хотел сбежать, спрятаться под одеяло и надолго заснуть, но ему не дали этого сделать, дёрнули за плечо и заставили развернуться. — Ты куда? — спросил Чанёль без явной агрессии, но с очевидным раздражением. — Я хочу спать, — ответил Бэкхён спокойно, — отпусти, пожалуйста. — Одно упоминание Чондэ — и ты убегаешь, что я должен думать? — Прекрати ты, блять, думать! — взъелся Бэкхён и толкнул Чанёля в грудь. Этого хватило, чтобы заставить его отойти на пару шагов. — Ты всё время придумываешь себе какую-то хуету, высказываешь мне её, но никогда не думаешь обо мне! Как мне реагировать на это? Не мудак ли ты, Пак Чанёль? Подчинившись смелости, развившейся из эгоистичного желания возвысить себя в глазах улыбающегося Чонина, он замахнулся для пощёчины, но Чанёль быстро перехватил его руку и ударил сам. Так оно всегда и было. Бэкхён всегда проигрывал, если решался дать отпор, и всё лишь потому, что был ниже и слабее. — Ты сейчас перед кем выделываешься? — спросил Чанёль, сверля его взглядом, еле сдерживая себя от удара. — Чонин тебе не парень, разве ты не это говорил? — Какой я ему парень, мы виделись-то раза три от силы! — крикнул Чонин с кухни, и голос его звучал несколько возмущённо. Но Чанёль проигнорировал это, ожидая ответа от Бэкхёна, который, потупив взгляд, наивно полагал, что молчание спасёт его положение. Слова Чанёля не были гнусной клеветой, выплюнутой лишь ради того, чтобы опорочить Бэкхёна, — скорее, он действительно ждал честного ответа, потому что разглядел что-то в поведении некогда близкого ему человека. Бэкхён только пытался казаться неприступным и холодным, на деле же радуясь любому вниманию, которое мог заполучить. Его стремление показать свою стервозную сторону перед Чонином было вызвано не чем иным, как простой жаждой его внимания, потому что сам Бэкхён как никто другой понимал, насколько рискованно препираться с пьяным и злым Чанёлем. — Сначала ведёшь себя, как шлюха, а потом жалуешься, что я тебя бью. С Чондэ ты не такой, да? — бросил он, преследуя только одну цель — унизить. Ревность ослепляла, игралась с затуманенным разумом, подкидывала самые разные, порой совсем не реалистичные сценарии измен и искусно внушала их правдивость. — Прекрати говорить о нём, — неуверенно попросил Бэкхён, не решаясь поднять голову. Щека до сих пор болела от удара, но под пристальным взглядом Чанёля он боялся даже поднять руку, чтобы немного охладить её ладонью. — Посмотри на меня, — приказным тоном сказал он. Ослушаться означало объявить войну, поэтому пришлось подчиниться, и тогда Чанёль продолжил: — Пойми меня правильно сейчас. Я люблю тебя очень сильно, но этого твоего Чондэ я терпеть не могу, прям сплю и вижу, как душу его, поэтому… — Поэтому срываешься на мне? — прервал Бэкхён на полуслове, удивившись собственной смелости, но тут же получил ещё одну пощёчину. — Почему, ненавидя Чондэ, ты бьёшь меня? — спросил он, но слушать его больше не хотели. Чанёль вцепился ему в волосы и рывком потянул на себя, из-за чего Бэкхён, потеряв равновесие, встал на колени и сразу же почувствовал очередную пощёчину. От обиды и боли слёзы навернулись на глазах. Невозможно передать всю ту ненависть, которую Бэкхён испытывал по отношению к себе из-за осознания того, что он сам пришёл к Чанёлю и, скорее всего, уйти не сможет хотя бы потому, что нуждается в тех моментах тишины, которые теперь никто, кроме него, не мог ему дать. Чанёль бил по лицу — ничего нового, он всегда любил уродовать чужую красоту, прекрасно зная, насколько она ценна. Стоило капелькам крови проступить на раскрасневшейся коже, он остановился, чтобы разглядеть получше. — Почему ты бьёшь меня? — прошептал Бэкхён одними губами, но едва ли был услышан. Хватка в волосах ослабла, и Бэкхён вымученно склонил голову набок. За фигурой Чанёля он разглядел Чонина, который не обращал ровным счётом никакого внимания на разворачивающуюся перед ним сцену, смотря в телефон с незаинтересованным видом. — Чонин, — позвал Бэкхён, наступив на горло своей чёртовой гордости, сломить которую оказалось проще простого. Чонин всё так же незаинтересованно посмотрел на него, и Бэкхён почти заплакал от осознания собственной ничтожности, но сдержался и надрывным голосом спросил: — Почему ты просто сидишь? Чонин удивлённо вскинул брови, не найдя ответа. Он посмотрел на Чанёля, будто ища помощи, и тот сказал ему: — Действительно, Чонин, почему просто сидишь. Недавно Бэкхён так решительно заявлял мне, что в этом городе ещё остались люди, которым на него не плевать, и среди таких неравнодушных затесался ты. — Я? — переспросил он, пребывая в немалом шоке. — Да я его знаю от силы три дня, клянусь. Бэкхён, разъярённый и оскорблённый до глубины души, сорвался на истеричный крик, проклиная Чонина самыми скверными словами, которые всплывали в помутнённом состоянии. Сначала тот впал в ступор, искренне не понимая, чем заслужил такое отношение к себе, но после его обуяла злоба, которую он выплеснул в ответных оскорблениях. Чанёля всё происходящее очень позабавило, но в какой-то момент наскучило; жестом он попросил Чонина закрыть рот, а сам присел напротив Бэкхёна, который, закрыв лицо руками, вздрагивал мелкой дрожью, но всё не плакал, точно слёзы у него иссякли. — Я же говорил, что в этом городе ты никому, кроме меня, не нужен, — с уверенностью, присущей самовлюблённым болванам, убеждённым в своей значимости, сказал Чанёль. В очередной раз Бэкхёну захотелось ударить его, но он понимал, что если замахнётся, то, вероятнее всего, получит сам. Щёки его до сих пор горели, напоминая о недавнем унижении, которое, издеваясь над его самолюбием, всё больше подстрекало сделать что-то непоправимое и безумное, но страх связывал по рукам и ногам, не позволяя даже поднять голову. — Если ты будешь так истерить всякий раз, когда на тебя поднимают руку, — вмешался Чонин, посчитав необходимым высказать своё мнение, — то, готов поспорить, в скором времени ты и ему станешь не нужен. Так и останешься один. Бэкхён метнул на него злобный взгляд исподлобья, который, очевидно, остался незамеченным. Чанёль, устало вздохнув, сел на пол, выпрямляя ноги и откидывая голову на табуретку позади. Чонин, наливая себе соджу, что-то неразборчиво пробормотал, Чанёль улыбнулся, делая вид, что всё расслышал, а Бэкхён рассматривал свои колени. Под спортивными штанами синяков не было видно, поэтому он испытывал чуть меньше жалости к самому себе. Неужели он и правда никому не нужен, кроме Чанёля? Он поверить не мог, чтобы тот, к чьим ногам склонялся весь мир, вдруг стал невидимкой для всех. Это казалось невозможным, далёким и уже точно никак не касающимся такого человека, как Бэкхён. Его сердце болезненно сжалось, тело бросило в дрожь, а в горле встал ком; тогда он резко поднялся и, не удостоив никого из присутствующих даже взглядом, быстро, едва не срываясь на бег, пошёл в прихожую в надежде, что всё напряжение спадёт. Это в самом деле немного помогло, пока голос Чанёля не нарушил его мелкое ликование. — Ты куда собрался? — крикнул он с кухни, но Бэкхён проигнорировал, стараясь быстрее завязать шнурки на кроссовках. Услышав чужие шаги, он испугался и выбежал из дома, убегая куда глаза глядят и слыша отдалённые ругательства за спиной. Он не мог сказать наверняка, пошёл ли Чанёль за ним, но тем не менее скорость сбавлять не думал. Холодный зимний воздух царапал лёгкие и продувал насквозь домашнюю футболку. Бэкхён не знал, куда бежит и когда можно будет остановиться: ночью он едва узнавал свой родной город, о котором хоть и хотел забыть, как о страшном сне, да не мог. Однако, когда ноги устали и горло начало саднить от частого дыхания, пришлось остановиться. Оглядевшись, он понял, что не узнаёт район. Ни магазинов, ни клубов, ни кафе, ни ларьков — не было ничего, одни жилые дома. Он бродил по округе, пока не вышел к перекрёстку, где нашёл круглосуточный магазин. Не успел он обрадоваться такому стечению обстоятельств, как чья-то ладонь легла ему на плечо. — Бэкхён? — позвали его, и он, обернувшись, облегчённо выдохнул. — Как же ты меня напугал, Минсок. Что ты тут делаешь так поздно? — Это я у тебя должен спрашивать. — Минсок смерил его оценивающим взглядом, задержавшись на лице, будто мог увидеть хоть что-то в тусклом свете фонарей. — Тебя избили? — в конце концов спросил он. — Слишком громко сказано. Скорее, ударили пару раз, — несколько стеснённо ответил Бэкхён, отводя взгляд. Он сам не понял, почему начал защищать Чанёля и бояться, что правда вскроется. Минсок ещё раз оглядел его с ног до головы, но решил оставить свои мысли при себе. Сняв свою куртку и накинув её на плечи Бэкхёна, он сказал идти за ним. Они брели по тёмным переулкам, которых не достигал свет фонарей, в которых заунывно выл ветер, гуляя по пустым улицам, не сумев найти хоть одно дерево, за которое можно зацепиться. Либо Бэкхён действительно ни разу не был в этом районе, либо просто не узнавал его в темноте — и что-то подсказывало ему, что второй вариант верный. Смутное чувство дежавю облепило его часто бьющееся сердце, и лёгкая тошнота подступила к горлу. Спустя какое-то время они остановились посреди переулка; Минсок припал к стене, подсвечивая её экраном телефона и вскоре обернулся, открывая перед Бэкхёном дверь. — Пойдём, — сказал он, включая фонарик на телефоне, чтобы осветить дорогу. Они зашли в плохо освещённый подъезд, и дверь за ними с громким стуком, от которого задрожали стены, захлопнул ветер. — Нам на третий, — сказал Минсок и взял Бэкхёна за руку, чтобы тот не потерялся и не оступился, потому что фонарик на телефоне Минсока, казалось, работал из последних сил, а слепые лампочки в подъезде и вовсе позабыли о своих обязанностях. Пахло сыростью, куревом и алкоголем; лестница, по которой они поднимались, была до того узкой, что Бэкхён почти вывернул плечо, пока пытался удержаться за Минсока, который шёл быстро, переступая сразу через несколько ступенек. Поднявшись на нужный этаж, получилось успокоить дыхание, а когда Минсок пригласил зайти в квартиру, Бэкхён почувствовал, что внутри оказалось так же холодно, как и снаружи. — У меня нет отопления, — прокомментировал Минсок, будто прочитав его мысли. — Иди скорее в душ, чтобы согреться. Я поищу тёплые вещи для тебя. Не дожидаясь благодарности, он ушёл в другую комнату, бросая Бэкхёна в прихожей. Квартира у Минсока была крохотная: Бэкхён видел только три двери и смел предположить, что одна из них вела в спальню, вторая — в ванную, а за третьей, открытой, в темноте пряталась кухня. Сама прихожая была настолько маленькой, что два человека едва умещались в ней, стоя бок о бок. Убирая чужую куртку в шкаф, Бэкхён также мысленно отметил, что, приди он сюда в своей, места для неё не нашлось бы. Разувшись, он поспешил найти ванную, поскольку стоять в одних носках на холодном полу было невыносимо. Ванная комната была чуть больше по размеру, чем прихожая. Самой ванны не было — вместо неё стояла душевая кабинка, впритык пристроенная в угол. Рядом с ней стояла миниатюрная раковина, над которой висело не менее миниатюрное зеркало — в нём Бэкхён мог разглядеть только своё лицо, так как плечи не входили. Оставшуюся часть и без того тесной комнатки делили туалет и стиральная машинка, на которую Бэкхён кинул свою одежду и только после зашёл в душ, включая горячую воду. Он мылся в кипятке, игнорируя жжение на щеках. До этого он не осознавал, насколько замёрз, но, позволяя горячим каплям разбиваться о своё лицо, он чувствовал, как очищалось его тело, словно с него вдруг наждачкой содрали всю кожу, запомнившую перенесённые унижения. Никогда ещё он не чувствовал себя настолько чистым, как в тот вечер, когда, вытеревшись принесённым Минсоком махровым полотенцем, он надел чужую одежду, почти что подходящую по размеру, надел тапочки, что не позволяли ногам снова замёрзнуть, а потом вышел из ванной и услышал, как Минсок зовёт его с кухни. Холодильник у него был полупустой, поэтому было решено сварить лапшу. Бэкхён впервые в жизни подумал, что нехорошо доставлять много забот тому, кто искренне беспокоится о тебе, но раньше он и представить не мог, что настанет день, когда Минсок будет к нему так добр. — Пойдём высушим твои волосы, чтобы ты мог лечь спать, — сказал Минсок, убирая посуду со стола. Бэкхён поднялся и, кокетливо обласкав Минсока взглядом, уверенно зашагал в другую комнату. То была спальня, которая оказалась довольно просторной. Бэкхён бесцеремонно упал на расправленную кровать, нежась в тепле мягкого одеяла, и вошедший хозяин квартиры рассмеялся, увидев эту картину. — Ты такой смешной, — сказал он, чем очень смутил своего гостя. — Иди сюда. Пытаясь не обращать внимания на стыд, Бэкхён сел на край кровати и вздрогнул, когда на его волосы начали брызгать чем-то прохладным. — Бедный мальчик, — посочувствовал Минсок и погладил его по голове, успокаивая. — Сейчас я высушу твои волосы, а потом мы обработаем твои ранки, хорошо? Бэкхён кивнул, доверяясь. Тогда же он вдруг подумал, что ничего не знает о Минсоке. Он знаком с Чондэ — это факт, но почему он так заботится о Бэкхёне? Они не были близки — пили пару раз вместе, потому что Чондэ их звал, и всё. По правде говоря, Бэкхён даже не был уверен насчёт его возраста, просто считая его сверстником Чондэ. Однако несмотря на это сейчас он не чувствовал страха, прикрывая глаза от приятного ощущения пальцев в волосах и тёплого воздуха из фена. Когда волосы высохли, Минсок начал искать в тумбочке мазь и только тогда Бэкхён заметил скромный букет роз, стоящий в вазе. — Красивые цветы, — заметил он, заставив Минсока заметно покраснеть. — Спасибо, — ответил он и принялся обрабатывать чужие раны. — Кто же тебя… — У тебя какой-то праздник? — Бэкхён решил перевести тему раньше, чем её могли обозначить: говорить о Чанёле совсем не хотелось. — Это… — замялся он, но быстро оправился: — Чондэ перед отъездом заходил. — Чондэ? С чего бы ему заходить к тебе? — не веря своим ушам переспросил Бэкхён, и в ответ ему Минсок хитро улыбнулся. — А сам как думаешь, зачем один мужчина приходит к другому с букетом роз? — Но ведь он женат! Минсок снова рассмеялся, восхищённый детской наивностью своего собеседника. — Ты такой смешной, Бэкхён! — сквозь смех отметил он, чем очень задел своего гостя, хотя тот, как ему показалось, не подал виду. — Сколько вы с Чондэ знакомы? — Долго, — расплывчато ответил он, потому что не мог назвать конкретную дату, но, желая прозвучать более убедительно, добавил: — С университета. — В таком случае, ты должен знать, что Чондэ — очень добрый человек, которому просто необходимо о ком-то заботиться. В нём так много этой любви ко всему живому, что он может раздавать её всю жизнь, не прося ничего взамен. Но, понимаешь, секс и любовь — две несовместимые вещи, поэтому так и получилось, что своей жене он дарит всю свою любовь и заботу, а ко мне приходит потрахаться. — И тебя всё устраивает? — Вполне. — Разве не хочется любви и заботы? Разве ты не ревнуешь? Убрав мазь обратно в шкафчик, Минсок потянулся и упал на кровать, сразу же накрываясь одеялом, наслаждаясь теплом, которого так не доставало в течение дня. Бэкхён лёг рядом, и, повернувшись к нему, Минсок сказал со всей серьёзностью, на которую был способен: — Бэкхён, я уже не в том возрасте, чтобы надеяться на любовь и растрачивать свои силы на ревность. Тот не нашёлся что ответить, и вместо этого снова спросил: — Давно вы в таких отношениях? — С университета. Он только поступил, а я был на последнем курсе и помогал первокурсникам в первые дни. Так и познакомились. Потрепать себе нервы ревностью успел уже тогда, и мне хватило. Красивые девушки и парни — все крутились вокруг него. Конечно, он ведь такой громкий и весёлый, прям душа компании. Я зеленел от ревности каждый день, особенно когда он рассказывал мне, что снимает квартиру с каким-то парнем. Мне казалось это несправедливым: почему он не хотел жить со мной? Потом только я понял его и понял также, что меня не любят, а хотят — вот тогда жить стало легче. Минсок много болтал, а Бэкхён впервые задумался о той части личности Чондэ, о которой не знал. Сколько раз он возвращался домой с чужим запахом, с незаметными чужими поцелуями из чужой квартиры? Сколько раз Бэкхён сцеловывал следы чьих-то губ? А самое главное — почему он сам никогда не задумывался, что у Чондэ кто-то был, если тот всегда решительно пресекал избыточный близкий контакт? «Куда ни глянь вокруг одни мудаки», — подумал Бэкхён и оставил эти мысли при себе. — Тебя самого не обижает тот факт, что ты в любовниках ходишь? — спросил Бэкхён, хотя уже начинал испытывать отвращение к этому разговору. Минсока же всё происходящее очень забавляло, потому что отвечал он в шутливой, присущей только ему манере: — А ты предлагаешь мне ревновать к его жене? По мне так это бесполезная трата сил. Он женился на ней только потому, что должен заботиться о ком-то, вот и всё. Но вот что я могу сказать тебе наверняка, Бэкхён: кроме меня, он никогда ни с кем не спал. Я буквально у него единственный, понимаешь? Не глупо ли будет ревновать в моём привилегированном положении? Если бы эта фраза не ударила по самооценке Бэкхёна, он, может быть, и промолчал бы, но она так уколола его гордость, что та, шокированная ударом исподтишка, начала кровоточить, ослепляя, и потому он, думая только о том, как бы ударить посильнее в ответ, бросил: — Если он спал только с тобой, то как так вышло, что его жена беременна? Это дало эффект даже раньше, чем он рассчитывал. Игривое настроение Минсока тут же пропало, улыбка сползла с лица, и он сел на кровати, нависая над Бэкхёном, ловя его взгляд. — Врёшь, — возразил он твёрдо. — Откуда тебе знать? Вы же просто бывшие одногруппники. Уже тогда Бэкхён понял, что победил, и триумфальная улыбка исказила его лицо. — Вообще-то мы встречались, — напыщенно важно проговорил он, спесиво смотря на Минсока снизу вверх. — Это ко мне он приходил после ночи с тобой, целовал меня и любил. Растущая с каждой секундой ярость обезобразила лицо Минсока до неузнаваемости: уши его и шея покраснели, брови нахмурились, а рот, подрагивая, то открывался, то закрывался, глотая воздух, выглядя при этом настолько несуразно, что Бэкхён засмеялся. Получив звонкую пощёчину, он затих, ошарашено посмотрев на Минсока. — Малолетняя блядь! Сначала заявился ко мне посреди ночи, а теперь имеешь наглость разговаривать со мной в таком тоне! — Я заявился? — не понял Бэкхён. — Ты сам меня сюда притащил! — Из чистой жалости! — оправдался Минсок и встал с кровати, чтобы включить в комнате свет. — Проваливай, — сказал он, немного успокоившись. — Ты прогоняешь меня? Из-за чего? — допытывался Бэкхён, не спеша покидать комнату. Нарочито медленно он встал с кровати и подошёл к Минсоку почти вплотную. — Разве это я виноват в том, что Чондэ, этакий мудак, трахает тебя на стороне? Слушай, а может проблема в том, что ты для него слишком старый? Бэкхён был уверен, что тема возраста способна задеть каждого, и оказался прав, потому что снова получил по лицу. — Уж не знаю, кто тебя избил, но, видно, тебе мало попало. Пошёл вон из моей квартиры, малолетний нахал. Дважды можно было не повторять: Бэкхён и так не собирался здесь задерживаться. Встав с кровати, он стремительно пошёл в прихожую и только надевая кроссовки спохватился, что на нём чужая одежда. Махнув на это рукой, Бэкхён вышел из квартиры и снова оказался на улице. В районе, в котором жил Минсок, фонари уже не горели, и Бэкхён не мог понять, где находится. В его планах было навестить Кёнсу, но для этого сначала нужно понять, куда идти. Ледяной ветер нещадно продувал лёгкую домашнюю одежду, зубы начали дрожать от холода, но Бэкхён продолжал бродить туда-сюда, пытаясь найти хотя бы адрес, но в итоге всё равно возвращался на прежнее место. Он уже совсем отчаялся, и тогда из дома вышел Минсок. — Послушай, ребёнок, — проговорил он нежным голосом, пропитанным горьким сожалением и состраданием, — я погорячился, возвращайся. А то ведь ты насмерть замёрзнешь. Никакого подтекста в его словах не было — было только искреннее раскаяние и желание помочь, и отчего-то такое поведения раздражало. Всего несколько минут назад Минсок с высоко поднятой головой отстаивал своё право на мужчину, который ему никогда не принадлежал, а сейчас, пытаясь спрятать взгляд и наступить на горло своей ревности, которая, несомненно, всегда в нём была, извинялся перед тем, с кем должен воевать. — С чего ты взял, что я ухожу по твоей прихоти? Я сам видеть тебя не хочу, — небрежно бросил Бэкхён, но вместо ответных возмущений услышал лишь тяжёлый вздох. — Возьми хотя бы куртку, сейчас так холодно… — Пошёл ты и твоя куртка! — взъелся Бэкхён и, не желая больше ничего слышать, ушёл куда глаза глядят, не раздумывая лишний раз. Он чувствовал, что ему в след смотрят, но не оборачивался. Свою внезапно возникшую агрессию он тоже не мог объяснить. Что его так раздражало в поведении Минсока? То, с какой лёгкостью он переступил через свою гордость ради кого-то? Бэкхёну подумалось, что сам он так никогда бы не смог, и оттого появилась зависть. Он представить себе не мог, каково это — поступиться своим комфортом ради другого человека, но никогда не был против, чтобы так поступали по отношению к нему. Почему именно Минсок так выбесил? Проклиная всё на свете, Бэкхён шёл, не разбирая дороги, пока наконец не вышел к перекрёстку, где увидел знакомую аптеку. Вздохнув с облегчением, он огляделся и мысленно отметил, что отсюда до дома Кёнсу идти пешком далековато, но другого выхода не было. Все свои вещи он оставил в доме Чанёля, поэтому связаться с кем-либо представлялось невозможным, а от холода тело ломило и оставалось только надеяться, что за шесть лет Кёнсу не сменил место жительства. «Всё-таки стоило взять у этого придурка куртку», — подумал Бэкхён, и ещё долгое время эта мысль варилась в его голове. Он вообще частенько думал о том, как могла бы сложиться его жизнь, забудь он о своей гордости хотя бы на день. Быть может, он смог бы признаться Чондэ в своих чувствах? Что, если бы они оказались взаимны? Стоило просто один раз сказать вслух то, что он всегда только слышал, и вся жизнь могла бы перемениться. Их отношения с Чанёлем тоже могли бы измениться? Если бы Бэкхён перестал думать о своей красоте и безусловной исключительности, был бы Чанёль к нему добрее? Вообще, Бэкхён совсем не против провести с ним всю свою жизнь — главное, чтобы было спокойно, но для этого надо научиться держать язык за зубами и перестать пререкаться по любому поводу, и в этом плане Бэкхён был уверен в себе меньше всего. Нескончаемый поток мыслей об упущенных возможностях помог забыть о проблемах насущных, и поэтому холод он начал ощущать в полной мере только на подходе к дому Кёнсу. Из последних сил поднявшись на второй этаж и найдя нужную дверь, Бэкхён постучал несколько раз. Он допускал мысль о том, что его друг мог спать, и был готов к долгому ожиданию, но открыли ему на удивление быстро, будто ждали. — Бэкхён! — Кёнсу так обрадовался его появлению, что не могло не вызвать подозрения, высказывать которые, однако, не было сил, поэтому Бэкхён поддался и позволил затащить себя в квартиру. — Чонин названивал мне, не прекращая, все мозги выебал, говорит, ты ушёл куда-то и не вернулся. Я места себе не находил, а ты ещё и трубку не берёшь! И где ты был, позволь спросить? — причитал он, как мама, которая хочет серьёзно поговорить со своим сыном-подростком, осмелившимся нарушить родительский запрет и прийти за полночь. — Чанёль рвёт и мечет, да? — вместо ответа спросил Бэкхён. — Скорее всего. — Кёнсу включил до этого выключенный свет в прихожей и ахнул, рассматривая своего друга. — Господи, — сказал он, и Бэкхён поморщился, — он тебя опять избил? Я убью его. — Не надо. Я сам виноват. Эти слова дались Бэкхёну с большим трудом. Никогда в жизни он не признавал своих ошибок, обвиняя всех подряд, лишь бы обелить себя. Ему гордость не позволяла даже извиниться за свои проступки, поэтому Кёнсу так удивился, услышав это, что не смог возразить. — И что же ты сделал? — спросил он неуверенно, сомневаясь в правильности вопроса. — Построил свой круг общения из одних мудаков, — выплюнул он, чем значительно успокоил Кёнсу. Всё-таки Бэкхён продолжал винить всех, кроме себя. — Помыться не хочешь? Ты, должно быть, очень замёрз. — Не хочу. Мылся уже, спасибо. — Где это ты мылся? — удивился Кёнсу, на что Бэкхён закатил глаза. — У Минсока. Кёнсу нахмурился, но комментировать никак не стал, хотя было обидно, что к нему Бэкхён пришёл не в первую очередь. Всё-таки это будет глупо, подумал он, если взрослый мужчина будет ревновать своих друзей. Жестом он позвал на кухню, где включил плиту и поставил вариться лапшу. Бэкхён продолжал молчать, сидя за столом и бесцельно пялясь в окно, будто видел что-то в темноте, — тогда Кёнсу не выдержал и спросил: — Почему ты пошёл к Минсоку? Бэкхён посмотрел на него устало, но ответил спокойно, филигранно скрыв раздражение в голосе: — Я не шёл к нему целенаправленно. Просто мы встретились, и он предложил зайти. Было слишком холодно, чтобы отказываться. Такой ответ успокоил его на какое-то время, и он продолжил нарезать овощи без тяжёлых мыслей, но потом что-то щёлкнуло в его голове. Положив нож, он повернулся к другу, чтобы встретиться с ним взглядом, и спросил: — Я всегда думал, что от Чанёля ты сразу же бежишь к Чондэ, почему… — Никогда больше не называй при мне имя этого сукина сына! Не хочу больше ни видеть, ни знать его! — выругался Бэкхён, еле сдерживая себя, чтобы не закричать во весь голос. За всю жизнь его не оскорбляли так, как за последний день, поэтому он имел право злиться, но срываться на Кёнсу совсем не хотелось, и, прежде чем его начали обсыпать вопросами, он продолжил: — Этот ублюдок клялся мне в любви, подарки дарил, целовал, а сам мало того что женился, так ещё и выяснилось, что всё это время он трахался с Минсоком! Просто пусть убьёт себя, пусть его душа никогда не переродится. Этот мир должен быть избавлен от такой убогой и скверной души. — Кто тебе такое сказал? — удивился Кёнсу. В его глазах Чондэ был последним, кто мог бы поступить так низко, но Бэкхён, хоть и говорил на эмоциях, явно не пытался как-то оклеветать его. — Минсок и сказал. Задрал нос и хвастался своей исключительностью, а потом я сказал ему, что жена этого обмудка беременна, и он так разозлился. Как только он меня ни обозвал! А я честный человек, Кёнсу! Кёнсу промолчал. Убрав кастрюлю с огня, он закинул овощи, перемешал и собирался разложить по тарелкам, как в дверь вдруг настойчиво постучались. — Если это Чанёль, прогони его, пожалуйста, — взмолился Бэкхён, на что Кёнсу отмахнулся. — Кто бы это ни был, я прогоню его. Нечего заявляться ночью в гости, если тебя не звали. Кёнсу предусмотрительно закрыл дверь на кухню, когда вышел, но это не помешало Бэкхёну приоткрыть её, чтобы подслушать чужой разговор. — Чего тебе? — хамовато бросил Кёнсу, и Бэкхён отметил про себя, что навряд ли незваный гость — Чанёль, потому что с ним его друг зачастую не церемонился, отбрасывая всякие манеры. — Бэкхён у тебя? — спросил вялый, пьяный голос, в котором узнавался Чонин. — Нет. — Не ври. Чанёль сказал, ему больше негде быть. — Тебе до него какое дело? — Мне, — Чонин тяжело вздохнул, — на него всё равно. А вот Чанёль места себе не находит и потому мозги мне ебёт. В мой день рождения так заебал меня, вот честно. Скажи ему, чтоб возвращался. Чанёль его любит очень сильно. Кёнсу молчал, и Бэкхён мог представить себе взгляд, которым он смотрел на Чонина. — То есть, — сказал он после недолгой паузы, — ты был с Чанёлем всё это время? Ты видел, как он избивал Бэкхёна, и ничего не сделал? Просто смотрел? — Если бы ты при мне заговорил о своих бывших, я бы тебя тоже избил, — сказал Чонин без задней мысли и явно даже не успел осознать свою ошибку, когда Кёнсу захлопнул дверь. — Эй, Кёнсу! — глухо донеслось из-за закрытой двери. — Сборище ублюдков, — прошипел себе под нос Кёнсу и вернулся на кухню, застав Бэкхёна у приоткрытой двери. — Всё услышал? — В ответ робко закивали. — Ну и хорошо, не придётся пересказывать. Давай есть. — Не хочу. Я уже у Минсока поел. — А раньше не мог сказать? — разозлился Кёнсу, накрыл кастрюлю крышкой и ушёл, оставив посуду немытой. — Почему все делают то, о чём их не просят, а потом винят меня? Я честный человек, не надо перекладывать вашу вину на меня. Кёнсу решил оставить столь громкое заявление без комментариев, хотя сказать хотелось многое. Бэкхён громко заявлял о своей честности, пытаясь обелить себя, чтобы облить грязью других. В его бедах всегда были виноваты все, кроме него, потому что с честного человека спрос невелик, он был уверен. Решив не разжигать конфликт, Кёнсу ушёл спать, и Бэкхён, посидев на кухне ещё какое-то время, устроился на диване в гостиной, укрывшись одеялом, которое ему любезно оставили.

***

Утро выдалось довольно спокойным. Бэкхён проснулся около полудня и почти сразу учуял сладкий аромат, доносящийся с кухни. Кёнсу гремел посудой и не услышал, как в комнату зашли, поэтому испугался, наткнувшись на Бэкхёна. — Ты чего не на работе? — вместо извинений спросил он. — Вчера у Чонина день рождения был, вот я и взял выходной. Подумал, что могу напиться, — объяснился Кёнсу, поставив на стол две чашки кофе. — А в итоге поругался с именинником. Подумать только: сидеть и смотреть, как бьют человека. Я от него такого не ожидал. — Как вы вообще познакомились? — Ну… — Кёнсу замялся, потому что не знал, как преподнести информацию, и, растягивая время, нарочито аккуратно перекладывал яичницу на тарелку, а после всё-таки решился и выпалил на одном дыхании: — Чондэ нас познакомил. Бэкхён саркастически хмыкнул: — Как думаешь, с Чонином он тоже спал? — Бэкхён… Закончить нравоучения не дал зазвонивший телефон. Наспех протерев руки, Кёнсу ушёл в другую комнату и вернулся, разговаривая с кем-то. Спустя несколько секунд он молча протянул телефон Бэкхёну. На экране светилось «Чондэ», и, придав своему лицу максимально уставший вид, он ответил с большой неохотой. — Ты можешь объяснить, что произошло этой ночью? — сходу спросил Чондэ тоном, которым обычно отчитывают детей, на что Бэкхён закатил глаза. — У меня десятки пропущенных вызовов, в том числе от Чанёля. — Он побил меня, а ты какого-то чёрта уехал! Что мне оставалось делать? — И всё же я не понимаю, почему первым делом ты пошёл к Минсоку. — Уж поверь мне: если б я знал, что он твой любовник, я бы к нему ни за что не сунулся! — Бэкхён, — позвал Чондэ тихим размеренным голосом, чтобы немного сбавить накал страстей. — Послушай меня, хорошо? Минсок очень волновался за тебя, всю ночь не спал, звонил тебе. Почему ты не отвечал? — Мой телефон остался дома. Да и я не обязан отвечать на звонки любовника своего парня. — Ты не мой парень. Мы больше не встречаемся, Бэкхён. Я женат, — безапелляционно сказал Чондэ, чем очень рассмешил своего собеседника. — Всем говоришь, что женат, а сам по любовникам шарахаешься! Как лицемерно с твоей стороны! Повисло недолгое молчание, после которого Чондэ, будто собрав всю злость и ненависть, копившиеся в нём долгое время и никак не находившие выхода из его доброго сердца, пришёл в ярость, которую всё же старался контролировать. — Слушай, Бён Бэкхён, — пугающим голосом говорил он, — закрой свой грязный рот, не тебе меня судить. Благодаря твоему длинному языку, который ты, видно, не можешь держать за зубами, Минсок со мной не разговаривает. Зато знаешь, кто охотно отвечает на мои звонки? Подумай полчасика своей тупорылой крашеной головой, а я пока наберу его. — Ты не посмеешь. — Думаешь? — Чондэ непринуждённо усмехнулся, и у Бэкхёна по спине пробежали мурашки. — Ты так любезно поведал Минсоку о моих семейных делах, что я просто не могу не оказать ответную милость одному хорошему человеку. Пока, Бэкхён-и. Чондэ повесил трубку, и повисла гробовая тишина. Кёнсу пытался понять эмоции на лице Бэкхёна, но тот, замерев от страха, не мог и слова сказать. — О чём говорили? — решился спросить Кёнсу. — Чувствую, скоро к тебе приедут гости. — Не откроем и дело с концом, чего распереживался? И тогда в дверь постучали. Кёнсу с подозрением посмотрел на Бэкхёна и пошёл в прихожую, но был крепко схвачен за запястье. — Не открывай, умоляю тебя, — на грани истерики просил Бэкхён, не отпуская Кёнсу, даже когда тот поморщился от боли. — И пяти минут не прошло, ты думаешь, он бы доехал так быстро? Успокойся, я просто посмотрю, кто пришёл. — Ты обещал не открывать! — Отпусти, мне больно. — Кёнсу! — Отпусти, я тебе сказал! — прикрикнул он и несильно ударил друга по руке. Удивлённый внезапной агрессией, Бэкхён дёрнулся и притих. Скованный страхом, он не мог пошевелиться, подсознательно смирившись со своей участью, но стоило только услышать голос Чонина из прихожей, как всё напряжение спало, и он начал прислушиваться. За ночное происшествие Чонин извинялся искренне — по крайней мере, так казалось одному невольному слушателю, — но Кёнсу оставался непоколебим, несмотря на все лестные слова. — Ты отправил Бэкхёна домой? — как бы невзначай поинтересовался Чонин, когда их перепалка немного утихла. Услышав своё имя, Бэкхён насторожился и сильнее прижался к двери, отделявшей кухню от прихожей. Кёнсу в ответ пробормотал что-то невнятное, но этого хватило, чтобы заткнуть незваного утреннего гостя — это и настораживало. Ведомый эгоистичным желанием заявить о себе и напомнить также, что никто не вправе порочить его честное имя за его спиной, Бэкхён с гордо поднятой головой вышел в прихожую, удивив двух присутствующих там человек. — А вот и виновник всех бед, — отпустил нелестный комментарий Чонин, но Бэкхён предусмотрительно сделал вид, что не расслышал. — Всё хорошо? — обратился он к Кёнсу, откровенно игнорируя незваного гостя, чем вызвал у того недоумение и неприкрыто довольствовался этим. — Дай нам десять минут, мы просто… — Честное слово, мне плевать на ваши дела. Я просто хочу убедиться, что вы не перемываете мне косточки за моей спиной. — Бэкхён окинул беглым взглядом Чонина, и тому хватило полсекунды, чтобы истолковать его по-своему. — Не успели, но хотели начать, — издеваясь, бросил он. — Чонин, прекрати. — Вот именно. Ей-богу, Кёнсу, на кой тебе сдался этот хам? Он даже мизинца твоего не стоит! — Ты тоже молчи, Бэкхён. — И не подумаю. Я хочу сказать тебе вот что. — Нагнувшись к чужому уху, будто собираясь рассказать чей-то грязный секрет, он сказал внезапно громко: — Ты бы поменьше общался с дружками Чанёля. Кёнсу дёрнулся от неожиданности. — Ты с ума сошёл?! — воскликнул он, но Бэкхён не услышал, продолжая играть с Чонином в гляделки, словно это была их форма дуэли. — Да прекратите же вы! — Ты оскорбляешь не только меня, но и Чанёля, — сказал Чонин, не обращая никакого внимания на взволнованного происходящим Кёнсу. — О, я рад, что могу убить двух зайцев одним выстрелом, — отозвался Бэкхён. — Я не удивлён, что он тебя бьёт. Ты настолько испорчен, что это просто невыносимо. — Вот как? — Бэкхён возмущённо ахнул. Повернувшись к Кёнсу, он схватил его за руку, ища поддержки. — Ты это слышишь? Он говорит, что это я во всём виноват! — А кто ещё? — не унимался Чонин. — Мне рассказали, как ты шарахался по любовникам, находясь при этом в отношениях. Думаешь, Чанёлю, который любит тебя больше жизни, приятно было осознавать, что для тебя он просто запасной вариант? А бедняга Чондэ, должно быть, и не подозревал о твоих похождениях, да? — Как же вы меня достали с этим Чондэ! Всё пытаетесь выставить его белым и пушистым, а сами понятия не имеете, что у него самого на стороне роман! А ведь он женат! Думаете, можно все грехи мира свалить на меня одного? В отличие от всех вас, я — честный человек! — Да о какой чести ты всё время говоришь? — не выдержал Кёнсу и выдернул свою ладонь из чужой хватки. — «Честного» в тебе как в рыбы в пустыне — нет и никогда не было. Только и можешь, что языком трепать и обвинять всех вокруг в своих проблемах. — Вот как? Давно ты на его стороне? Просто хочу знать, сколько времени тебе потребовалось, чтобы предать нашу дружбу. — Какую дружбу? Ты укатил в Сеул, никого не предупредив, и не выходил на связь шесть, мать его, лет. Ты не звонил ни мне, ни Чондэ, ни даже своему Чанёлю. И я готов поспорить, что тебе даже в голову не приходило, что мы можем переживать за тебя, потому что тебе всегда было плевать на чужие чувства. А мы так волновались за тебя, что места себе не находили, и стоило нам только привыкнуть к жизни без тебя, как ты нагло ворвался и начал говорить что-то о чести и важности дружбы? Постыдился бы своей лицемерности! — Я так понимаю, в этом городе не рады моему приезду. — Рады, — поспешил заверить его Кёнсу, — просто ты должен принять тот факт, что жизнь без тебя не остановилась. Неужели это плохо, что у меня появились другие знакомые, кроме тебя? — В одном ты прав, Кёнсу, — сказал Бэкхён, с презрением оглядев всех присутствующих, — мне действительно плевать, чем вы все тут занимались. Но я вот всё никак в толк не возьму: в какой момент все в этом городишке так испортились? Вроде церковь стоит, но всех как будто сам Дьявол охмурил. — Что ты несёшь? — раздражённо спросил Чонин, но, ожидаемо, остался проигнорированным. — Грязные предатели, — продолжал Бэкхён возмущаться. — Перекладываете все свои грехи на меня, один Чондэ чего стоит. А всё святого из себя строит. И самое главное — виноват я! А в чём я виноват? Зачем жениться на женщине, если у тебя есть любовник? И зачем, Кёнсу, скажи мне, искать себе любовника среди друзей Чанёля? — С чего ты взял, что он… — поспешил оправдаться Кёнсу, но Бэкхён перебил его на полуслове: — Я просто знаю. Можешь не утруждать себя поиском аргументов. Сначала вы делаете всякую хуйню, потом я вам тычу ею в лицо, а вы обижаетесь на это и вините во всём меня. — Закончил? — нагло бросил Чонин, всем своим видом желая показать, насколько его утомила эта бессвязная и глупая речь. Бэкхён удостоил его беглым недовольным взглядом, и Чонин решил, что имеет право продолжить: — Шесть лет от тебя ни слуху ни духу, и вот ты приезжаешь нежданно-негаданно, перерываешь чужое грязное бельё, о чём тебя, само собой, никто не просил, а потом удивляешься, что тебе не устроили тёплый приём со всеми почестями? Бэкхён раскрыл рот от удивления, но вовремя опомнился, придав своему лицу незаинтересованное выражение. Обратившись к Кёнсу, он спросил: — Почему он меня оскорбляет? Разве я сказал что-то не то? — Я не думаю, что он хотел тебя оскорбить, — ответил Кёнсу, изрядно устав от этого разговора. — Это правда, видишь ли. Кому стало лучше от того, что ты поссорил Чондэ с его любовником? Иногда лучше не лезть в чужую жизнь и не пытаться вывести лжецов на чистую воду. Бэкхён покраснел от накатившей злости, как от удушья, и несколько секунд пытался вспомнить хоть какие-то слова — настолько возмущение замедлило мыслительный процесс. — Ну, знаешь! Если ему так нравится Минсок, на кой чёрт было жениться? — сказал наконец Бэкхён, немного успокоившись. От упоминания конкретного имени Чонин ахнул. — Что? Они правда любовники? — удивлённо спросил он, смотря то на Бэкхёна, то на Кёнсу. Не найдя конкретного подтверждения ни в одном из них, он сам для себя решил, что правда. — А что такое? — внезапно ответил Бэкхён. — Тебя удивляет тот факт, что у Чондэ есть любовник или что это конкретно Минсок? — Ну… — Меня вот лично второе. Я думал, любовник должен быть в чём-то лучше основного партнёра, а иначе зачем вообще впутываться в такие рискованные интриги? Минсок же ни в чём не превосходит жену Чондэ. Она красивая, выглядит молодо и явно очень хозяйственная, ещё и любит его, как ни посмотри. Минсок же мало того что наглый и грубый, так ещё и старый! — Как цинично! — сквозь смех сказал Чонин. — Он, между прочим, всего на пять лет старше тебя, но выглядите вы, как сверстники! Все слова вдруг застряли в горле. Удар по самолюбию оказался неожиданным, и потому Бэкхён не успел подготовиться. Его гордость, ущемлённая неприглядной истиной, ссутулилась, сжавшись в маленький комок, готовый вот-вот взорваться. Он рвано вдохнул — и слёзы потекли из глаз ручьём. — Неправда! — запротестовал Бэкхён. Не дожидаясь ответа, он убежал в ванную, поймав краем уха тихие ругательства Кёнсу. — А что такого, что в тридцать лет морщины появляются? — издеваясь, намеренно громко сказал Чонин. — У меня нет морщин! — закричал Бэкхён из другой комнаты. Рассматривая себя в зеркале, он пытался внушить себе, что едва заметные маленькие складочки вокруг глаз ему только кажутся, но, как бы он их ни разглаживал, они не исчезали. Он пытался их расцарапать, но глаза начинали болеть, а морщинки оставались. Его лицо, изуродованное побоями, стало ему настолько противно, что он бы раздробил себе череп, если бы не вошедший Кёнсу. — Успокойся, — сказал он ласково, и Бэкхёна этот тон так растрогал, что он лишь сильнее заплакал. — Не слушай его, он специально тебя злит, ты же знаешь. — Я понимаю, но он прав, — рвано дыша, ответил Бэкхён и сжал друга в своих объятиях, ища в нём поддержки. — Я красивый? Я всё ещё красивый? Кёнсу растерялся, не сумев сразу ответить, но это промедление было расценено как не сказанное вслух отрицание. Подавив разочарованный вздох, Бэкхён стремительно вышел из ванной, вернулся в прихожую и накинулся с расспросами на порядком заскучавшего Чонина. — Неужели я даже самую малость не красив? Неужели я правда стал таким старым? Умоляю, скажи, что ты просто хотел поиздеваться надо мной! — Бэкхён бился в истерике, пытаясь добиться той правды, которую хотел услышать, но Чонин, ведомый своим эгоизмом, решил, что ответить едкой усмешкой — неплохой вариант, и был очень доволен, когда Бэкхён ушёл, хлопнув дверью. Кёнсу безучастно смотрел на закрытую дверь, но так и не вышел следом. Почему-то совсем не хотелось догонять своего некогда лучшего друга, который с каждым годом лишь сильнее сходил с ума по своему внешнему виду. Он всё больше и больше походил на одержимого, и в нём теперь едва узнавался тот самовлюблённый, плюющий на всех с высоты своего эго парень, с которым он познакомился в университете. Кёнсу не хотел этого признавать, но он устал от всех окружающих его людей, у которых так много проблем, что даже лень запоминать их. Он просто хотел быть с кем-то, с кем можно посмеяться и поговорить ни о чём и хоть ненадолго забыть о своём существовании. — Не пойдёшь за ним? — спросил Чонин, и Кёнсу не нашёлся что ответить. Разве можно говорить вслух, что устал от кого-то, особенно, если этот кто-то — тот, кого все принимают за твоего лучшего друга? — Да и бог с ним, — согласился Чонин и наконец снял обувь, чтобы пройти в квартиру. — Чанёль его любит, так что ничего страшного не случится, уж поверь мне. Ему просто нужен кто-то, кто поставил бы его на место, а то возомнил о себе невесть что. Кёнсу криво улыбнулся, нехотя соглашаясь. Чонин был идеален для него: смешно шутил, почти всегда улыбался, не жаловался и во многом его интересы совпадали с интересами самого Кёнсу. Да, он играл на деньги, но тем не менее не был по горло в долгах, в отличие от Бэкхёна. С ним было спокойно, о нём можно было не волноваться, потому что он сам знал, как выбраться из любой задницы, и Кёнсу очень ценил такую самостоятельность. — Может, выпьем? — предложил он, и Чонин победно улыбнулся. — Кофе, — решил уточнить Кёнсу. На мгновение Чонин недовольно поморщился, но затем снова улыбнулся. — Кофе так кофе.

***

Бэкхён не успел далеко отойти от дома Кёнсу, когда заметил знакомую машину, из которой в ту же секунду вышел Чанёль. Как ни странно, его лицо выражало искреннюю обеспокоенность без единого намёка на злость, но интуитивно Бэкхён боялся и потому вздрогнул, когда его заключили в объятия. — Я так волновался, — прошептал Чанёль, оставив поцелуй на чужой макушке. — Чанёль, — отстранившись, позвал Бэкхён и поднял свои заплаканные глаза. — Скажи честно: я красивый? Чанёль опешил, но вовремя опомнился: — Конечно. Ты очень красивый. Кто заставил тебя сомневаться в этом? — И я совсем не старый? — Что ты такое говоришь? Ты очень молодо выглядишь. С чего вдруг спрашиваешь? Чанёль говорил это таким заботливым голосом, что Бэкхён начал корить себя за свой капризный характер. Эти слова — единственное, что он хочет слышать, поэтому без оглядки верит тому, кто их говорит, особенно если это делает Чанёль. — Отвези меня домой, — попросил Бэкхён, краснея, наверное, от холода, потому что он всё ещё стоял в лёгкой домашней одежде на улице. — Конечно. Едва ли Бэкхён, находясь на небывалом эмоциональном подъёме, осознавал, к чему приведут его действия. В тот момент он думал только о том, что Чанёль его любит больше всех, потому что он был единственным, кто остался. Украдкой он бросал заинтересованные взгляды на него и глупо улыбался, замечая сияющую улыбку на его лице. Тот явно чему-то несказанно радовался, и Бэкхён мог лишь догадываться чему, пока его не спросили напрямую: — Ты поссорился с Чондэ? Недовольно цокнув, Бэкхён закатил глаза. Разумеется, рано или поздно пришлось бы обсудить это, но его раздражала сама мысль об этом: слишком уж уязвима была его гордость во всей этой истории. — Не только с Чондэ, — с неохотой начал он, — они все оказались мерзавцами. — Объясни. — Этот мудак всё это время спал с Минсоком, ты представляешь! А так как он ещё и жене своей изменяет, то я, как человек честный, просто не смог пройти мимо такой подлости и рассказал Минсоку, что Чондэ ждёт ребёнка. И они оба на меня так разозлились, ты не поверишь! Вот кто-кто, а эти правда в своём глазу бревна не замечали. — А что же заставило тебя плакать в гостях у Кёнсу? — О, скопище факторов! Начнём с твоего дружка, который настолько меня ненавидит, что готов постоянно унижать. Он сказал мне, — Бэкхён повернулся к Чанёлю, чтобы увидеть его реакцию, — что я старый, как Минсок. — Чанёль нахмурился, но оставил это без комментариев, что очень расстроило Бэкхёна, поэтому он решил продолжить жаловаться: — Но это ещё полбеды. Кёнсу ему ни слова не сказал! Я и не знал, что за время моего отсутствия мои знакомые сколотили коалицию против меня. Мне сейчас очень грустно. — Отстегнув ремень безопасности, Бэкхён подвинулся ближе, положив ладошку на колено Чанёля, который, казалось, был полностью сосредоточен на дороге, хмурясь из-за солнца. Остановившись на светофоре, он посмотрел на Бэкхёна и лишь сильнее нахмурился. — Чья на тебе одежда? — строго спросил он. Бэкхён сидел с открытым ртом, глупо хлопая глазами, пока не понял, что от него хотят. — Это… Минсока. Я принимал у него душ, и он… — запинаясь, отвечал Бэкхён. — Принимал душ у любовника своего ненаглядного Чондэ? — Я же не знал тогда этого! Чего издеваешься, мне и без того хуёво. Припарковавшись у дома, Чанёль заглушил мотор и вышел из машины первым, чтобы открыть Бэкхёну дверь, но тот вышел следом в ту же секунду и пошёл прямиком к дому. — Ну ты чего, — ласково обратился к нему Чанёль, нагнав у входной двери, — не обижайся. Прости меня, ладно? Пойдём домой. — Распахнув дверь, Чанёль жестом пригласил зайти, и с видом оскорблённого, но всё ещё гордого принца Бэкхён зашёл. — И всё-таки объясни мне, кто такой этот Минсок? Появился непонятно откуда и оказался чуть ли не главным злодеем. — Спроси у своего дружка, — заносчиво бросил Бэкхён, и в прихожей повисла тишина. Стоя спиной к входу, Бэкхён не видел чужих эмоций, а повернуться только для того, чтобы посмотреть, казалось глупой затеей, поэтому он вздрогнул от испуга, когда Чанёль, подойдя ближе, поцеловал его в открытый участок между шеей и плечом. — Обязательно спрошу, — прошептал он и оставил ещё один едва ощутимый поцелуй на чужом плече. Бэкхён вздохнул от переполнившей его нежности, сделал пару шагов назад, упав в чужие объятия и откинув голову на плечо Чанёля. Терпкий запах алкоголя наполнил лёгкие, и воспоминания о вчерашнем вечере, словно вспышка, пронеслись перед глазами. Вздрогнув от прикосновений, Бэкхён отошёл, чувствуя на себе вопрошающий взгляд Чанёля. Собравшись с силами, он сказал укоризненно: — Думаешь, после того, что было вчера, ты можешь просто извиниться? Если бы ты не вёл себя как мудак, то мне не пришлось бы уходить и ссориться со всеми. Ты хоть понимаешь, что натворил? Чанёль хмыкнул: — Столько времени прошло, а у тебя до сих пор виноваты все, кроме тебя. — Конкретно тут как я виноват? — Может, тебе не стоило вести себя, как сука? Ты так любишь списывать всё на свою незавидную судьбу, что совсем забыл, что от тебя в твоей жизни тоже многое зависит. — Просто признай, что ты меня ненавидишь. Чанёль разразился смехом, который долго не мог унять, а ошарашенный взгляд Бэкхёна только подливал масло в огонь. — Об этом я и говорю, — чуть громче, чем обычно, сказал Бэкхён, чтобы хоть как-то привлечь внимание к своей персоне. — Боже мой, за одну только ночь столько всего произошло, а ты так и не понял, что из всего этого города только я тебя и не ненавижу! Бэкхён, ты бестолковый идиот, который ещё ко всему прочему упрямый, как осёл. — Прекрати меня оскорблять! Легко тебе меня обидеть — конечно, я же не отвечу, а то не дай бог ты убьёшь меня за то, что я ранил твои чувства! Чанёль закашлялся, подавившись воздухом из-за продолжительного смеха, и не расслышал последние слова, но кое к чему всё-таки прицепился: — Ты — и не ответишь? Да когда ты вообще молчал? Если бы ты умел терпеть, то оградил бы своих друзей от неприглядной правды, но вместо этого ты мало того что объявился как снег на голову, так ещё и права свои качаешь и требуешь, чтобы все тебе чуть ли не в пояс кланялись. Бэкхён, возмущённый до предела столь резкими обвинениями в адрес своей персоны, не мог подобрать слова, а Чанёль, надменно улыбаясь, не сводил с него глаз. — Ну знаешь, — наконец, после непродолжительного молчания сказал Бэкхён, — это переходит уже всякие границы. Все в этом захолустье испортились до невозможности и теперь свято верят, что имеют полное право опорочить имя честного человека, который не приносит никакого зла. — Ты начинаешь меня раздражать. Хотя, скорее всего, меня раздражает тот бред, что ты несёшь. — Вот ты опять! И почему я до сих пор тебя слушаю? Я свободный человек, поэтому отдай мне мои документы и я уйду сию минуту. — Куда пойдёшь? — изображая интерес, спросил Чанёль. — Не знаю! Отдай документы! — рявкул Бэкхён, не на шутку разозлившись. — Всё тебе принеси да подай. Иди и поищи сам. — Пак Чанёль, ты начинаешь действовать мне на нервы, и это уже не смешно. — То же самое я могу сказать о тебе. Бэкхён в ответ закатил глаза и пошёл в гостиную, намеренно задев Чанёля плечом, на что тот только усмехнулся. Переворачивая вверх дном весь дом в поисках документов, Бэкхён всё больше сердился и матерился себе под нос, когда в очередном шкафчике не находил ничего, кроме пыли и ненужных вещей. — Честное слово, — воскликнул Бэкхён, проходя мимо Чанёля в спальню, — раньше ты не был таким невыносимым ублюдком! — Зато ты совсем не изменился: как был твердолобой истеричкой, так ею и остался. — А тебе, стало быть, нравилось то, как я мастерски распределял своё время между тобой и Чондэ, иначе я не могу объяснить твоё желание вернуть всё как было. Бэкхён понимал, что ходил по лезвию ножа, когда упоминал это имя, но всё равно не упускал ни единой возможности сделать это. То, как Чанёль мгновенно менялся в лице, приводило в огромный экстаз и в очередной раз подпитывало его гордость. — Не сердись на меня, — ласково сказал Бэкхён и подошёл непозволительно близко, издеваясь. — Чондэ теперь нет в моей жизни. Всё это в прошлом, теперь я весь твой. Разве ты не рад? Чанёль даже не собирался придумывать ответ, когда Бэкхён говорил такие вещи, находясь так близко. Он поймал маленькие пухлые губы в поцелуй и не удивился, когда не получил сопротивления. Бэкхён был податлив, охотно подставлялся под прикосновения и млел от каждого поцелуя, которыми его одаривал Чанёль. Рваный выдох слетел с губ Бэкхёна, когда сильные пальцы вцепились ему в бока, надавливая на прежние, ещё не зажившие синяки. С Чанёлем всегда больно, но Бэкхён умеет этим наслаждаться. — Сними уже это шмотьё! — огрызнулся Чанёль, когда с третьего раза не смог поддеть пуговицу на брюках. Бэкхён неловко улыбнулся и подчинился. В конце концов, одежда Минсока стала отвратительно ощущаться на теле ещё вчера ночью, поэтому он был только рад избавиться от неё. Кокетливо отбросив футболку в сторону, он развернулся к стене и оглянулся через плечо, наблюдая за реакцией. Чанёль неотрывно смотрел, как длинные аккуратные пальцы, смоченные слюной, проникали внутрь, как от этого закатывались глаза у Бэкхёна и как дрожали худенькие бёдра. Сложно было держать себя в руках, поэтому Чанёль, схватив за шею, прижал его к стене и, не скупясь на силу, ударил по заднице, выбивая громкий вскрик. — Больно, — стыдливо признался Бэкхён, отвернувшись к стене в надежде спрятать покрасневшее лицо. Чанёль только неопределённо хмыкнул и поднёс пальцы к его пухлым губам, заставляя взять в рот. Бэкхён поддался этому порыву, потому что понимал: это в его интересах. Чанёль мог бы взять его насухую, но сегодня он был необычайно добрым и потому решил поиздеваться другим способом. Он ввёл сразу два пальца, на что Бэкхён отреагировал хриплым выдохом, поэтому третий был добавлен почти сразу. — Расслабься, ты чего, — с мнимой заботой сказал Чанёль. Бэкхён был очень узким, что, конечно, не могло не удивить. Слюна высыхала быстро, поэтому создавалось впечатление, будто брали насухую, но жаловаться лишний раз не хотелось по той простой причине, что Чанёль терпеть не мог слёзы и истерики без повода. Как обычно Бэкхёна растянули недостаточно хорошо. Чанёль говорил, что любит, когда он морщится от боли, потому что это невообразимо мило. Раньше телу Бэкхёна нужна была боль, чтобы достичь оргазма, но теперь он глотал слёзы от осознания, что много времени утекло с тех пор. — Чанёль, — тихо позвал Бэкхён, боясь разозлить, — мне больно. — Тебе никогда не было больно, — недовольно отрезал Чанёль. — Много времени прошло… — Будь я Чондэ, ты бы терпел, не так ли? Сука, сколько можно ныть, что тебе больно? Закрой глаза и представь на моём месте Чондэ, если хочешь. Но имей в виду, что я могу придушить тебя. Бэкхён заплакал от упоминания имени, ставшего ненавистным, а Чанёль решил проигнорировать это и резко толкнулся в дрожащее тело, выбивая всхлип из маленького рта. Бэкхён глотал слёзы, захлёбывался в них, не сумев подстроиться под быстрый темп, и в какой-то момент это вывело Чанёля из себя. Схватив за волосы, он не сильно, но ощутимо приложил его головой об стену, чтобы потом, не давая толком оправиться, вцепиться сильной хваткой в тонкую шею. Тогда Бэкхён начал думать только о том, как остаться в сознании, и возбуждение как рукой сняло. Чанёль не контролировал свою силу — ещё чуть-чуть, и он мог придушить его, но оргазм настиг очень вовремя. Бэкхён обессиленно упал в ту же секунду, когда крепкие руки перестали его поддерживать. Чанёль погладил его по голове и ушёл в душ, не сказав ни слова. Оставшись один, Бэкхён заплакал, хотя сам не понимал из-за чего именно.

***

Бежать было некуда, поэтому Бэкхён даже не пытался. Он плакал всякий раз, когда Чанёль брал его, за что непременно получал по лицу. Боль перестала приносить удовольствие, и он больше не мог кончить. Прошло около четырёх дней, прежде чем в гости к Чанёлю наведался Чонин. Выглядел тот свежо, улыбался по обыкновению своему, шутил, будто ничего не произошло, будто не замечал Бэкхёна и ссадины на его теле. Чонин выпивал вместе с Чанёлем, иногда наливая Бэкхёну, хотя тот всячески отказывался. Бэкхён ловил на себе недовольные взгляды, терпел это, но в тот момент, когда Чанёль ушёл в туалет, оставив их с Чонином наедине, он злостно прошептал: — Чего тебе надо от меня? — Мне — ничего, — ответил Чонин несколько обиженно, — а вот Кёнсу волнуется. Наверное. — Пошарившись в кармане джинсов, он достал сложенный бумажный лист и протянул его Бэкхёну. — Это от Кёнсу, — объяснил Чонин. — Спрячь, не то твой парень увидит. Подумает ещё, что я с тобой шашни кручу. Бэкхён не ответил, поспешно удалившись в спальню. Развернув наспех сложенный конверт, он прочитал: «Бён Бэкхён, ради бога прости меня за всё. Мне невыносимо думать о том, что во всём, что с тобой сейчас происходит, виноват я и никто другой. Если бы я только не повёл себя как законченный эгоист, ты был бы сейчас рядом и я, по крайней мере, знал бы о твоём самочувствии, но сейчас я даже представить не могу, в каких условиях ты живёшь. Чанёль — психопат, и общение с ним сродни хождению по минному полю. Сам факт того, что он оградил тебя от внешнего мира, не на шутку пугает меня. Я не сплю по ночам и чувствую себя отвратительно — скорее всего, именно поэтому Чонин согласился помочь. Отправь мне с ним ответное письмо, чтобы мы придумали, как вытащить тебя. P.S. Тут же ты найдёшь письмо от Чондэ. Я повстречал его недавно, и он попросил захватить его письмо тоже. Разумеется, я ничего не читал, но, вероятно, он волнуется». Бэкхён усмехнулся себе под нос и уже собирался выкинуть оба письма, но любопытство взяло верх, поэтому в мусорку полетело только письмо Кёнсу. Стараясь проявлять равнодушие, Бэкхён развернул второй листок и ахнул, прочитав первые строки. «Бён Бэкхён, ты такой придурок, — гласило письмо, потому он поспешил прочитать дальше. — Нет, ты не просто придурок, ты конченый мудак. — Чондэ явно не скупился на выражения. — Сначала свалился как снег на голову, а потом вообразил себе, что имеешь право лезть в чужую жизнь. Где ты был, когда мне приходилось работать без сна и отдыха, лишь бы оплатить твои хотелки? Где ты был, когда мне было так одиноко, что хотелось наглотаться таблеток? Где ты был, когда я попал в больницу с пневмонией? Наверное, в это время ты был с каким-то красивым парнем, выпивал с ним, целовался и, заметь, тебе никто слова не сказал. Зато когда тебе потребовалось ворваться в мою жизнь и перевернуть её вверх дном, то ты тут как тут. Хренов борец за справедливость. Минсок на меня в обиде, моя жена места себе не находит, переживает ИЗ-ЗА ТЕБЯ. Поздравляю тебя, ты добился своего. Не думай, что мне заняться нечем, кроме как строчить тебе это письмо, просто я хотел сказать кое-что, а заодно открыть глаза на то, как невыносимо ты отравляешь людям жизнь. Хотя, я думаю, тебе всё равно. А сказать я хотел вот что: как бы сильно бедняжка Кёнсу мне ни плакался, я пальцем о палец не ударю, чтобы помочь тебе. Наоборот, я сделаю всё, чтобы ты не вышел из этого дома живым. И можешь не напрягать свои извилины, чтобы настрочить мне ответное гневное письмо: я всё равно не прочту его. Чонину, поверь мне, невыгодно помогать тебе, потому что бедняжка Кёнсу какого-то чёрта до сих пор считается с твоим мнением, а о Чонине ты отзывался не очень лестно. Всё, прощай, придурок. Надеюсь, не встретимся больше ни в этой, ни в следующей жизни». Возмущение накрыло Бэкхёна из-за невозможности мгновенно отреагировать на оскорбления, поэтому какое-то время он сидел в ступоре, жадно хватал ртом воздух и даже не заметил, как заплакал. Разорвав листок на десятки маленьких частей, он закрыл лицо руками, стараясь заглушить всхлипы. Слёзы падали на стол, и разбросанные клочки бумаги мгновенно их впитывали; голоса на кухне стали тише, а вскоре и вовсе исчезли. Бэкхён не успел порадоваться тишине, когда его похлопали по плечу сильнее, чем обычно. — Не реви, — приказным тоном сказал Чанёль. — Пойдём спать. Бэкхён кивнул, вытер слёзы и лёг в кровать, пока Чанёль раздевался. Закрыв глаза, он почти сразу уснул, но ощутил поцелуй на плече и, повернувшись, смог разглядеть только очертания чужого лица. — Что случилось? — почти искренне спросил Чанёль, заставив Бэкхёна поморщиться от резкого запаха алкоголя. — Ничего, — отмахнулся он, хотя понимал, что наутро разорванное письмо может стать предметом обсуждения. — Завтра ещё раз спрошу. Спокойной ночи. — И тебе. Закрыв глаза, Бэкхён почувствовал чужие губы на своей шее, поддавшись этим незамысловатым ласкам, и не понимал, почему ему было так хорошо в тот момент. Он заснул в объятиях Чанёля, с ощущением его губ на своих плечах, и сон его был спокойным впервые за долгое время.

***

Сквозь плотно задёрнутые шторы свет не проникал в комнату, поэтому Бэкхёну сложно было понять, во сколько он проснулся. Чанёль сидел, склонившись над столом, тусклый свет настольной лампы слабо освещал небольшую часть комнаты, и какое-то время Бэкхён пристально всматривался. Потянувшись, он встал с кровати и подошёл к нему со спины. — Доброе утро, — сказал тот сосредоточенно. Бэкхён попытался разглядеть, чем он был занят, и тогда Чанёль выпрямился, показывая кусочки порванного письма, аккуратно сложенные вместе. — Тебе заняться нечем? — грубо бросил Бэкхён, разозлённый таким покушением на свою приватность. — Я же должен знать, почему ты плакал, — ответил Чанёль как ни в чём не бывало. — Ты бы ни за что не сказал, спроси я напрямую. Не хочется признавать, что все, кому ты доверял, хотят от тебя избавиться? — Ты только и умеешь что издеваться надо мной! — обиженно крикнул Бэкхён, но в ответ услышал только тихий смешок. Потупив взгляд, он сел на кровать, сжав ладонями колени. — Мне уже всё равно, кому я нужен, кому — нет, — обречённо прошептал он. — Все почему-то думают, что от меня можно избавиться, как от вещи. Поэтому, пока хотя бы ты говоришь, что я тебе нужен, я счастлив. — Для меня ты не вещь, Бэкхён. — Именно поэтому ты самый первый бежишь отвоёвывать свои права на меня? Прекрати лицемерить, ты не считаешь меня равным тебе. — Раньше и правда не считал, — сознался Чанёль, и Бэкхён натянуто улыбнулся. — Раньше ты казался мне чем-то недостижимым, подобно Богу. Теперь, когда от тебя все отказались, я вижу, что мы стали похожи. — У меня нет ни семьи, ни друзей, у тебя есть это и даже больше. В каком месте мы похожи? — Та семья, которая у меня есть, мне неродная. Они боятся меня, но продолжают общение только из-за моих денег. — Тем не менее, у тебя есть друзья и деньги. Ты не понимаешь, мы разные, — не унимался Бэкхён. — В отсутствии этого ты сам виноват, — подытожил Чанёль и поймал злобный взгляд. Отвернувшись к столу, он собрал кусочки письма, выкинул их в мусорку и сказал, издеваясь: — А твой Чондэ романтик. Такой любвеобильный, что сразу на три семьи хотел жить. — Ты опять смеёшься надо мной! — Потому что это смешно. Ты — никчёмный, падший человек, который по своей вине лишился всего, и теперь ты ещё имеешь наглость жаловаться на свою судьбу? Да ты же сам её испоганил. Бэкхён недовольно цокнул, а после сказал невозмутимо: — Если так сильно ненавидишь меня, просто убей меня. Тяжело вздохнув, Чанёль смерил его нечитаемым взглядом, внушающим неподдельный страх, чтобы после сказать ласково: — Ты — лучшее творение Господа, идеальное во всех отношениях, поэтому, разбалованный Его великодушием, ты ступил на неверную дорожку. — Если бы Бог был, я не страдал бы, — сразу возразил Бэкхён, и Чанёль нахмурился. — Вечно ты о себе да о себе. — Убей меня, — попросил Бэкхён, особо не думая. Его разум затуманился настолько, что он не контролировал слова, вылетающие из его рта, и в ожидании скорой смерти не замечал пристального взгляда на себе. Чанёль не сводил с него глаз довольно долго, внимательно рассматривал миловидное лицо, изуродованное синяками и усталостью, отражённой в мелких морщинах, которые можно было легко заметить при неудачном освещении, и при этом не говорил ни слова, раздумывая о чём-то. Бэкхён уже смирился с воцарившейся тишиной, обдирал сухую кожу с губ — и тогда Чанёль резким движением открыл выдвижной ящик и так же быстро достал оттуда пистолет, направив его на Бэкхёна. — В конце концов, — сказал он, перехватывая испуганный взгляд, — твоя смерть станет очередным преступлением, о котором общество предпочтёт забыть. — Откуда… — одними губами прошептал Бэкхён и, боясь сказать лишнего, вместо продолжения слабо кивнул на оружие. — Чонин достал его для меня не так давно. А что такое? Хочешь, чтобы я тебя по-другому убил? — Я так и знал, что ты ненавидишь меня! Ты всегда меня ненавидел! Все вы, чёртовы твари, ненавидели меня, но продолжали врать о любви! В конце концов, в моей жизни любви никогда не было! — Бэкхён кричал, стирая ладонью бегущие по щекам слёзы; его голос дрожал, но по-прежнему оставался громким, отдаваясь звоном в ушах, из-за чего Чанёль болезненно морщился, сдерживая своё желание заткнуть уши. Спустя несколько минут невыносимых криков Чанёль не выдержал, встал из-за стола и ушёл. Бэкхён не посчитал нужным спрашивать куда: рано или поздно он всё равно вернётся. В доме вдруг стало так тихо, что Бэкхён смог услышать собственное дыхание. Вставать с кровати совсем не хотелось, и он продолжал лежать, глядя в потолок. Так прошёл час; его настиг сон, вызванный, очевидно, не чем иным, как скукой. Затем прошло ещё несколько часов; солнце село, включились фонари, пошёл лёгкий снег. Бэкхён встал, умылся, немного поел и лёг обратно в кровать. Вечером Чанёль не вернулся, как и на следующий день. На третий день Бэкхён решился ему позвонить, но никто не ответил, равно как и через неделю.