Предубеждение и гордость

      Все на свете знают истину, подтверждённую опытом многих поколений: если молодой человек с хорошим состоянием снимает поместье, он непременно должен искать себе жену. И сколько бы сам новоприбывший джентльмен ни воображал, будто приехал в деревню исключительно ради уединения, свежего воздуха или созерцания живописных пейзажей, — соседи его уже всё решили за него, распределив роли и мысленно примерив на каждую из своих дочерей флёр будущего замужества. Потому-то весть о том, что Незерфилд-парк, пустовавший последние полтора года и уже начавший было приобретать тот сиротливый вид, какой свойственен покинутым имениям, наконец-то сдан, облетела окрестности с быстротою степного пожара и произвела в умах всех здешних обитателей самое отрадное и продолжительное смятение.       Лонгборн представлял собою поместье средней руки — не роскошное, но добротное, с уютным беспорядком сада, где кусты роз росли вперемешку с жимолостью, и домом, чей фасад, увитый плющом, хранил на себе следы поспешных перестроек, предпринятых ещё прадедом нынешнего владельца. Внутри царила та особенная, живая атмосфера, какую могут создать только многочисленное семейство и недостаток прислуги. В гостиной вечно кто-то спорил, в столовой — смеялся, на лестнице — бегал, и даже библиотека, единственная комната, которую мистер Беннет, нынешний хозяин имения, почитал своею неприкосновенной территорией, то и дело подвергалась вторжениям — то за новой книгой для Эллиота, то за старым журналом для Мэри, то за самим отцом семейства, которого требовали к обеду.       — Вы слышали? — воскликнула миссис Беннет, врываясь в малую гостиную с развёрнутой запиской в руке. За её спиной маячила горничная Сара, которая только что приняла послание от кучера сэра Уильяма Лукаса и теперь с любопытством ожидала, какой эффект оно произведёт. — Мистер Бингли! Холост! Четыре или пять тысяч годового дохода! Он уже осматривал поместье в понедельник и остался чрезвычайно доволен. Сэр Уильям Лукас сам мне рассказал, а его кухарка слышала от экономки Незерфилда, которую наняли ещё на прошлой неделе. Вы слышите меня, мистер Беннет? Мы должны немедленно нанести ему визит! Это наш долг!       Мистер Беннет, безуспешно пытавшийся отгородиться от мира газетой, поднял на жену взгляд, исполненный той особенной кроткой иронии, которая составляла главную прелесть его бесед и главное мучение его супруги.       — Долг, моя дорогая? — переспросил он, откладывая газету с выражением человека, который знает, что чтение прервано надолго, и готовится извлечь из этого хоть какое-то развлечение. — Какой неприятный поворот. Я всегда полагал, что визиты наносят из удовольствия, а не по обязанности. Впрочем, если это доставит вам радость, я готов пожертвовать своим покоем. Когда, вы сказали, он въезжает?       — До Михайлова дня! — миссис Беннет прижала записку к груди, точно это была охранная грамота. — Он приедет с дюжиной слуг, двумя сестрами и ещё каким-то другом, о котором говорят, что он вдвое богаче самого мистера Бингли. Вы только подумайте, что это может значить для наших девочек!       — Я пытаюсь, — отвечал мистер Беннет, — но моё воображение, увы, не столь пылко, как ваше. Оно рисует мне исключительно размеры оконного налога и счета за провизию.       — Вы несносны! — вскричала миссис Беннет. — Когда речь идёт о будущем наших дочерей!       — Наших дочерей? Я бы ещё понял, если бы вы волновались относительно будущего наших слуг! Как быстро новые обитатели Незерфилда поймут, что дюжины слуг далеко недостаточно для удобной жизни в подобном доме и попытаются переманить одну из наших горничных или даже повариху? Я бы, на вашем месте, постарался быть с ними в ближайшее время полюбезнее, чтобы не вводить их в соблазн искать себе более выгодного места. Уж особенно с Сарой. Правда, Сара? Что вы об этом скажете?       Сара, которая с живейшим интересом внимала разговору и, судя по выражению её лица, уже прикидывала, возьмут ли в Незерфилд горничную без рекомендации от нынешней хозяйки, вздрогнула и сделала попытку изобразить полнейшее равнодушие. Но мистер Беннет продолжал:       — Я слышал, мистер Бингли является обладателем впечатляющей коллекции из трёхсот пятидесяти семи фарфоровых собачек, и каждую из них нужно ежедневно и тщательно протирать от пыли. Говорят, прошлую горничную с позором выставили из его лондонского дома за то, что она случайно разбила фигурку грейхаунда и, чтобы скрыть свою провинность, не долго думая, заменила его оттерхаундом. Можете ли вы представить себе подобную нелепость?       — Ах, сэр, какие вы говорите ужасы! — вырвалось у Сары прежде, чем она успела прикусить язык.       — Вот видите, — мистер Беннет перевёл взгляд на жену, — наша горничная, кажется, уже взвешивает, насколько велики её познания относительно пород фарфоровых собачек. Ещё немного, и она начнёт торговаться с вами о прибавке. Что же до вас, Сара, — добавил он, бросив на неё взгляд поверх очков, — советую вам не делать поспешных выводов. Говорят, от добра добра не ищут. Я, например, совершенно не склонен обращать внимание на такие пустяки, как то обстоятельство, что фарфоровые собачки на нашей каминной полке уже давно настолько заросли пылью, что я и сам уже не могу отличить их от овец, которых пасут по соседству с ними фарфоровые пастушки. А теперь ступайте, вы нам понадобитесь, когда миссис Беннет решит, сколько новых чепчиков ей потребуется для визитов.       Сара, краснея, присела в книксене и выскользнула за дверь, а миссис Беннет, чьи мысли, подстёгнутые словами мужа, понеслись вскачь, прижала руки к груди.       — Вы думаете, они действительно могут переманить у нас прислугу? — воскликнула она. — О, мистер Беннет, это было бы катастрофой! Вы же знаете, как трудно найти хорошую кухарку в наших краях, а если мисс Бингли предложит ей больше, чем мы можем себе позволить…       — Тогда, душа моя, нашим дочерям придётся встать к плите, — невозмутимо отвечал мистер Беннет. — И вот тогда-то вы, наконец, оцените тот факт, что всемилостивый Господь благословил нас с вами четырьмя девицами. Хоть у одной-то из них непременно обнаружится кулинарный талант. И подумайте, что, если бы не нынешние трагические обстоятельства, этот талант так бы и канул в безвестности, а так у них появится шанс выявить его и развить… Так что, дорогая моя, всё к лучшему в этом лучшем из миров!       И мистер Беннет, делая вид, что полагает тему исчерпанной, снова начал разворачивать перед собой газету, но миссис Беннет, которую даже в менее отчаянные минуты трудно было заподозрить в симпатиях к Вольтеру, пришла в ужас от очерченной мужем перспективы.       — Мои дочери у плиты? Мои дочери, которые должны блистать на балах и составлять лучшие партии в графстве, — с кастрюлями и поварёшками, точно какие-нибудь судомойки? О, мистер Беннет, у вас нет ни капли жалости к моим нервам! — Миссис Беннет остановилась, заметив, как подрагивает газета в руках её супруга, и её лицо, только что выражавшее крайнюю степень негодования, вдруг переменилось. — Ах, так вы шутите надо мной! Вы опять меня дурачите! И это в такую минуту, когда решается судьба наших детей! Нет, вы решительно не понимаете всей важности момента! Мистер Бингли — молодой человек с четырьмя или пятью тысячами годового дохода, и он ищет поместье в нашем графстве! Что, если он не найдёт здесь подходящей невесты и уедет обратно в Лондон? Или, того хуже, женится на какой-нибудь из девиц Лукас? Или на мисс Фаулер? Вы подумали об этом, мистер Беннет? О, эти Лукасы вездесущи! Уж они-то не упустят подходящего момента! И вам это прекрасно известно!       — Кому, как не мне, знать об этом, моя дорогая! — подтвердил мистер Беннет. — Сэр Уильям Лукас — человек чрезвычайно предприимчивый. Не далее как месяц тому назад он буквально из-под носа у меня увёл превосходное издание Ювенала, о котором я уже почти сговорился с книготорговцем…       — Ах, мистер Беннет! — произнесла миссис Беннет уже почти жалобно. — Ну, что вы за человек! Думать о каких-то книгах, когда на кону стоит нечто столь важное! О, если бы у меня был ещё один сын, я была бы спокойна, но один-единственный мальчик — это так ненадёжно, в наше-то время и в нашем климате, а четыре девицы без приданого…       — Маменька, — раздался от камина негромкий, но наполненный сдержанным смехом голос, — вы забываете, что ваш сын, по счастью, ещё жив и, кажется, не имеет ни малейшего намерения умирать только для того, чтобы доставить вам огорчение. Хотя, признаюсь, после сегодняшнего обеда миссис Хилл я чувствовал некоторую близость к этой перспективе. Боюсь, баранина была сварена с тем же усердием, с каким древние римляне варили смолу для осады крепостей.       Эллиот Беннет сидел в кресле у окна с книгой на колене, и в его живых чёрных глазах плясали золотые отблески. Это был молодой человек лет двадцати двух, с непокорными каштановыми кудрями, которые он то и дело отбрасывал со лба нетерпеливым движением, и лицом, словно созданным для улыбки. Он только минувшей весной вернулся из Оксфорда и всё ещё хранил ту особую смесь университетской учёности и мальчишеской резвости, которая иногда заставляла его мать качать головой с выражением трагической озабоченности. Хоть он и не мог похвастаться высоким ростом и атлетическим сложением, его фигура, стройная и гибкая, одинаково хорошо смотрелась и в седле, и в бальной зале. Он был единственным сыном и наследником, что, по всем законам логики и общества, должно было делать его завидным женихом, но скромность состояния и отсутствие родовых связей сводили эти преимущества к минимуму.       — Ах, Эллиот! — миссис Беннет обратила к нему взор, полный материнского отчаяния, и в этом взоре читалась вся скорбь женщины, чьи надежды на блестящее будущее сына разбиваются о его же равнодушие к собственной выгоде. — Тебе бы тоже не мешало поразмыслить о своём будущем! Ты единственный сын, но что толку с того? Только взгляните, мистер Беннет, он опять читает!       — И правда, мой мальчик, что это за книга у тебя в руках? — обратился мистер Беннет к своему сыну. — Надеюсь, раз уж тебе так необходимо тратить всё своё время на обдумывание чужих мыслей, это хотя бы приводит тебя к благим выводам и достойному поведению, которое в конце концов доставит удовольствие твоей матери?       — Разумеется, сэр! — с готовностью откликнулся Эллиот. — Не беспокойтесь! Я сейчас читаю Ювенала, и к вашему удовольствию и спокойствию матушки, должен заверить вас, что полностью пропустил его шестую сатиру, чтобы, не дай Бог, не заразиться его взглядами на женский пол в целом и на брак в частности и не исполниться окончательно отвращением к данному предприятию. Поверьте, я сознаю свой долг перед семьёй и не намерен специально настраивать себя противно ему.       — Браво, мой мальчик! — одобрительно заметил мистер Беннет. — А не тот ли это самый Ювенал, которого столь вероломно лишил меня сэр Уильям?       — Он самый! Сэр Уильям великодушно позволил мне ознакомиться с ним, раз уж я не могу владеть им.       — Видите, моя дорогая, — мистер Беннет снова обратился к супруге, — несмотря на всю свою ушлость, сэр Уильям Лукас — добрый друг и внимательный сосед. Уверен, он и в случае с мистером Бингли не изменит себе, и будет столь добр, чтобы, даже если опередит нас относительно прав владения, затем предоставить нам его в аренду.       Миссис Беннет лишь устало потёрла виски и, махнув рукой, снова подступилась к сыну.       — Эллиот, дорогой, я не могу винить тебя в том, что ты сын своего отца. В конце концов, не твоя это вина. Но почему бы тебе не брать с него пример и в других вещах? В твои годы твой отец уже присматривал мне обручальное кольцо. И где бы мы были теперь, если бы он медлил?       — Я полагаю, — вставил мистер Беннет, переворачивая страницу с видом глубочайшей задумчивости, — мы были бы в том же Лонгборне, но, возможно, в более спокойном расположении духа. Впрочем, это лишь праздные догадки.       Эллиот рассмеялся — открыто и заразительно, — и смех этот, казалось, разогнал на мгновение ту напряжённую атмосферу, которую всегда создавала миссис Беннет вокруг хозяйственных и матримониальных вопросов.       — Маменька, я обещаю вам, что, как только мне встретится наследница с состоянием, достаточно большим, чтобы содержать мою библиотеку, и умом, достаточно острым, чтобы не засыпать над моими разговорами о Софокле, — я немедленно паду к её ногам. Но боюсь, эта комбинация столь же редка, как единорог или как хорошо прожаренный ростбиф у миссис Хилл.       — О, твоя миссис Хилл! — миссис Беннет закатила глаза. — Лучше бы ты думал о лошадях и собаках, как все молодые люди твоего возраста, а не о греческих трагедиях. Что толку в твоём Оксфорде, если ты не привёз оттуда ни единой полезной связи?       — Я привёз оттуда Генри Лукаса, — возразил Эллиот, и в его голосе прозвучало искреннее тепло. — А он, смею заметить, теперь викарий в Хансфорде и, говорят, пользуется самым высоким покровительством. Чем не связь?       — Викарий! — фыркнула миссис Беннет. — Что толку от женатого викария, когда у тебя четыре сестры на выданье! Ты должен думать о них, Эллиот. Ты единственный мужчина в семье после твоего отца, и когда-нибудь — я надеюсь, очень не скоро — ты станешь главой этого семейства. Ты должен будешь заботиться о своих сёстрах, когда нас с отцом не станет.       — Маменька, — произнесла Джейн, отрываясь от рукоделия, — не говорите так. Вы ещё так молоды и полны сил, что до этого ещё очень далеко.       Джейн Беннет сидела у другого окна, и мягкий сентябрьский свет падал на её золотистые волосы, придавая ей сходство с итальянскими мадоннами. Она была старшей из детей Беннетов и, по общему признанию, самой красивой девушкой во всём Хартфордшире. Красота её была того редкого рода, который делает её обладательницу равно привлекательной и в бальной зале, и в домашнем кругу. Хотя выражение «английская роза» столь часто употребляется по случаю и без в отношении любой английской девицы, что уже набило оскомину и потеряло всякую связь с реальностью, Джейн Беннет, казалось, могла бы вернуть ему смысл. Её светлая кожа обладала таким нежнейшим розовым подтоном, который действительно наводил на мысли о розовых лепестках. Её волосы — на несколько тонов светлее, чем у брата, — вились от природы, делая ненужными все ухищрения камеристок, вооружённых горячими щипцами. Её манеры, мягкие и приветливые, располагали к себе даже самых угрюмых соседей, а доброта её сердца была такова, что она искренне верила в доброту всех окружающих — свойство, которое Эллиот одновременно и любил в ней, и находил несколько тревожащим.       — Ты всегда умеешь сказать то, что нужно, моя милая, — миссис Беннет улыбнулась Джейн с особенной нежностью, приберегаемой специально для старшей дочери. — Ты у меня умница и красавица. Если мистер Бингли увидит тебя, он непременно будет очарован. Я в этом уверена. Ты только подумай — Незерфилд! Это такое прекрасное поместье. И он, говорят, так хорош собой и так элегантен!       — Маменька, — снова вмешался Эллиот, — вы так говорите, будто мистер Бингли уже стоит у нашего порога с кольцом в руке. Боюсь, что реальность окажется несколько более прозаичной. Возможно, он окажется крив на один глаз, или будет говорить исключительно об урожае репы, или — о ужас! — предпочтёт блондинкам брюнеток.       — Не говори глупостей! — отмахнулась миссис Беннет. — Если он не оценит Джейн, значит, он просто глупец, и я первая скажу ему об этом.       — Непременно, — пробормотал мистер Беннет. — Уверен, это заставит его тут же переменить мнение.       В этот момент дверь гостиной с шумом распахнулась и в комнату ворвались две младшие дочери — Кэтрин, которую все звали Китти, и Лидия. Они возвратились с прогулки в Меритон и принесли с собой запах осенних листьев, румянец на щеках и целый ворох новостей, которые наперебой принялись излагать, перебивая друг друга так, что разобрать что-либо было решительно невозможно.       — В Меритоне говорят… — начала Китти.       — …что мистер Бингли привёз с собой карету… — подхватила Лидия.       — …четырёх лошадей…       — …и двух сестёр, и они такие модные…       — …и ещё какого-то джентльмена, мистера Дарси, у которого…       — …десять тысяч в год!       Последние слова прозвучали дуэтом с такой силой, что Мэри, сидевшая в углу с фортепианной пьесой, вздрогнула и чуть не выронила ноты. Мэри была третьей дочерью и единственной, кто не обладал ни красотой старших детей, ни живостью младших. В связи с этим никто в семье не имел ни малейшего понятия, что с ней делать, и это обстоятельство, должно быть, и побудило её искать утешения в саморазвитии. Она усердно играла гаммы, читала наставления и цитировала проповеди, но делала это с таким серьёзным видом и с такими незначительными результатами, что редко кому приходило в голову её за это хвалить.       — Десять тысяч, — задумчиво повторил Эллиот, откладывая книгу. — Это, должно быть, позволяет содержать весьма внушительное чувство собственного достоинства.       — Ты не должен смеяться над незнакомыми людьми, — мягко пожурила его Джейн, и в её голосе прозвучала та тихая убеждённость, которая всегда заставляла Эллиота — хотя бы на минуту — почувствовать угрызения совести. — Быть может, он скромнейший человек, который вовсе не кичится своим состоянием.       — Скромнейший, с десятью тысячами дохода? Дорогая моя, это бы противоречило всем законам природы, установленным светским обществом. Нет, я предрекаю: мистер Дарси будет высокомерен, холоден и невыносимо важен. А его друг, мистер Бингли, напротив, окажется душка — любезный, открытый и готовый танцевать с каждой девицей в зале. Так всегда бывает. Само сочетание их фамилий уже рассказывает историю — лёгкое, порхающее «Бингли» и суровое, точно удар молота, «Дарси». Один будет порхать и улыбаться, а другой — стоять столбом и хмуриться на тех, кто порхает.       — Ты слишком умён для своего же блага, — вздохнула миссис Беннет, — и слишком болтлив. Лучше бы ты завёл охотничью собаку, чем пичкал голову греками и римлянами. Посмотри на молодого Блэкли из Уэстерхэма — вот кто умеет держать себя в обществе. Прекрасный наездник, отличный стрелок, и всегда знает, что сказать даме.       — Я бы с радостью, маменька, но, увы, в Оксфорде я, в отличие от всех остальных, действительно занимался латынью и логикой, а не травлей лисиц. Папенька не держал псарни, и я вырос, окружённый книгами, а не гончими. Боюсь, теперь уж поздно переучиваться. Я могу поддержать беседу о достоинствах Вергилия, но совершенно теряюсь, когда речь заходит о статях чьей-нибудь легавой суки. Молодой Блэкли, я полагаю, находится в прямо противоположном затруднении.       Мистер Беннет одобрительно хмыкнул из-за своей газеты.       — Я всегда говорил, что охота — удовольствие для тех, у кого не хватает воображения на чтение. Человек, который может беседовать с Цицероном, вряд ли захочет проводить утро, гоняясь за существом, чей единственный талант — быстро бегать и громко лаять.       — Кроме того, — поспешил добавить Эллиот, — я вовсе не считаю, что в искусстве разговаривать с дамами молодой Блэкли меня превосходит. В конце концов, я живу в доме с четырьмя сёстрами, и видит Бог, не имею недостатка в практике. Если я до сих пор не усвоил этой науки при всех предоставленных мне возможностях, то, должно быть, я просто-напросто безнадёжен, и вам, матушка, надлежит махнуть на меня рукой и предоставить меня моей собственной судьбе.       — Если бы все матери предоставляли своих детей их собственной судьбе, — возразила миссис Беннет резонно, — боюсь, человечество давно вымерло бы. Поскольку ваш отец, кажется, полагает, что мистер Бингли сам собою явится к нашему порогу, стоит лишь сидеть сложа руки и читать газету. Но я-то знаю, что в подобных делах без материнского усердия ничего не выйдет! Подумайте, сэр: поместье снято уже почти неделю, а мы до сих пор не нанесли визита! Лукасы, я уверена, уже успели, и миссис Филипс, конечно, тоже не дремлет — а вы знаете, как быстро расходятся слухи, когда речь идёт о доходах и намерениях! Если мы не поторопимся, кто-нибудь другой опередит нас с представлениями, и тогда наши девочки останутся в тени. Мистер Беннет, вы должны нанести визит мистеру Бингли завтра же!       — Завтра? — Мистер Беннет опустил газету ровно настолько, чтобы поверх неё был виден его насмешливый взгляд. — Но, душа моя, завтра я намеревался посвятить утро чрезвычайно важному занятию: перечитыванию Цицерона. Боюсь, визит к незнакомому джентльмену решительно нарушит мои планы.       — Цицерон! — Миссис Беннет всплеснула руками с таким отчаянием, словно ей сообщили о вторжении французов. — Ваш Цицерон подождёт! А мистер Бингли — нет! Пока вы сидите в своей библиотеке, сэр Уильям Лукас уже, я уверена, успел пригласить его на обед, а миссис Филипс — на чай. К концу недели он будет знаком со всем графством, кроме нас! Как это будет выглядеть, мистер Беннет? Как мы объясним нашим дочерям, что их отец предпочёл общество мёртвого римлянина обществу человека, который мог бы составить счастье одной из них?       — Вы упускаете из виду, душа моя, — возразил мистер Беннет благодушно, — что основное достоинство Цицерона по сравнению с мистером Бингли как раз и заключается в том, что он не имеет ни малейшей охоты набиваться мне в зятья! А это значит, мне не придётся вести с ним унизительные торги о размерах приданого и условиях брачного контракта.       — Набиваться в зятья! — всплеснула руками миссис Беннет. — Вы говорите об этом так, как будто за нашей садовой калиткой стоит целая очередь кандидатов с четырьмя тысячами в год! Да если бы это было так, разве понадобился бы нам этот никому неизвестный мистер Бингли?       — Мне очень жаль слышать, моя дорогая, в вашем голосе столько пренебрежения к нашему новому соседу, — покачал головой мистер Беннет. — Поскольку мне он показался очень приятным молодым человеком.       Мистер Беннет помолчал, наслаждаясь эффектом. Он был из тех людей, кто находит глубокое удовлетворение в том, чтобы сообщать приятные новости тогда, когда их уже перестали ждать, и наблюдать за произведённым действием. Это была одна из его немногих маленьких радостей в доме, полном женской суеты.       — Как вас прикажете понимать, мистер Беннет? — воскликнула миссис Беннет, совершенно сбитая с толку. — Вы что же, с ним знакомы?       — Я имел удовольствие сегодня утром нанести ему визит. Очаровательный молодой человек. Прост, вежлив, без тени жеманства. Я пригласил его на наш скромный бал в Меритоне в будущую субботу. Он обещал быть и привести с собой своих сестёр, зятя и того самого мистера Дарси, о котором наш сын уже составил столь лестное мнение.       Эффект превзошёл все ожидания. Миссис Беннет издала такой восторженный вопль, что Китти и Лидия подскочили на месте, а Мэри уронила-таки ноты. Джейн улыбнулась с тихим удивлением, а Эллиот — с откровенным восхищением отцовской тактикой.       — Вы видели его! — вскричала миссис Беннет, и лицо её просияло от сознания, что её матримониальные планы внезапно получили реальную основу. — Вы видели мистера Бингли и ничего мне не сказали! О, мистер Беннет, как вы могли! И он действительно хорош собой? А его сёстры? А тот другой джентльмен? Рассказывайте же немедленно!       — Я и пытаюсь, душа моя, если вы дадите мне слово, — отвечал мистер Беннет с невозмутимостью человека, который знает, что его новости стоят любого ожидания. — Мистер Бингли — молодой человек лет двадцати пяти, приятной наружности, с отличными манерами. Он был столь любезен, что сам вышел ко мне в холл, хотя я слышал, что он как раз собирался на прогулку верхом. Мы обменялись любезностями. Я пригласил его на бал. Он принял приглашение. Вот, собственно, и всё.       — И всё? — миссис Беннет всплеснула руками. — Вы говорите с ним целых десять минут — или сколько вы там пробыли — и не узнаёте ничего о его намерениях, о его вкусах, о том, какой цвет волос он предпочитает? О, мистер Беннет, иногда вы бываете совершенно невозможны!       — Я полагал, что спрашивать у джентльмена, какой цвет волос он предпочитает, при первой встрече — несколько преждевременно, — ответил мистер Беннет. — Возможно, при второй я рискну задать этот вопрос. Однако ради спокойствия вас и наших дочерей я должен отметить, что на протяжении всех десяти минут он стойко удерживался от разговоров об урожае репы.       — Ах, он будет присутствовать на балу! — воскликнула Лидия, которая уже оправилась от потрясения и теперь кружилась по комнате, изображая танцевальные па. — Какая удача! Я станцую с мистером Бингли первый танец, и с мистером Дарси — второй, и с офицерами — все остальные! Китти, ты только представь — новые кавалеры из Лондона!       — Ты не будешь навязываться, — твёрдо сказала Джейн тоном старшей сестры, которую Лидия иногда — но далеко не всегда — слушалась.       — Это не навязывание, это — справедливость! Я самая весёлая, и кавалеры всегда это ценят. Помните, на прошлом балу капитан Картер сказал, что я танцую лучше всех в Меритоне!       — Капитан Картер сказал это после третьего стакана пунша, — сухо заметил Эллиот. — А четвёртый стакан, как известно, заставляет джентльменов говорить комплименты даже стульям.       — Ты просто завидуешь! — Лидия показала ему язык и продолжила кружиться.       — Я не завидую, — отвечал Эллиот, поднимаясь с кресла и потягиваясь. — Я, в конце концов, сам кавалер и поэтому могу танцевать с кем пожелаю.       — Но не с капитаном Картером! — фыркнула Лидия. — И не со мной, поскольку танцевать с сёстрами — моветон!       — Да, этих высших удовольствий я определённо лишён, — с печальным видом признал Эллиот. — Что ж, если бал в субботу, я должен убедиться, что мой единственный приличный жилет не съеден молью, а мои туфли ещё способны выдержать вечер, не развалившись посреди контрданса.       — Ах, если бы ты думал о приличном жилете столько же, сколько о своих книгах! — не преминула заметить мать. — Но я рада, что ты хотя бы собираешься быть любезным. Быть может, на балу ты встретишь какую-нибудь богатую наследницу. Что скажешь?       — Я скажу, маменька, что наследницы, по моему наблюдению, предпочитают охотников до лисиц, а не до Вергилия. Но я обещаю вам быть любезным со всеми, включая богатых наследниц, их компаньонок и даже, если понадобится, их болонок. Надеюсь, мистер Дарси окажется достаточно горд, чтобы смотреть на всех свысока, и тогда на его фоне я покажусь верхом скромности и очарования.       — Только, пожалуйста, — взмолилась Джейн, — не провоцируй его нарочно. Ты ведь даже не знаешь, что это за человек.       — Именно поэтому я должен выяснить это как можно скорее, — улыбнулся Эллиот. — И лучший способ понять человека — заставить его выйти из себя. Когда человек сердится, он говорит правду.       — Опасная теория, — заметил мистер Беннет, также вставая и потягиваясь. — Но я не могу не признать, что она внесёт некоторое оживление в нашу провинциальную скуку. Что ж, увидим в субботу, насколько точен был твой прогноз, мой мальчик.