Предубеждение и гордость

      Прошло около недели после бала в Меритоне, и октябрь раскрасил хартфордширские леса в оттенки золота и багрянца. Солнечным утром в Лонгборн доставили записку из Незерфилда — изящный конверт кремовой бумаги, запечатанный фамильной печатью Бингли, который миссис Беннет приняла из рук слуги с таким благоговением, словно то была папская булла.              — От мисс Бингли! — воскликнула она, разворачивая послание и жадно пробегая его глазами. — Они приглашают Джейн и Эллиота сопровождать их в поездке к руинам старого монастыря! Подумать только — пикник среди живописных развалин! Это так романтично! Джейн, моя милая, ты должна надеть своё новое муслиновое платье с голубой отделкой — оно так оттеняет твой цвет лица. И ты, Эллиот, пожалуйста, не вздумай явиться в том старом сюртуке, который ты носишь с Оксфорда. У тебя есть тот синий, что я заказывала у портного в Меритоне. Ох, правда, он немного узковат в плечах…       — Маменька, — перебил Эллиот, откладывая книгу, которую читал у окна, — боюсь, старый монастырь — не самое подходящее место для матримониальных манёвров. Там, говорят, водятся привидения, а привидения, как известно, не одобряют сводничества.       — Не говори глупостей! — отмахнулась миссис Беннет. — Мистер Бингли, конечно, будет сопровождать дам, а это значит, что он проведёт целый день в обществе Джейн. Это ли не доказательство его намерений? О, я уверена, что к Рождеству мы услышим о помолвке!       — К Рождеству? — Эллиот поднял бровь. — Маменька, вы, кажется, совсем разочаровались в мистере Бингли. Я был уверен, что вы не позволите им даже доехать до руин, не обручившись по дороге.       Джейн, сидевшая за рукоделием, подняла на брата взгляд, в котором читалась молчаливая просьба не дразнить мать слишком сильно. С того самого бала она ни разу не упомянула имени мистера Бингли без необходимости, но Эллиот, хорошо знавший сестру, замечал и то, как она оживлялась при упоминании Незерфилда, и то, с какой тщательностью она выбирала ленту для волос в то утро, когда ожидался ответный визит.       — Итак, — продолжал Эллиот, потягиваясь в кресле, — нас ожидает живописная прогулка. Дамы в коляске, джентльмены верхом — классическая композиция, достойная кисти Лоррена. Жаль, что среди этих джентльменов будет мистер Дарси. Боюсь, его присутствие придаст пейзажу излишнюю мрачность.       — Ты не должен так говорить о мистере Дарси, — мягко заметила Джейн. — Он друг мистера Бингли, и, значит, у него должны быть достоинства, которых мы просто ещё не разглядели.       — Должны быть, — согласился Эллиот. — Но, подобно руинам, которые мы едем осматривать, эти достоинства слишком глубоко погребены, чтобы их можно было обнаружить без археологических раскопок.       Мистер Беннет, вошедший в гостиную в этот самый момент с газетой в руке, опустился в своё любимое кресло и небрежно заметил:       — Я слышал, нас покидают двое из моих детей ради руин и пикника. Пир на развалинах великого прошлого! Поистине, в этом есть что-то римское.       — В вашем вкусе, сэр, — немедленно откликнулся Эллиот. — Не желаете ли присоединиться к экспедиции? Ваше присутствие, уверен, было бы оценено по достоинству — хотя бы мною.       — Благодарю покорно, — отвечал мистер Беннет, разворачивая газету. — Я уже достиг того возраста, когда созерцание руин навевает мысли о собственной бренности.       — А вот матушка считает, что, напротив, это самые романтические декорации для заключения любовных союзов!       — Неужели, душа моя? — мистер Беннет бросил взгляд на жену. — Вот уж не ожидал от вас подобных мыслей. Помнится, Монтень рекомендовал философу иметь кабинет с видом на кладбище. Вы рассуждаете в том же духе? Молодым людям, собирающимся вступить в брак, вы советуете помнить о ненадёжности и распаде? Похвально, хотя и несколько пессимистично. Заставляет задуматься, — он печально вздохнул, — что именно вы вынесли из вашего собственного опыта…       — Боже мой, мистер Беннет! — всплеснула руками миссис Беннет. — Опять вы со своими насмешками! Лучше бы вы подумали о том, что у вашего единственного сына и наследника нет ни единственного приличного сюртука!       — Я полагал, — невозмутимо отвечал мистер Беннет, — что не ему предстоит на этом пикнике блистать и очаровывать, чтобы приблизить заключение этого самого любовного союза. Не так ли, мой мальчик?       — Приложу все усилия, чтобы избежать этого, сэр! — бодро отозвался Эллиот. — Я сознаю, что мой братский долг состоит прежде всего в том, чтобы даже невольно не затмить Джейн на этой прогулке. В связи с чем, уверен, оксфордский сюртук сослужит нам всем хорошую службу.

* * *

      Эллиот и Джейн прибыли в Незерфилд к десяти часам. Мистер Бингли выбежал навстречу Джейн с вселяющим надежду энтузиазмом и заботливо помог ей выйти из экипажа. Мисс Бингли и миссис Хёрст также приветствовали её весьма любезно. Что до мистера Хёрста, он ограничился кивком и тут же вернулся к изучению подноса с холодным мясом, который, по-видимому, занимал его гораздо больше, чем прибывшие гости.             Эллиоту был оказан приём вежливый, но сдержанный — за исключением Кэролайн, которая приветствовала его с той преувеличенной теплотой, какая насторожила бы менее проницательного человека. Впрочем, Эллиот, на своё счастье, был проницателен.       — Мистер Беннет, как я рада! — воскликнула мисс Бингли, подавая ему руку. — Мы так надеялись, что погода не подведёт нас. Вы, как местный житель, должны подтвердить, что в Хартфордшире солнце не имеет привычки исчезать в самый неподходящий момент.       — Солнце в Хартфордшире, мисс Бингли, отличается редкостным постоянством, — отвечал Эллиот. — Оно может быть тусклым, но оно всегда на месте. Боюсь, это единственное, что можно сказать о постоянстве здешних явлений.       — О, вы опять за своё! — она погрозила ему веером. — Вы просто кладезь парадоксов. Я уже начинаю думать, что вы нарочно говорите загадками.       — Если я и говорю загадками, мисс Бингли, то лишь для того, чтобы доставить вам удовольствие их разгадать. В конце концов, что может быть скучнее человека, который говорит ровно то, что думает?       — Ах, тогда мистер Дарси должен быть самым интересным человеком в Англии, — заметила Кэролайн, бросив быстрый взгляд в сторону этого господина, — ибо он никогда не говорит того, что думает. Или, во всяком случае, не говорит этого дамам.       Дарси, до этого не принимавший участия в разговоре, чуть нахмурился. Он был одет для верховой езды, и его высокая фигура в тёмно-синем сюртуке выглядела внушительно и эффектно.       — Я полагаю, мисс Бингли, — сказал он сухо, — что искренность и болтливость — не одно и то же. Можно быть искренним, не выкладывая всех своих мыслей каждому встречному.       — Браво, мистер Дарси! — воскликнул Эллиот, прежде чем успел себя остановить. — Прекрасная речь в защиту молчаливости. Вы только что доказали, что в двух фразах можете высказать больше, чем иной говорун — в двух страницах. Я почти готов записать это изречение.       Дарси перевёл на него взгляд, но промолчал. Бингли, почувствовав напряжение, поспешил вмешаться.       — Ну что ж, если все готовы, предлагаю отправляться! — объявил он жизнерадостно. — Дамы поедут в коляске, а мы, джентльмены, проводим их верхом. Дорога до руин неблизкая, так что чем скорее мы тронемся, тем больше времени у нас будет для осмотра.       Миссис Хёрст, которая до этого хранила молчание, заметила, что надеется, что корзины для пикника хорошо упакованы, и что будет просто ужасно, если желе растает по дороге. Её супруг что-то проворчал в знак согласия — это было единственным звуком, который от него слышали за всё утро, не считая чавканья за завтраком.       Кавалькада тронулась. Впереди, в открытой коляске, расположились дамы. Эллиот отметил, с каким искусством Кэролайн усадила Джейн между собой и сестрой, а не у края, где та могла бы оказаться ближе к Бингли, — маленькая стратегическая победа, которая, вероятно, доставила мисс Бингли немалое удовлетворение. Позади на приличном расстоянии следовала карета со слугами и корзинами для пикника.       Джентльмены ехали верхом: Бингли — на красивом гнедом жеребце, Дарси — на мощном вороном коне, который, казалось, был столь же надменен, как и его хозяин, и Эллиот — на своём верном мерине Абеляре, уступавшем двум другим лошадям в стати, но зато обладавшем покладистым нравом и способностью не пугаться выстрелов, овец и прочих сельских неожиданностей.       Утро уже полностью вступило в свои права, и мир вокруг был пропитан тем особым мягким светом, какой бывает лишь в пору «маленького лета святого Луки». По ночам уже подмораживало, и утром низины и поля затапливал густой белоснежный туман, из которого, как острова, проступали верхушки деревьев и башня старой деревенской церкви, но к десяти утра солнце успело выпить туман даже из самых потайных лощин и канавок, и теперь поля, живые изгороди и сухая трава искрились миллионами серебристых нитей — это была осенняя паутина, которую крестьяне называли «гусиным пухом». Эту паутину пряли не крупные садовые крестовики, а крошечные «денежные паучки», предпочитавшие мушиной охоте воздухоплавание. Они забирались повыше, выпускали нить, ветер подхватывал её и нёс паука по воздуху. Оседая на полях, эти нити покрывали их трепещущей, полупрозрачной серебристой вуалью — словно заранее примеряя, к лицу ли будет природе снежный покров.       Небо казалось головокружительно высоким. Вдали, над трубами Меритона, дым поднимался ровными столбами — верный знак того, что погода продержится до вечера.       — Прекрасный день, — заметил Бингли, подъезжая ближе к коляске, чтобы быть услышанным Джейн. — Я так рад, что погода благоприятствует нам. Мисс Беннет, здешние окрестности — такая отрада для глаз.       Вопреки собственным словам, Бингли, казалось, был склонен полностью игнорировать хартфордширские красоты, не сводя глаз с цветущего лица Джейн. Это лицо, окружённое пушистыми колечками пшеничных волос и розовыми лентами шляпки, казалось воплощением всего солнечного, изобильного и спелого.       — Октябрь в этом году действительно выдался на редкость приятным, — с улыбкой отозвалась Джейн. — Как будто природа хочет компенсировать нам холодную весну и дождливое лето.       — Осень — моё любимое время года! — пылко отозвался Бингли.       — Ах, Чарльз, — со смешком откликнулась Кэролайн. — У тебя все времена года — любимые!       — Прекрасное свойство, мистер Бингли, — вмешался в беседу Эллиот, также подъезжая поближе. — Умение во всём находить приятное и красивое, на мой взгляд, вернейший залог счастья, ибо, как говорит Иммануил Кант и моя сестра Мэри, «красота находится в глазах смотрящего».       — О, я не заслуживаю комплиментов такого рода, — засмеялся Бингли. — Как и все люди на свете, я не слишком-то жалую сырость и холод. Но, воистину, вовсе не нужно быть большим философом, чтобы наслаждаться таким пейзажем и такой погодой.       — Говорят, зима в Лондоне в этом году была на редкость холодной, — заметила Джейн.       — О, да, — подхватил Бингли. — Такой холодной, что Темза замёрзла, представьте себе, мисс Беннет.       — Но, должно быть, октябрь хорош и в Лондоне?       — Ах, мисс Беннет, — вмешалась Кэролайн, — уверяю вас, октябрь в Лондоне имеет свое невыразимое очарование! После ремонта Ковент-Гарден просто ослепителен! Кстати, Чарльз, мисс Гринвелл писала мне на прошлой неделе, что они абонировали ложу. Этот невозможный мистер Кембл, кажется, окончательно решил превратить сцену в ипподром! Ты знаешь, как я жалела, что мы не смогли посмотреть ту новую конную драму мистера Льюиса в мае. «Тимор Татарин», или что-то вроде того. Так вот, они всё же оставили пьесу на этот сезон. Мисс Гринвелл утверждает, что там лошади скачут по декорациям, имитирующим крепостные стены, — нам решительно необходимо это увидеть!       — Честно говоря, Кэролайн, мне гораздо больше по вкусу, когда лошади скачут на просторе по холмам и полям. И я, признаться, не вижу большого смысла платить семь шиллингов за возможность полюбоваться на то, как бедных животных водят из одного края сцены в другой.       — Как ты можешь такое говорить, Чарльз! О, мистер Дарси, прошу вас, повлияйте на него. Ведь вы же, кажется, видели «Тимора» в мае? Неужели это зрелище не стоит того, чтобы на него взглянуть? Что вы скажете?       — Что мистер Льюис в своём репертуаре, — коротко ответствовал мистер Дарси.       — Мистер Дарси, не будьте столь суровы, — кокетливо произнесла мисс Бингли. — Мисс Гринвелл уверяла меня, что вся пьеса — это тонкое обличение Бонапарта!       — Тонкое обличение? — презрительно отозвался Дарси. — Льюис — циник. Патриотические чувства лондонцев для него — лишь удобный предлог. Если бы французам пришло в голову его нанять, Льюис с тем же пылом написал бы аллегорию в честь взятия Вены для Театра Франсэ, где Тальма декламировал бы стихи в образе победоносного Цезаря, а Мадемуазель Жорж рыдала бы в роли пленённой царицы.       — Кажется, мистер Дарси, вы не поклонник таланта мистера Льюиса, — произнёс Эллиот. — Могу ли я на этом основании заключить, что вы читали «Монаха»?       — Как и все, полагаю, — последовал короткий ответ.       — Отнюдь нет, — возразил Эллиот. — Напротив, я скорее наблюдаю противоположную ситуацию: большинство людей, громогласно осуждающих эту книгу, никогда не держали её в руках. Им довольно того, что о ней говорят.       — Я стараюсь составлять собственное мнение, — произнёс Дарси, — прежде чем отвергнуть что-либо. Но уж если я его составил, то намерен придерживаться.       — Ах, это так похоже на вас, мистер Дарси! — воскликнула Кэролайн с той преувеличенной теплотой, которая всегда появлялась у неё, когда она говорила о нём. — Вы читаете решительно всё, даже самые сомнительные сочинения, чтобы иметь возможность руководить чтением вашей сестры. Я уверена, что мисс Дарси обязана вам не только образованностью, но и безупречным вкусом.       — Моя сестра, — ответил Дарси, — ещё слишком юна, чтобы самостоятельно отличать достойное от пустого. Я делаю то, что считаю своим долгом.       Эллиот посмотрел на него с внезапным интересом.       — Стало быть, — заметил он, — вы в некотором роде поступаете как Эльвира из того самого романа. Помните? Она вырезала из Библии те страницы, которые считала неподходящими для дочери. Вы, кажется, проделываете нечто подобное с библиотекой мисс Дарси — только без ножниц.       Дарси бросил на него тяжёлый взгляд.       — Вы, мистер Беннет, судите об образовании по оксфордским лекалам. Там, насколько я знаю, юношам позволяют читать всё без разбора — в расчёте на то, что они либо поумнеют, либо нет.       — Боюсь, — ответил Эллиот с улыбкой, — вы только что описали систему, которая дала нам и Ньютона, и Байрона. Так что результаты, согласитесь, неоднозначны.       Кэролайн, которая внимательно следила за этой перепалкой, вдруг подалась вперёд:       — Ах, мистер Беннет, к слову об Оксфорде! Там, должно быть, много говорили об этом романе. Что думают о «Монахе» священники? Ваши профессора, наставники? Мне всегда было любопытно, как учёные богословы судят о таких сочинениях.       Эллиот на мгновение задумался. Что-то в нём — неуёмное и озорное — так и подмывало его заступиться за этот роман, просто чтобы ещё раз подразнить Дарси. Но он вдруг вспомнил, как в Оксфорде действительно имел беседу о «Монахе», и вспомнил, с кем именно, — на миг он снова оказался в знакомой тесной келье, услышал знакомый голос, — и волна нежности и печали захлестнула его. Он не мог теперь из простого озорства сказать того, чего на самом деле не думал. Поэтому он ответил — медленно, взвешивая каждое слово:       — По-разному. Были те, кто восторгался смелостью автора. Были и те, кто порицал его за безнравственность. Но были и те немногие, кто столь увлечён истинными исканиями и сомнениями, что надуманные страсти человека, который никогда не знал ни настоящих чувств, ни веры, ни безверия, кажутся им детским лепетом. Мистер Льюис, по их мнению, подобен мальчику, развлекающемуся с деревянными солдатиками, который ничего не знает о крови, героизме и потерях настоящей войны.       Он помолчал, подбирая слова.       — Возьмите его Амбросио. Льюис хочет нас уверить, что перед нами — трагедия падения. Но его герой падает не потому, что его вера прошла через горнило сомнений и не выдержала испытания, а потому, что автор в нужный момент просто лишает его разума и совести. Настоящая борьба со страстями не происходит под звон колоколов и завывания призраков. Она происходит в тишине, в четыре часа утра, когда человек сидит один в своей комнате и не знает, доживёт ли до рассвета… и останется ли самим собой. — Он осёкся на мгновение, словно сказал больше, чем собирался. — Льюис, при всём своём таланте к живописанию, ко всему поразительному и леденящему кровь, не имеет об этом ни малейшего понятия. Он заставляет своих героев подписывать договоры с дьяволом, но даже дьявол у него — просто говорящая декорация. Настоящее искушение, настоящий грех куда тише и страшнее, чем всё, что он способен вообразить.       На несколько мгновений воцарилась тишина. Кэролайн, явно не ожидавшая такого ответа, слегка растерялась. Дарси же смотрел на Эллиота с задумчивым и изучающим выражением, словно услышал нечто, не укладывавшееся в его представление о собеседнике.       — Это ваши слова, мистер Беннет, — вдруг спросил он, — или же вы цитируете кого-то ещё?       Эллиот слегка покраснел.       — Боюсь, — отозвался он с неловким смешком, — я в данном случае действительно подпал под чужое влияние. Как и у вашей сестры, у меня в Оксфорде был человек, который руководил моим чтением.       — Есть влияния, — произнёс мистер Дарси спокойно, — подпасть под которые отнюдь не стыдно. Ваш друг — должно быть, человек незаурядный.       Эллиот согласно склонил голову — не тот был момент, и совсем не то окружение, в котором он мог бы решиться обсуждать эту тему дальше. «Ах, Генри, — подумал он с нежностью, вызывая в памяти дорогой его сердцу образ, — эти люди даже и хвалить вас, и то недостойны».       Кэролайн промолвила с жеманным смешком:       — О, мистер Беннет, вы нас совсем заинтриговали! Кто же этот загадочный друг? Надеюсь, вы представите его нам, если он когда-нибудь посетит Хартфордшир?       — Боюсь, — ответил Эллиот, — он нечасто покидает свой приход. Его здоровье оставляет желать лучшего, а его занятия и вовсе не позволяют ему отвлекаться на светские визиты.       — Как жаль! — Кэролайн картинно вздохнула. — Я уверена, мистер Дарси оценил бы беседу с ним. Вы, кажется, оба предпочитаете общество людей, которые знают, о чём говорят.       — Боюсь, тут вы ошибаетесь, мисс Бингли, — усмехнулся Эллиот. — В конце концов, поскольку я сам являюсь главным результатом педагогики моего уважаемого ментора, мистер Дарси вряд ли имеет причины заподозрить, что знакомство с ним самим может доставить ему удовольствие.       Дарси взглянул на него и коротко произнёс:       — Вряд ли разумно возлагать на одного-единственного учителя полную ответственность за все достоинства и недостатки ученика. Полагаю, вы в процессе своего развития подвергались и иным влияниям.       — Я бы мог спросить, не из собственного ли педагогического опыта вам это известно, — сказал Эллиот. — Но вы правы, и ирония здесь неуместна. Можете быть уверены: человек, о котором идёт речь, повинен только во всём лучшем, что ему удалось в меня вложить. Всё остальное — результат моего неразумного и упорного сопротивления его неусыпным стараниям.       — По крайней мере, — произнёс Дарси после короткой паузы, — ваш ментор, судя по всему, сумел заслужить вашу благодарность. Уже это говорит в его пользу.       Эллиот перевёл взгляд на холмы, залитые солнцем, и на мгновение его лицо утратило обычное насмешливое выражение.       — Благодарность — ничтожная плата за то, что он для меня сделал, — сказал он тише, чем прежде. — Но это всё, что я могу ему предложить.       Дарси ничего не ответил, продолжая задумчиво смотреть на Эллиота. Кэролайн поджала губы — она явно чувствовала, что её игра пошла не по тому сценарию, который она себе вообразила. Но прежде чем она успела снова вмешаться, Бингли, до этого поглощённый беседой с Джейн, которую вёл с другого борта коляски через голову миссис Хёрст, пользуясь тем, что другая его сестра не может одновременно уследить за обеими задуманными ею интригами, внезапно поднял голову и объявил:       — Господа, мы почти у цели! Я вижу башню монастыря!       Действительно, за поворотом дороги показались серые стены старых руин. Кэролайн, явно обрадованная тем, что можно сменить тему, спросила:       — Вы хорошо знаете эти руины, мистер Беннет? Мне говорили, что это место связано с какой-то местной легендой. Умоляю, расскажите! Я обожаю истории с привидениями.       — Боюсь, легенда эта не слишком романтична, мисс Бингли, — отвечал Эллиот. — Говорят, что один из аббатов, большой любитель мирских удовольствий, спрятал в подземельях монастыря бочку лучшего французского вина, и когда королевские солдаты пришли закрывать монастырь, аббат отказался выходить, пока не допьёт последнюю бутылку. С тех пор его призрак, говорят, иногда является в полночь с пустым кубком в руке и просит прохожих наполнить его.       — Какая прелесть! — рассмеялась Кэролайн. — Призрак-пьяница. Это так по-английски. А вы, мистер Дарси, верите в привидения?       — Нет, — коротко ответил Дарси.       — О, как скучно! Вы, верно, считаете, что привидения — это предрассудок, недостойный просвещённого ума?       — Я считаю, — сказал Дарси всё тем же сухим тоном, — что живые люди доставляют достаточно хлопот, чтобы ещё выдумывать мёртвых.       Кэролайн рассмеялась, несмотря на то, что Дарси, кажется, и не думал шутить. Бингли, услышав смех сестры, решил, что беседа идёт отлично, и с энтузиазмом присоединился:       — А я, знаете ли, люблю легенды! Даже если они выдумка, они придают пейзажу особый колорит. В Дербишире, я полагаю, тоже есть свои привидения? — обратился он к Дарси. — В Пемберли наверняка является какая-нибудь благородная дама в белом.       — Пемберли не нуждается в привидениях для поддержания достоинства, — ответил Дарси. — Это привидения нуждаются в Пемберли.       — О, это достойно быть высеченным на фронтоне, — пробормотал Эллиот вполголоса, но так, чтобы Дарси услышал. — Не удивлюсь, если привидения в Пемберли отсутствуют в связи с тем, что ни одно из них так и не сумело пройти строгий отбор хозяина поместья.       Дарси медленно повернул голову и посмотрел на Эллиота долгим взглядом.       — У вас, кажется, на всё есть остроумный ответ, мистер Беннет.       — Остроумный — возможно. Правильный — не всегда. Но я предпочитаю ошибаться остроумно, чем быть правым скучно.       — Это опасный принцип.       — Опасный для кого? Для меня — или для тех, кто меня слушает?       Дарси не ответил. Он пришпорил коня и немного вырвался вперёд, словно желая прекратить этот разговор. Эллиот, глядя ему в спину, почувствовал странное удовлетворение — маленькую победу в войне, которую он, кажется, начал помимо собственной воли.       Дорога тем временем свернула, и коляска покатила по аллее, усыпанной опавшими листьями. Ветви деревьев смыкались над головой, образуя золотисто-зелёный свод, сквозь который солнечные лучи пробивались косыми столбами, заливая всё вокруг мягким, рассеянным светом. Было что-то почти соборное в этой тишине, нарушаемой лишь стуком копыт и скрипом колёс, и даже миссис Хёрст, чьи интересы редко простирались дальше меню обеда, заметила, что «это очень мило».       — Согласен с вами, миссис Хёрст, — сказал Эллиот. — Лес необычайно красив, а руины просто великолепны. И всё вместе буквально умоляет о том, чтобы кто-то запечатлел это на бумаге. Что скажешь, Джейн? Достоин этот пейзаж твоих акварелей?       — Боюсь, — отозвалась Джейн с улыбкой, — что это мои акварели не достойны этого пейзажа.       — О, мисс Беннет, вы рисуете? — воскликнул Бингли. — Я бы очень хотел увидеть ваши работы!       — Вы слишком добры, мистер Бингли. Боюсь, вам не следует ждать от них слишком многого.       — О, я уверен, что это не так. Наверняка ваши работы окажутся прелестны… но не бойтесь найти во мне строгого судью или знатока. Я, к сожалению, совершенно лишён художественного таланта. Мои рисунки напоминают каракули пятилетнего ребёнка.       — Это не такой уж недостаток, — мягко возразила Джейн. — Детские рисунки, знаете ли, могут обладать собственным неподражаемым очарованием. Глаз у детей порой куда вернее, чем у взрослых, а воображение намного богаче.       — Вы говорите так, словно знаете это по опыту, — заметил Бингли.       — У моей тётушки, миссис Гардинер, четверо детей, — ответила Джейн. — Две старшие девочки и двое маленьких мальчиков. Когда мне выпадает счастье проводить с ними время, их добрая матушка хочет, чтобы я учила их рисованию, особенно девочек. Но для меня это оказывается весьма затруднительным, потому что их рисунки чаще всего нравятся мне куда больше моих собственных. У младшей, Эмили, есть совершенно особая манера изображать деревья — она рисует их не с листьями, а с цветами, потому что, как она мне объяснила, «деревья тоже любят наряжаться». Как прикажете учить такого художника?       Бингли смотрел на неё с выражением, которое не оставляло сомнений: каждое её слово было для него откровением, а каждый жест — свидетельством редкой душевной тонкости.       — О, мисс Беннет! — воскликнул он. — Вы говорите о детях с такой теплотой! Ваши маленькие кузены и кузины, должно быть, вас обожают. Я и сам, признаться, очень люблю детей, хотя, к сожалению, все мои кузены и кузины уже взрослые. Но я всегда завидовал тем, у кого есть большая семья.       — Должно быть, это оттого, что вы её никогда не имели, — заметил Эллиот. — Если бы вы слышали, мистер Бингли, какой шум поднимается в Лонгборне, когда юные Гардинеры приезжают погостить, и мои младшие сёстры затевают с ними какие-нибудь игры в гостиной, уверен, вы бы нашли, что в небольших семействах есть свои плюсы!       — Я нахожу, что шум большой семьи куда предпочтительнее тишины пустого дома, — сказал Бингли с чувством.       Кэролайн, услышав это, небрежно заметила:       — Я полагаю, что детские рисунки хороши именно как детские рисунки. Но вряд ли кто-то станет утверждать, что они могут соперничать с настоящим искусством. В конце концов, мистер Беннет, вы ведь не станете вешать в гостиной акварель пятилетней девочки?       — Отчего же нет? — ответил Эллиот. — Если эта акварель изображает деревья в цвету, я бы счёл это весьма жизнеутверждающим зрелищем посреди зимы.       Кэролайн пропустила его ответ мимо ушей, захваченная новой мыслью.       — Действительно, — произнесла она, — есть дети, чьи рисунки с самого начала обещают больше, чем просто детскую непосредственность. Возьмите, к примеру, мисс Дарси. Я имела удовольствие видеть её работы, и они поистине замечательны. Ей всего пятнадцать, но её акварели, её карандашные наброски… — она бросила многозначительный взгляд на Дарси. — Я не встречала девицы, которая была бы столь же одарена во всех искусствах. И какая лёгкость в обращении с инструментом! Вы слышали, как она играет? А её пение? Признаюсь, я редко встречала столь совершенное соединение талантов в столь юном возрасте.       — Моя сестра, — сдержанно отозвался Дарси, — действительно много занимается.       — Ах, не скромничайте, мистер Дарси! — воскликнула Кэролайн. — Всем известно, что Джорджиана — одна из самых одарённых юных леди в Англии. Её рисунки — я видела тот, что она сделала с вида Пемберли, — просто великолепны. Мисс Беннет, вы бы оценили их по достоинству, я уверена.       Мисс Бингли откинулась на спинку сиденья, явно довольная собой. В конце концов, она смогла одновременно польстить мистеру Дарси и напомнить всем присутствующем о том несомненном факте, что хартфордширским акварелям далеко до дербиширских.       Бингли, который до этого момента слушал сестру с рассеянным видом, вдруг оживился:       — О, Дарси и сам прекрасно рисует! — воскликнул он. — Я уж не говорю о том, что он отличный знаток. Джорджиана многим обязана его наставничеству — он, должно быть, и научил её всему, что она умеет.       — Ах, разумеется! — подхватила Кэролайн. — С таким братом, как мистер Дарси, юной девице не нужны никакие учителя. И какая преданность! Он лично следит за её образованием, подбирает для неё книги, ноты…       — И вырезает из Библии неподходящие страницы, — вполголоса добавил Эллиот, обращаясь скорее к Абеляру, чем к собеседникам.       Кэролайн не расслышала — или сделала вид, что не расслышала. Но Дарси, чей слух был острее, бросил на Эллиота короткий взгляд.       — Мистер Беннет, — произнёс он, — если у вас остались вопросы о методах моего воспитания, вы можете задать их мне напрямую.       — Вопросов у меня нет, — ответил Эллиот с невинным видом. — Я всего лишь восхищаюсь вашей предусмотрительностью. Не каждый брат способен прочесть целый роман только для того, чтобы убедиться, что его сестре он не нужен.       — Мистер Дарси рисует? — удивилась Джейн. — Я бы никогда не подумала.       — О, он много чего умеет, о чём не говорит, — заметил Эллиот, убедившись, что Дарси, снова пустивший коня чуть вперёд, находится за пределами слышимости. — Быть может, он ещё и на арфе играет? Или вышивает гладью? Я начинаю подозревать, что мистер Дарси — это загадка, завёрнутая в тайну, помещённую внутрь сюртука от лучшего портного.       Бингли рассмеялся:       — Вы слишком строги к нему, мистер Беннет. Он просто не любит быть на виду. Но когда узнаешь его ближе, он — отличный друг. Самый верный и надёжный из всех, кого я знаю.       — Охотно верю, — сказал Эллиот. — Верные друзья часто бывают не слишком приятны на первый взгляд. Как старый сыр: чем крепче, тем лучше, но запах — на любителя.       Джейн бросила на брата умоляющий взгляд, и он умолк, хотя на губах его всё ещё играла улыбка. Бингли, кажется, не заметил колкости — он был слишком поглощён возможностью ехать рядом с Джейн и время от времени ловить её ответный взгляд.       Лес кончился, и дорога вывела их на открытое плато. Здесь, на вершине пологого холма, среди зарослей дикого шиповника и кустов бузины, возвышались руины монастыря. Это было зрелище, способное тронуть даже самое неромантичное сердце: серые каменные стены, лишённые крыши, прорезали небо, словно кости какого-то гигантского доисторического зверя. Стрельчатые окна, когда-то украшенные витражами, теперь смотрели в пустоту, и плющ, взбиравшийся по стенам, смягчал суровость камня, придавая руинам тот меланхолический вид, какой свойственен всем творениям человеческих рук, возвращающимся в лоно природы.       — Как красиво! — выдохнула Джейн, и её глаза заблестели.       — Потрясающе! — согласился Бингли, но смотрел он не на руины, а на Джейн.       Слуги уже расстелили пледы на траве, неподалёку от старой каменной арки, некогда бывшей входом в трапезную, и теперь раскладывали провизию: холодного цыплёнка, сыр, хлеб, фрукты и бутылки с портвейном и кларетом. Мистер Хёрст, который на протяжении всей поездки находился в состоянии, близком к спячке, при виде корзин заметно оживился и первым занял место на пледе.       Дамы вышли из коляски, оправляя платья и шляпки. Кэролайн, оглядев руины, заявила, что это «необычайно романтично» и что «мистер Дарси просто обязан зарисовать этот вид». Миссис Хёрст нашла, что трава слишком сырая, и велела принести ещё один плед. Джейн просто стояла, глядя на руины с тихой радостью, и солнце золотило её волосы, делая её похожей на фигуру со средневековой миниатюры.       — Боюсь, мисс Беннет, — произнёс Бингли, подходя к ней, — я уже утомил вас своими восторгами. Но, право, как можно сдержаться, когда видишь такую невероятную золотую осень и… — он на мгновение запнулся, — и такие руины.       — Вы, кажется, уже полюбили Хартфордшир, мистер Бингли? — спросила Джейн, и её голос, всегда мягкий, прозвучал особенно тепло.       — Я полюбил его с первого взгляда! — воскликнул Бингли. — И чем дольше я здесь, тем больше нахожу причин оставаться. Общество здесь на редкость приятное, пейзажи — прелестные, и у меня такое чувство, что я наконец нашёл место, которое могу назвать домом.       — Вы слишком добры, — улыбнулась Джейн. — Я боюсь, что зимой, когда дороги развезёт, а светские развлечения ограничатся картами и сплетнями, вы перемените своё мнение.       — Ни за что! — горячо возразил Бингли. — Развлечения — это то, что мы сами создаём. К тому же, — добавил он, чуть понизив голос, — в Хартфордшире есть дома, где, смею надеяться, я всегда буду желанным гостем, вне зависимости от погоды.       Кэролайн, стоявшая поодаль и делавшая вид, что рассматривает башню, резко обернулась. Этот разговор зашёл слишком далеко — она слышала его от начала до конца, и последние слова брата заставили её насторожиться. Пора было вмешаться.       — Чарльз, — произнесла она тоном, в котором забота мешалась с лёгким упрёком, — ты, как всегда, увлекаешься. Погода, должно быть, очень скоро испортится, а вместе с ней — и твоё настроение. Ты же знаешь, как ты не переносишь сырость.       — Кэролайн, ну что ты говоришь! — запротестовал Бингли. — Ты только посмотри, какое небо, какой свет! Разве можно ожидать дождя в ближайшее время?       — Ах, Чарльз, ты вечно споришь! — Кэролайн повернулась к Эллиоту, который как раз привязывал Абеляра к низкой ветке старого дуба. — Мистер Беннет, вы, как знаток здешних мест, должны разрешить наш спор. Мой брат уверяет, что погода продержится до конца недели, но я ему не верю. Что говорят ваши хартфордширские приметы?       — Приметы, мисс Бингли? — Эллиот выпрямился и обернулся. — Боюсь, я не вполне компетентен в этом вопросе. Для этого нужен старый фермер, а не оксфордский студент. Но кое-что я могу припомнить.       — О, так просветите же меня! — Кэролайн взяла его под руку с той непринуждённой фамильярностью, которая была скорее вызовом, чем проявлением симпатии. — Я сгораю от любопытства.       Эллиот бросил короткий взгляд через плечо — Дарси как раз обернулся от лошадей и смотрел в их сторону, — и, сам не зная, зачем, решил подыграть.       — Ну, во-первых, — начал он, увлекая мисс Бингли вдоль стены, где среди камней ещё зеленела трава, — посмотрите на паутину. Видите, как она блестит на солнце? Вон там, на кустах боярышника?       Кэролайн послушно повернула голову.       — Ах, и правда. Какая прелесть!       — Местные жители называют это «гусиным пухом». Если паутины много и она летит по воздуху, значит, хорошая погода простоит ещё долго, а зима будет мягкой. — Он указал на изгородь, усыпанную алыми ягодами. — Но боярышника в этом году уродилось на редкость много, а это, как говорят, к холодам. «Больше ягод — больше тягот». Так что приметы противоречат друг другу, и я бы не рискнул делать предсказание.       — Ах, как жаль! — Кэролайн картинно вздохнула. — Значит, нам остаётся только наслаждаться сегодняшним днём, не загадывая на завтра?       — Пожалуй, это лучший способ жить, мисс Бингли, — ответил Эллиот с улыбкой. — Не только в отношении погоды.       Они прошли ещё несколько шагов, и Эллиот вдруг наклонился к траве у подножия старой яблони. На стебле подорожника сидела мохнатая гусеница — чёрная с рыжей полосой посредине.       — А вот и главный оракул, — сказал он, осторожно поднимая травинку. — Гусеница бабочки-медведицы. В здешних краях этих гусениц зовут «шерстистыми медвежатами».       Кэролайн склонилась над его ладонью и тут же отдёрнула руку с притворным испугом.       — Фи, мистер Беннет! Какая гадость! Неужели вы возьмёте её в руки?       — Она совершенно безобидна, — улыбнулся Эллиот. — И очень полезна для предсказаний. Видите эту чёрную полосу спереди? Она довольно широкая. Старики говорят, что это к суровому январю. Так что зима, возможно, всё-таки будет холодной.       — А вы, оказывается, не только философ, но и натуралист, — заметила Кэролайн, всё ещё держась на безопасном расстоянии от его ладони. — Кто бы мог подумать! И что же, вы верите этим деревенским суевериям?       — Я верю, — ответил Эллиот, возвращая гусеницу на траву, — что люди, которые живут на земле и зависят от неё, знают о ней куда больше, чем мы с вами. И вера тут ни при чём — это простая наблюдательность.       Кэролайн бросила быстрый взгляд в сторону Дарси — тот по-прежнему стоял неподалёку от лошадей, но теперь уже не смотрел на них, а что-то негромко говорил Бингли, который, впрочем, слушал его вполуха, то и дело косясь на Джейн.       — Мистер Дарси! — окликнула она. — Вы только посмотрите, какое чудище нашёл мистер Беннет! Гусеницу-предсказательницу! Он утверждает, что она умнее всех наших барометров.       Дарси неторопливо приблизился. Его взгляд скользнул по травинке, с которой гусеница уже успела уползти, и остановился на Эллиоте.       — Мистер Беннет, кажется, хорошо знает здешние края, — произнёс он. — Это похвально. Многие молодые люди пренебрегают знанием того, что лежит у них под ногами, в пользу того, что лежит в книгах.       — Я нахожу, что одно другому не мешает, — ответил Эллиот, невольно выпрямляясь. — Книги, в конце концов, всего лишь запись того, что люди увидели, лёжа на траве.       — Вы так полагаете? — Дарси чуть склонил голову. — А как же метафизика? Богословие? Разве они рождаются из лежания на траве?       — Из лежания на траве и разглядывания звёзд, — ответил Эллиот. — Вспомните Иакова. Он увидел лестницу в небо, когда спал на камне. Не в библиотеке же.       — Вы говорите словами кого-то из европейских философов, — спросил Дарси, — или же своей сестры Мэри?       Эллиот невольно усмехнулся.       — Иногда мне и самому трудно понять, — признался он. — Тем более, что эти бессовестные европейские философы постоянно её цитируют.       Дарси не улыбнулся.       — Ваши слова о Льюисе, — произнёс он, — или, вернее, слова вашего наставника, которые вы нам передали… Они заставили меня задуматься. Вы сказали, что Льюис не знает ни веры, ни безверия. Но кто, по вашему мнению — или по мнению вашего наставника, — знает их? Кто из сочинителей способен передать то, о чём Льюис лишь догадывается?       Эллиот на мгновение задумался. Он вспомнил Генри, читающего вслух в тесной келье. Вспомнил его голос, дрожащий на строках: «Сокруши мое сердце, Единый Господь…»       — Донн, — ответил он. — Джон Донн. Вы читали его «Священные сонеты»?       — Читал, — ответил Дарси. — И нахожу их столь же блестящими, сколь и опасными для молодого ума.       — Мой наставник считал, что безопасность ума — это последнее, о чём следует заботиться. — Эллиот невольно улыбнулся. — Он говорил, что ум, который не рискует, подобен мышце, которая не работает. Он атрофируется.       Кэролайн, которая внимательно слушала разговор, но до сих пор не находила повода вмешаться, вдруг оживилась. Ей показалось, что она ухватила нить.       — Ах, Донн! — воскликнула она. — Я знаю, я слышала о нём. Религиозный поэт, не так ли? Как странно, что Оксфорд породил двух столь непохожих поэтов — Донна и этого ужасного Шелли. Один — набожный священник, другой — безбожник!       — Вы находите? — Эллиот повернулся к ней. — А мне кажется, у них куда больше общего, чем может показаться на первый взгляд. Шелли, как вам известно, исключили из Оксфорда за его убеждения. Но знаете ли вы, что и Донн не получил в Оксфорде диплома по той же самой причине?       Кэролайн удивлённо подняла брови.       — Как это? Он же был священником!       — Он стал священником позже. А в юности он был католиком — убеждённым, истовым, — и отказался приносить Клятву о супрематии. Без этой клятвы диплом не выдавали. Ему пришлось уйти из Оксфорда без степени, точно так же, как Шелли. — Эллиот помолчал. — Два поэта, две эпохи, а судьба одна: Оксфорд не терпит тех, кто думает не так, как предписано.       — Вы, кажется, хорошо знаете историю Донна, — заметил Дарси. — Ваш наставник, я полагаю, рассказал вам и об этом?       — Да, — ответил Эллиот. — Он говорил, что Донн потому и стал великим поэтом, что прожил свою веру, а не просто принял её. Он боролся, сомневался, страдал. И его стихи — это крик души, которая знает, что такое искушение.       — Это редкое качество, — медленно произнёс Дарси, — говорить о вере с таким пониманием искушения. — Он бросил на Эллиота короткий, изучающий взгляд. — Ваш наставник, должно быть, и сам человек глубоко чувствующий.       — Да, — ответил Эллиот, и на этот раз в его голосе не было ни насмешки, ни вызова. — Именно так.       Кэролайн, которая на протяжении всего этого обмена репликами переводила взгляд с одного на другого с растущим раздражением, вдруг подалась вперёд.       — Ах, оставьте вы этого Донна! — воскликнула она. — Лучше скажите, мистер Беннет, вы слышали последние новости о Шелли? Я слышала, он теперь и вовсе опозорил себя — женился на дочери какого-то трактирщика! Вы представляете? Наследник баронета — и дочь кабатчика!       — Представляю, — сухо ответил Эллиот.       — Говорят, он сбежал с ней в Шотландию, — продолжала Кэролайн с плохо скрываемым злорадством. — А его отец, сэр Тимоти, лишил его содержания. Теперь они скитаются где-то на севере без гроша. И поделом! Разве можно так безрассудно губить свою репутацию?       — Репутация, — медленно произнёс Эллиот, — не всегда стоит того, чтобы ради неё жертвовать свободой.       — Вы защищаете его? — Кэролайн приподняла бровь.       — Я не защищаю его. Я просто не берусь судить о человеке, которого никогда не видел, по слухам, которые слышал в гостиных.       — Это не просто слухи, — вмешался Дарси. — Я имел случай узнать об этом деле подробнее от людей, которые знают семью Шелли лично. Молодой человек не просто пренебрёг приличиями — он оставил жену на попечение друга, а когда этот друг, воспользовавшись отсутствием мужа, попытался её соблазнить, Шелли, вместо того чтобы защитить её и свою честь, сбежал с ней посреди ночи. — Дарси говорил спокойно, но в его голосе звенела сталь. — Его брак был неравным, безрассудным и неподобающим. Но человек, который не способен защитить ту, которую сам же поклялся оберегать, — такой человек не заслуживает ни уважения, ни оправданий. И тот, кто даёт слово, должен его держать, чего бы это ни стоило. Иначе грош цена и слову, и человеку.       — Что ж, — сказал Эллиот, — я не знаю, что именно произошло в Йорке, и не берусь судить. Но могу сказать одно: Шелли хотя бы имел смелость думать своей головой. Пусть даже и додумался до того, за что его выгнали.       Тут их беседа была прервана жалобами мистера Хёрста на то, что они пренебрегают главным, ради чего, собственно, вся поездка и затевалась.       — Мы проделали весь этот путь, — проворчал он, — не для того, чтобы рассуждать о поэтах, которые и гроша ломаного не стоят. Прошу к столу, джентльмены, иначе я сочту это личным оскорблением.       Эллиот, усмехнувшись, повиновался. Общество расселось на пледах, и слуги принялись раскладывать припасы: высокие охотничьи пироги с голубятиной, залитые густым мясным желе, ломти холодного ростбифа, фаршированных цыплят, сэндвичи с ветчиной на тонком белом хлебе и целую головку зрелого чеддера. Всё это извлекалось из ивовых корзин, выстланных соломой, и раскладывалось на фарфоровых тарелках, а в стеклянные бокалы разливали кларет и портвейн. Мистер Хёрст, вооружившись серебряным ножом, немедленно принялся за пирог, и на некоторое время воцарилось молчание, нарушаемое лишь звоном приборов и восторженными восклицаниями Бингли, который находил всё «восхитительным» — от голубиного пирога до прозрачного осеннего света, льющегося сквозь кроны.       Когда трапеза подошла к концу, Бингли поднялся и предложил Джейн прогуляться вдоль монастырской стены. Джейн согласилась, и они медленно двинулись по тропинке, усыпанной палыми листьями, — две стройные фигуры в золотистой дымке. Их разговор был тих и нетороплив — они говорили о доме, о книгах, о том, чем отличается деревенская жизнь от лондонской. Бингли рассказывал о своём детстве в Йоркшире, Джейн — о том, как они с Эллиотом детьми играли в рыцарей в лонгборнском саду. Их голоса звучали мягко, и в том, как они шли — не слишком близко, но и не слишком далеко друг от друга, — было что-то, напоминавшее менуэт: медленное, грациозное сближение, в котором каждый шаг что-то означал.       Эллиоту вдруг подумалось, что Джейн и Бингли похожи на две части одной гармонии, которые наконец нашли друг друга. Между ними не было ни напряжения, ни игры, ни скрытых мотивов — только простая, ясная симпатия, которая с каждым часом становилась всё очевиднее. И, разумеется, очевидно это было не только ему.       — О, они ушли вдвоём! — воскликнула Кэролайн с наигранной беззаботностью, поднимаясь с пледа. — Как это мило. Но я боюсь, Чарльз совершенно не умеет ценить живописные виды. Он способен пройти мимо великолепной арки, не заметив её, если рядом с ним мисс Беннет. Мистер Дарси, вы должны мне помочь! — Она повернулась к Дарси, который до этого молча сидел, потягивая кларет. — Вы же знаток. Я хочу, чтобы вы сказали мне, как бы вы зарисовали эти руины. Откуда, по-вашему, открывается самый удачный вид? Мы непременно должны найти лучшую точку!       — Если вам угодно, — ответил Дарси, отставляя бокал и неторопливо поднимаясь.       — Ах, и вы, мистер Беннет! — Кэролайн обернулась к Эллиоту. — Вы ведь местный житель и знаете здесь каждый камень. Вы просто обязаны пойти с нами.       Эллиот, прекрасно понимавший истинную причину этой внезапной страсти к живописи, с лёгкой усмешкой поднялся и последовал за ними. Втроём они двинулись по тропинке, догоняя пару, уже успевшую скрыться за поворотом стены. Кэролайн, поравнявшись с Дарси, принялась оживлённо обсуждать сравнительные достоинства арки и башни. Дарси отвечал коротко, но вежливо, указывая на линии перспективы и игру света на стене, однако его взгляд то и дело устремлялся вперёд — туда, где Бингли и Джейн, не замечая ничего вокруг, тихо беседовали у старой каменной скамьи, полускрытой плющом.       Эллиот, шагая чуть позади, чувствовал себя в театре, где разыгрывалась пьеса. Кэролайн играла роль знатока искусств с энтузиазмом, достойным лучшего применения; Дарси исполнял свою партию с безупречной, хотя и несколько рассеянной вежливостью; а Эллиот, которому была отведена роль статиста, решил, что может позволить себе некоторую вольность в репликах.       — Мисс Бингли, — заметил он, когда Кэролайн в очередной раз спросила мнения Дарси о какой-то поросшей плющом трещине, — если вы будете так придирчиво выбирать точку обзора, боюсь, солнце сядет раньше, чем вы её найдёте. Позвольте дать вам совет: лучший вид на эти руины — вон оттуда, от старой яблони. Но только в том случае, если вы согласитесь, что замшелый камень у арки ничуть не уступает в живописности башне.       Кэролайн бросила на него быстрый взгляд.       — Вы очень любезны, мистер Беннет. Но я предпочитаю довериться вкусу мистера Дарси. Уж он-то не станет уверять меня, что замшелый камень и башня — одно и то же.       — Замшелый камень, — произнёс Дарси, не оборачиваясь, — может обладать своим очарованием. Особенно если на него падает свет под правильным углом. Но мисс Бингли права: башня, безусловно, выигрывает в монументальности.       — Ах, я так и знала! — воскликнула Кэролайн, торжествующе взглянув на Эллиота.       Они поравнялись с Бингли и Джейн у самой арки. Бингли, увидев их, просиял:       — А, вот и вы! А мы с мисс Беннет как раз говорили о том, что здесь, должно быть, в прежние времена был вход в трапезную. Это заставило меня вспомнить ту легенду о здешнем аббате-пьянице. Признаться, мне этот малый куда симпатичнее всех святых!       — Чарльз! — с притворным ужасом воскликнула Кэролайн.       — А что такого? — Бингли рассмеялся. — Представьте только: сидит он здесь, у этой самой арки, с пустым кубком в руке, и ждёт, пока какой-нибудь прохожий наполнит его снова. Терпеливый был человек, должно быть.       — И, судя по всему, — добавил Эллиот, — обладал отменным вкусом, потому что, согласно легенде, вино было французским. А французское вино в те времена в Англии достать было непросто — особенно для опального аббата, чей монастырь вот-вот закроют.       — Значит, он был не только пьяницей, но и контрабандистом! — заключил Бингли с явным удовольствием. — Чем дальше, тем больше он мне нравится.       — Не понимаю, — сухо заметил Дарси, — что привлекательного в человеке, который предпочёл вино долгу.       — Может быть, — мягко произнесла Джейн, — он просто не мог расстаться с тем, что любил. И даже когда всё, что он знал, рушилось, он остался здесь — с последней бутылкой и с надеждой.       — Интересно, — заметил Эллиот, бросив лукавый взгляд на Дарси, — как бы этот образ смотрелся в новом романе мистера Льюиса?       — Ах, не подавайте ему идей! — рассмеялся Бингли. — А то он и впрямь напишет такой роман, и мы все будем виноваты.       — Мистер Льюис, — сухо произнёс Дарси, — вероятно, заставил бы аббата подписать договор с дьяволом, соблазнить послушницу и погибнуть в финале самой мучительной смертью, какую только способно изобрести его перо. Право, наш скромный пьяница не заслужил такой участи.       — В таком случае, — подхватил Эллиот, — я знаю отличное место, где этот несчастный призрак мог бы укрыться от посягательств мистера Льюиса. Пемберли. Правда, как мы сегодня узнали, ни одно привидение не осмеливается там появиться без строжайшего отбора. А уж аббат-пьяница, при всём своём обаянии, вряд ли прошёл бы собеседование. Так что вам, мистер Дарси, пришлось бы лично даровать ему убежище — в качестве исключения.       Кэролайн, услышав это, бросила на Эллиота предостерегающий взгляд — она явно ожидала, что Дарси оскорбится подобной фамильярностью. Но Дарси, к её изумлению, не оскорбился. Он посмотрел на Эллиота с некоторым раздражением, потом опустил взгляд — и вдруг слегка улыбнулся.       — Что ж, — произнёс он медленно, — если аббат согласится соблюдать определённые правила — не бродить по галереям после полуночи, не пугать экономку и не трогать библиотеку, — я, пожалуй, мог бы рассмотреть его прошение. В конце концов, человек, способный оценить хорошее французское вино, заслуживает некоторого снисхождения.       Эллиот уставился на него с изумлением — он никак не ожидал, что мистер Дарси поддержит его шутку. Кэролайн с натянутой улыбкой произнесла:       — Вы, мистер Дарси, становитесь удивительно снисходительны. Кто бы мог подумать, что призрак аббата-пьяницы удостоится чести быть принятым в Пемберли?       — В Пемберли, — ответил Дарси, — принимают не по чину, а по достоинству.       Что-то в тоне Дарси подсказало мисс Бингли, что продолжать этот разговор не стоит. Она поджала губы и отвернулась, сделав вид, что рассматривает башню, хотя башня была ей, по правде говоря, совершенно безразлична.       Солнце, меж тем, заметно клонилось к западу, и тени от руин стали длинными и глубокими. Воздух посвежел, и от реки потянуло той особенной, сыроватой прохладой, какая в октябре предвещает скорый закат. Первой это заметила Джейн.       — Кажется, нам пора, — произнесла она, кутаясь в плащ. — Ещё немного — и станет совсем холодно.       — Вы правы, мисс Беннет, — согласился Бингли с явной неохотой. — Как ни жаль покидать это место, но благоразумие требует возвращаться.       Общество двинулось обратно к пледам, где мистер Хёрст, окружённый пустыми бокалами и крошками от пирога, мирно дремал, а миссис Хёрст, закутавшись в плед, смотрела в пространство с выражением совершенного покоя. Слуги уже собирали тарелки и укладывали корзины, а кучер запрягал лошадей.       Вечер обещал быть тихим и ясным. Коляска тронулась первой; дамы, закутанные в пледы, молчали. Бингли ехал рядом с Джейн и, казалось, не замечал ни холода, ни усталости. Когда кавалькада подъехала к Незерфилду, и Джейн с Эллиотом попрощались со своими провожатыми, Бингли задержал руку Джейн в своей и сказал с чувством:       — Благодарю вас за сегодняшний день, мисс Беннет. Это был лучший день с тех пор, как я приехал в Хартфордшир.       Джейн ничего не ответила, только улыбнулась. Но её улыбка сказала больше, чем любые слова.       В экипаже, увозившем их обратно в Лонгборн, Эллиот молчал, глядя в окно на темнеющее небо. Джейн, сидевшая напротив, тоже молчала, но её молчание было иным — наполненным и сияющим, как у человека, который знает, что его чувства взаимны.       — Ты счастлива? — спросил Эллиот вдруг.       — Да, — ответила она просто. — А ты?       Эллиот помедлил.       — Не знаю, — сказал он наконец. — Я провёл день, который, по всем признакам, должен был быть приятным: хорошая погода, живописные руины, отличный цыплёнок. И всё же я чувствую себя так, словно меня продержали над огнём, а потом окунули в холодную воду.       — Это из-за мистера Дарси?       Эллиот пожал плечами.       — Может быть, — сказала Джейн мягко, — это потому, что вы похожи.       — Похожи? Я и Дарси? — Эллиот рассмеялся. — Ты шутишь.       — Нет, — ответила Джейн серьёзно. — Вы оба горды, оба упрямы и оба слишком умны для собственного блага. Только ты скрываешь это за шутками, а он — за молчанием.       — Джейн, — покачал головой Эллиот. — Твоё сердце создано для любви — и, видимо, поэтому ты стремишься строить мосты, а не стены, и находить между людьми сходства, а не различия. Не думаю, что в Англии есть два столь разных человека, как я и Дарси, но, конечно, и в нас можно найти общее: у нас по две руки и ноги, мы оба мужчины, оба джентльмены, и, как выяснилось сегодня, у нас обоих есть сёстры. Вот только думается мне, что это не слишком-то надёжный фундамент для взаимопонимания и душевного родства.       — Полагаю, — возразила Джейн с улыбкой, — мой дорогой брат, за время существования человечества взаимопонимание порой строилось и на меньшем.

* * *

      Вечер опустился на Незерфилд. Бингли, сославшись на дела, удалился в библиотеку, хотя всем было ясно, что никаких дел у него нет, а есть лишь желание побыть наедине со своими мыслями, которые, судя по его рассеянной улыбке, были исключительно приятного свойства. Мистер Хёрст, добравшись до гостиной, немедленно заснул в кресле, и миссис Хёрст последовала его примеру. Таким образом, в гостиной остались лишь Кэролайн и Дарси.       Кэролайн опустилась на диван и картинно прижала руку ко лбу.       — Ах, какой утомительный день! — произнесла она. — Не спорю, он был приятным, но до чего же я устала!       Дарси, стоявший у камина, ничего не ответил.       — И вовсе не от прогулки, — продолжала Кэролайн. — От мистера Беннета, разумеется. Этот молодой человек совершенно не знает меры в своём остроумии. Всякая его фраза — непременно шутка, всякое замечание — парадокс. Я совершенно изнемогла смеяться из вежливости над тем, что меня вовсе не смешило. Вы, конечно же, тоже заметили, как он несносен?       Дарси медленно повернул голову.       — Я заметил, — ответил он, — что мистер Беннет обладает живым умом и умеет поддержать беседу.       Кэролайн, ожидавшая совершенно другого ответа, на мгновение опешила.       — Вот как? — произнесла она недоверчиво. — Однако мне помнится, мистер Дарси, что после бала в Меритоне ваше мнение о мистере Беннете было совсем иным. Вы находили его манеры слишком непринуждёнными, а его наружность… как вы тогда выразились? — Она сделала вид, что припоминает, хотя помнила каждое слово. — «Смазливость в мужском лице неуместна и даже отталкивает». И ещё, кажется, вы назвали его мальчишкой, который ищет восхищения в каждой паре глаз. Или я ошибаюсь?       Дарси чуть заметно поморщился.       — Вы не ошибаетесь, — ответил он спокойно. — Я действительно так сказал.       Кэролайн приподняла бровь.       — И что же заставило вас переменить мнение? Неужели прогулка среди руин и гусеница на травинке так преобразили мистера Беннета в ваших глазах? Или дело в чём-то ином?       Дарси помолчал. Он смотрел в огонь, и на его лице не отражалось никаких эмоций.       — Дело в том, — произнёс он наконец, — что первое впечатление не всегда бывает верным. Я судил о мистере Беннете по его манерам, которые показались мне слишком вольными для молодого человека его лет. Но сегодня я имел случай убедиться, что за этими манерами стоит не пустое тщеславие, а живой и пытливый ум. Он говорил о вещах, которые требуют известной глубины, и говорил о них со знанием дела. Это заслуживает уважения, даже если его манера выражаться не всегда отвечает моему вкусу.       Кэролайн слушала его с возрастающим изумлением.       — Вы удивляете меня, мистер Дарси, — сказала она, стараясь сохранить лёгкость тона. — Прежде вы не были склонны так быстро менять свои суждения. Более того, вы всегда говорили, что непоследовательность — один из главных недостатков, которые вы не прощаете людям. И вот теперь вы сами…       — Я не меняю своих суждений, — перебил её Дарси. — Я их уточняю. Первое впечатление было неполным. Сегодня я узнал больше — и моё мнение стало полнее. Это не непоследовательность, а справедливость.       — Ах, справедливость! — Кэролайн усмехнулась. — Что ж, в таком случае вы, должно быть, пересмотрели и своё мнение о его внешности? Помнится, вы находили его черты «слишком тонкими для мужчины». Неужели они стали менее тонкими за прошедшую неделю?       Дарси на мгновение задержал взгляд на огне, словно подыскивая точные слова.       — Что касается внешности, — произнёс он наконец, — сегодня я впервые видел мистера Беннета в обстоятельствах, которые позволили мне разглядеть его иначе. На балу он был скован — или, вернее, слишком старался казаться свободным, что, как вы помните, я и отметил. Но сегодня, среди холмов, в этом осеннем свете, когда он говорил о вещах, которые его искренне занимают, его лицо словно ожило. Я заметил в нём воодушевление, которого не видел прежде. И оно красило его куда больше, чем все его остроты.       Кэролайн слушала его, и с каждым словом её губы сжимались всё плотнее. Она ожидала, что Дарси, по крайней мере, смутится, будучи пойманным на противоречии. Но он не смутился.       — Что до меня, — произнесла она, — есть одна черта мистера Беннета, которая утомляет меня сверх всякой меры. Это его привычка при любом удобном случае расхваливать свою сестру. «Моя сестра — лучшая из женщин». «Моя сестра рисует». «Моя сестра то, моя сестра это». Можно подумать, мисс Беннет нуждается в том, чтобы её превозносили перед каждым встречным.       — Я нахожу, — ответил Дарси, — что этот недостаток вполне извинителен. Я и сам брат. И мне трудно осуждать другого брата за братскую привязанность.       — Вы? — Кэролайн рассмеялась, но смех её прозвучал резко. — Помилуйте, мистер Дарси! Вы, который никогда не позволяет себе ни малейшей предвзятости в отношении мисс Дарси! Вы так скупы в выражениях, когда речь заходит о её достоинствах, что посторонний человек может и не догадаться, насколько она вам дорога. Вы никогда не стали бы расхваливать её перед незнакомцами так, как это делает мистер Беннет.       — Каждый выражает свои привязанности в соответствии со своим характером, — спокойно ответил Дарси. — Мистер Беннет — человек живой и непосредственный. Я — нет. Это не значит, что одна манера лучше другой. Это значит лишь то, что мы разные.       Кэролайн видела, что с этой стороны ей не удаётся поколебать его. Тогда она избрала другую тактику.       — Кстати, о привязанностях, — произнесла вкрадчиво. — Вы заметили, с каким чувством он говорил о своём оксфордском наставнике? «Мой наставник считал…», «Мой наставник говорил…» — она передразнила интонацию Эллиота. — Можно подумать, что он не может и шагу ступить без одобрения этого загадочного друга. И с какой нежностью он при этом улыбался! Вы обратили внимание? — Она бросила на Дарси быстрый, испытующий взгляд. — Я нахожу, что это несколько… чрезмерно. Вам не кажется?       Дарси едва заметно сжал губы. Если бы мисс Бингли была внимательнее, она бы увидела, что попала в цель, в которую вовсе не метила.       — Каждый, — произнёс наконец он, и голос его прозвучал чуть более сухо, чем прежде, — имеет право на благодарность к своему учителю.       Кэролайн, чувствуя, что разговор зашёл в тупик, поднялась.       — Что ж, — произнесла Кэролайн, качая головой, — ваша справедливость, мистер Дарси, поистине не знает границ. Вы щедро одариваете ею тех, кто ещё вчера не заслуживал от вас доброго слова. Что до меня, я остаюсь при своём мнении: мистер Беннет — дерзкий мальчишка, чьё остроумие утомляет, а учёность не простирается дальше того, что он выучил у своего оксфордского наставника. — Она направилась к двери. — Доброй ночи.       Дарси склонил голову в лёгком поклоне. Когда дверь за Кэролайн закрылась, он ещё долго сидел у камина, и томик Вальтера Скотта так и остался лежать у него на коленях — нераскрытый. Он смотрел на огонь, в котором ему виделись совсем другие картины: руины, залитые солнцем, паутина на кустах боярышника, мохнатая гусеница на травинке и пара живых чёрных глаз, глядящих на него с вызовом. А рядом с ними, казалось, маячила странная тень — человека, о котором он ничего не знал, чьего имени даже не слышал, но чьё присутствие ощутил сегодня так явно.