Аромат

Он ненавидел свой запах ещё до того, как понял, что это запах. Просто знал — стоит войти в комнату, и воздух меняется. Становится густым, сладким до приторности, как лилии, которые слишком долго стояли в вазе с грязной водой, смешанные с переспелой вишней, лопнувшей на жаре. Омежий запах. Его запах. От него люди замирали, ноздри расширялись, а Тэхён хотел содрать кожу и выбросить её куда подальше. Запах был предателем. Он жил собственной жизнью, выползал из пор, когда Тэхён меньше всего этого хотел. В метро, в очереди в магазине, на скучных лекциях, куда он ходил только чтобы не сидеть дома. Запах говорил за него, кричал о том, что он омега, что он доступен, что он существует в этом теле, которое он не выбирал и которое никогда не чувствовал своим. Люди втягивали воздух, расширяли ноздри, поворачивали головы, и Тэхён каждый раз умирал. Умирал от стыда, от отвращения, от бессилия. От того, что запах нельзя отключить, нельзя спрятать, нельзя убить. В детстве он думал, что это пройдёт. Что однажды он проснётся, а лилии исчезнут. Вместо этого они расцвели.

Распад

Каждое утро повторялось одно и то же. Весы. Холодный пластик под босыми ступнями. Цифры смотрели равнодушно. 57,2. Он записывал в дневник — дата, время, вес. Колонки цифр росли день ото дня, и он перечитывал их перед сном, как молитву, как заклинание, как единственный текст, который имел значение. 57,2. 57,0. 56,8. 56,5. Каждая сотая килограмма была победой. Каждая ушедшая сотня — доказательством, что он всё ещё контролирует своё тело, что оно не до конца вышло из-под власти. Он стоял и давил пальцами на рёбра, проверяя, насколько глубоко они проступают. Дальше. Ещё. Пока не становилось больно. Больно — значит, ещё можно что-то исправить. Боль была единственным доказательством того, что он всё ещё жив, всё ещё здесь, всё ещё борется. Зеркало в ванной запотевало. Он стирал ладонью круг и смотрел. Не на лицо — на детали. Лоб — слишком низкий. Брови — слишком густые, омежьи, мягкие, как будто нарисованные акварелью. Нос — слишком тяжёлый у основания, с небольшой горбинкой, которая ломала весь профиль, делала его неправильным, незавершённым. Губы — полные, слишком заметные, будто специально созданные для чужих взглядов, для того чтобы на них пялились, чтобы облизывали, чтобы шептали пошлости. Волосы падали на лоб, и он отбрасывал их резко, как будто они жгли. Он фотографировал себя каждый день. Анфас, профиль, три четверти. Свет слева, справа, сверху. Тысячи снимков в отдельной папке. Он пролистывал их по вечерам, сравнивал, искал изменения. Хорошие дни — когда лицо казалось чуть острее. Плохие — когда щёки выглядели полнее на два миллиметра, и он не мог понять, отёк это или реальность. Коллекция уродства. Архив ненависти. Но он не мог остановиться — это был единственный способ отслеживать врага. Запястья к носу. Вдох. Лилии. Вишня. Густо, приторно, до тошноты. Запах въедался в поры, в волосы, в одежду. Люди запоминали только его. Не улыбку. Не глаза. Только этот сладкий, удушающий след. Иногда Тэхёну казалось, что его вообще не существует как личности. Есть только запах. Красивая упаковка, внутри которой пустота. Фантик от конфеты, которую уже съели. Обёрточная бумага, блестящая и бесполезная. — Почему я не могу просто исчезнуть из собственного тела, — прошептал он отражению. Голос звучал ровно, почти без эмоций. Так говорили роботы в старых фильмах. Так говорили люди, которые уже всё решили. Тэхён тогда ещё ничего не решил. Просто примерял эту мысль, как примеряют чужую одежду. Подходит ли? Удобно ли? Как сидит на плечах? Мысль сидела хорошо. Слишком хорошо. Днём запах пробивался сквозь всё. На улице альфы оборачивались. Омеги отводили взгляд — кто с завистью, кто с презрением, кто с жалостью, и жалость была хуже всего. Комплименты ложились на кожу, как кислота. «Красивый». «Потрясающий запах». «Повезло же кому-то». Каждое слово только усиливало отвращение, каждый взгляд добавлял новый слой грязи, которую невозможно было смыть. Тэхён принимал душ по три раза в день. Тёр кожу мочалкой до красноты, до мелких кровоточащих точек. Запах не уходил. Он только становился сильнее от тепла воды, расцветал, распускался, как будто издевался над ним. «Если я такой красивый, почему мне так противно смотреть на себя?» Эта мысль сидела внутри годами. Если бы он мог вырезать её скальпелем — вырезал бы. Если бы мог запить таблетками — запил бы. Но она была частью его, как запах, как отражение, как сердцебиение.

***

Чонгук появился не как спасение. Просто человек, который однажды задержался взглядом дольше обычного. Высокий, спокойный, с руками, пахнущими металлом и бензином. От него пахло реальностью — грубой, честной, твёрдой. Полная противоположность сладкой гнили Тэхёна. Никакой игры. Никакой лести. Только что-то настоящее. Когда они были близко, Чонгук вдыхал глубоко, глаза темнели, но он ничего не говорил. Не делал комплиментов. Не льстил. Только иногда проводил большим пальцем по запястью Тэхёна, будто пробовал запах на вкус, будто пил его, медленно и осторожно. — Тебе не противно? — спросил Тэхён однажды. Они сидели на пожарной лестнице за домом Чонгука. Был поздний вечер, город гудел внизу, и ветер уносил запах в сторону, давая короткую передышку. Чонгук покачал головой. Медленно, без колебаний. — Нет. Мне нравится. Тэхён не поверил. Он вообще не умел верить словам. Слова были дешёвыми, как пластиковые украшения. Люди говорили «ты красивый», и это означало «я хочу тебя использовать». Люди говорили «у тебя потрясающий запах», и это означало «я хочу тобой обладать». Чонгук говорил «мне нравится», и Тэхён искал подвох. Не находил. И от этого становилось ещё страшнее. Потому что если подвоха нет, значит, проблема в нём самом. Значит, он настолько сломан, что не может принять даже искренность. О препарате он узнал случайно. Экспериментальный. Для омег, которые устали от своей природы. Обещал притупить запах, выровнять черты, убрать гормональные всплески. «Идеальная версия». Тэхён прочитал описание три раза. Четыре. Пять. Каждое слово отпечатывалось в мозгу раскалённым клеймом. Убрать запах. Стать незаметным. Перестать быть омегой. Перестать быть собой. Он купил первую упаковку в тот же день. Блистеры лежали в кармане, и он чувствовал их тяжесть. Странная тяжесть — как будто он нёс не лекарство, а бомбу. Или ключ. Или то и другое одновременно. Чонгук был против. Когда он увидел блистеры на столе, его лицо изменилось. Тэхён впервые увидел, как спокойные черты ломаются, как в глазах появляется что-то тёмное и отчаянное. — Не надо, — сказал он тихо. — Ты мне нравишься таким. — Ты не знаешь, каково это — жить в теле, которое тебя предаёт каждый день. — Я знаю, что ты исчезаешь, — ответил Чонгук. — Ты уже исчезаешь, а я даже не могу тебя удержать. Они поссорились. Впервые по-настоящему. Чонгук повысил голос, чего раньше никогда не делал. Тэхён кричал в ответ, и слова летели острые, режущие, как осколки стекла. «Ты не понимаешь!» — «Я хочу понять, но ты не даёшь!» — «Потому что это невозможно!» В конце Чонгук схватил его за руку, прижал к себе, поцеловал в висок — горячо, настойчиво. Губы задержались, будто хотели оставить след. Но Тэхён всё равно почувствовал фальшь. Слишком идеально. Слишком правильно. Он начал принимать.

***

Первая неделя — эйфория. Почти как в рекламе. Почти как обещали. Кожа очистилась, стала ровной, матовой, без обычного жирного блеска к вечеру. Скулы выступили чётче, и Тэхён проводил по ним пальцами, не веря, что это его лицо. Запах истончился до лёгкой сладости, которую почти не чувствовали другие. Он проверял. Приходил в людные места, вставал рядом с альфами, ждал реакции. Ничего. Они проходили мимо. Не оборачивались. Не расширяли ноздри. Не смотрели этим голодным взглядом. Тэхён чувствовал себя невидимым. Впервые в жизни. Он смотрел в зеркало и впервые не отводил взгляд. Стоял перед ним часами, изучал новое лицо, как археолог изучает найденный артефакт. Улыбался. Улыбка больше не казалась дешёвой, заискивающей, омежьей. Она была просто улыбкой. Человеческой. Его собственной. На четвёртый день он поймал себя на том, что смеётся. Просто так, без причины, стоя у окна и глядя на улицу. Смех был лёгким, свободным, почти чужим. Тэхён прижал ладонь к губам, испугавшись собственного звука. Он забыл, когда смеялся в последний раз. Чонгук заметил изменения. Сначала он хмурился, потом присматривался, потом — Тэхён увидел это отчётливо — улыбнулся. Не вымученно, не из вежливости. По-настоящему, уголками глаз, всем лицом. — Ты сегодня другой, — сказал он вечером. Они сидели на кухне, и Чонгук пил чай, а Тэхён просто смотрел на него. — В хорошем смысле. Ты... легче. Как будто тебе наконец-то не больно. Тэхён не ответил. Но внутри что-то потеплело. Что-то, чего он не чувствовал годами. Вторая неделя принесла новые открытия. Тэхён стал говорить иначе — свободнее, увереннее. На работе он вдруг ответил на шутку коллеги, и все засмеялись, и он смеялся вместе с ними, и это было естественно. Он начал принимать комплименты. Не отмахиваться, не сжиматься, не искать подвох, а просто говорить «спасибо» — и идти дальше. Однажды он даже сделал комплимент в ответ — незнакомой омеге в кофейне, просто потому что у неё были красивые волосы. Та улыбнулась, и Тэхён почувствовал странное тепло. Раньше он никогда бы не решился. Чонгук смотрел на него иначе. С интересом, с удивлением, с чем-то похожим на восхищение. Однажды он сказал: — Знаешь, ты стал... не знаю, как объяснить. Ты всегда был красивым, но сейчас ты как будто светишься. С тобой легко. Ты смеёшься. Ты шутишь. Ты не прячешься. Тэхён почувствовал укол. Где-то глубоко, под рёбрами. «Ты всегда был красивым» — значит, Чонгук замечал его и раньше. Но «сейчас ты светишься» — значит, раньше он не светился. Раньше он был тусклым, тяжёлым, неудобным. И только теперь, на препаратах, стал достоин любви. Но он не стал говорить это вслух. Потому что Чонгук улыбался. Потому что им было хорошо вместе — легче, чем раньше, веселее, проще. Тэхён ловил себя на том, что сам тянется к Чонгуку — обнять, поцеловать, просто прикоснуться. Раньше он никогда не инициировал ласку. Боялся отказа. Боялся, что его тело вызовет отвращение. Теперь он забывал бояться. Чонгук тоже тянулся в ответ. И целовал его — иначе, чем раньше. Раньше в его поцелуях была осторожность, как будто он боялся спугнуть. Теперь — голод. Настоящий, жадный, горячий. Он целовал Тэхёна так, будто не мог насытиться, и Тэхён отвечал, и это было правильно, это было хорошо, это было именно тем, чего он всегда хотел. Но иногда — по ночам, когда Чонгук засыпал, а Тэхён лежал без сна, глядя в потолок, — внутри появлялась холодная мысль: «Он любит не тебя. Он любит эту версию. Он любит идеального тебя. А настоящего — того, с запахом, с трещинами, с вечными сомнениями — он просто терпел». Он отгонял эту мысль. Запивал таблеткой. Засыпал.

***

Дозировки росли незаметно. Сначала одна таблетка в день. Потом две. Потом три. Тэхён не замечал, как увеличивает дозу, просто однажды понял, что блистер пустеет быстрее, чем должен. Но это было неважно. Важно было то, что работало. Первый провал в памяти случился через три недели. Он лёг спать в среду, а проснулся в пятницу. Четверг исчез полностью. Ни воспоминаний, ни ощущений — просто чёрная дыра в календаре. Телефон лежал на тумбочке, и батарея была разряжена, хотя он точно помнил, что ставил на зарядку. На экране — несколько новых уведомлений. Он открыл галерею. Фотографии. Много. На них был он — но не совсем он. Лицо острее, глаза ярче, губы словно чуть тоньше. Фото сделаны в городе — кофейня, парк, какой-то книжный магазин, в котором он никогда не был. Ракурсы профессиональные, позы уверенные. Он не помнил, как снимал их. Не помнил, как выходил из дома. На одном снимке он улыбался. Широко, открыто, по-другому. Так, как никогда не улыбался в жизни. Тэхён смотрел на фото и не узнавал себя. Это было его лицо — те же глаза, тот же нос с горбинкой, те же полные губы. Но выражение было чужим. Принадлежало кому-то другому. Кому-то, кто был счастлив. Он проверил сообщения. Чонгуку — «Скучаю. Приходи вечером». Он не помнил, как писал это. Не помнил, когда они виделись. Ответ от Чонгука: «Я был у тебя вчера. Ты не помнишь?» Он не помнил. Вечером пришёл Чонгук. Странный, молчаливый, напряжённый. Он смотрел на Тэхёна иначе — не так, как вчера или неделю назад, когда они смеялись на кухне и целовались до головокружения. — Ты был другим вчера, — сказал он, сидя за столом и вертя в пальцах пустую чашку. — Говорил иначе. Двигался иначе. Даже пах иначе. Как-то... химически. Как лекарство. Но при этом ты был... не знаю. Ты был классным. Весёлым. Мы болтали полночи, и я смеялся так, как давно не смеялся. А потом ты меня поцеловал. Сам. Первый. Знаешь, как давно я этого ждал? Тэхён слушал, и внутри разрасталась пустота. Чонгук говорил о нём — но не о нём. О ком-то, кто занял его тело на сутки. О ком-то, кто был веселее, смелее, лучше. — Я не помню, — сказал он. — Я не помню вчера. Чонгук долго смотрел на него. В его глазах что-то погасло. — Это страшно, Тэхён. Ты понимаешь? Ты приходишь, но это не ты. Ты говоришь, но слова не твои. Ты целуешь, но... — Он осёкся. Отвёл взгляд. — Но что? — Но мне понравилось, — сказал Чонгук тихо, и в его голосе была вина. Тяжёлая, горькая вина, которую он не мог проглотить. — Мне понравилось, каким ты был вчера. Ты был лёгким. Ты был счастливым. Ты был... я не знаю, как сказать. Ты был идеальным. И мне страшно от того, что мне это понравилось. Потому что это был не ты. Или ты. Я не понимаю. Он замолчал. Тэхён тоже молчал. В тот вечер они не целовались.

***

Провалы становились чаще. Исчезали часы, потом дни, потом почти целая неделя. Тэхён просыпался и не знал, какой сегодня день. Он завёл дневник времени — записывал каждый час, чтобы отследить, когда он — он, а когда — другой. Страницы заполнялись отрывистыми пометками: «10:00 — я. 11:00 — я. 12:30 — ??? (пропало полтора часа). 14:00 — я (очнулся в парке, не помню, как дошёл)». «Среда: утро — я, день — провал. Чонгук говорит, я звонил ему. Я не звонил». «Пятница: очнулся в чужой одежде. На руках — маникюр. Я никогда не делал маникюр». «Воскресенье: пропал весь день. Нашёл фото в телефоне — я в ресторане с Чонгуком. Я не помню ресторан. Чонгук говорит, я заказал утку. Я ненавижу утку». В шкафу появилась одежда, которую он не покупал. Чёрная водолазка — он никогда не носил чёрные водолазки, они подчёркивали лицо. Узкие брюки — он избегал обтягивающей одежды. На полке в ванной — новый гель для душа без запаха. На туалетном столике — консилер, которого он не помнил. Запах изменился снова. Он больше не был ни сладким, ни свежим. Он стал химическим — пахло больницей, таблетками, спиртом. Тэхён просыпался и не чувствовал себя. Вместо лилий и вишни — стерильная пустота. Тело пахло чужим человеком. Он пытался поймать другого. Оставлял камеру включённой на ночь. На записи было видно, как он встаёт с кровати — но движется иначе, плавно, текуче, как будто тело наконец-то стало удобным. Подходит к зеркалу и долго смотрит. Улыбается. Проводит пальцами по лицу — медленно, любовно, как проводят по дорогой вещи. Тэхён никогда так не трогал своё лицо. Он только проверял его на наличие изъянов. На других записях другой Тэхён выходил из квартиры. Возвращался через несколько часов с покупками. Примерял одежду — и улыбался своему отражению, и фотографировал себя в разных позах, и посылал снимки кому-то. Однажды Тэхён увидел, как другой пишет сообщение Чонгуку — длинное, с эмодзи, с шутками. Чонгук отвечал сразу. Смеялся в ответных сообщениях. Назначал встречи. Приходил. Тэхён смотрел записи их встреч. Чонгук и другой Тэхён сидели на диване, смотрели фильм, смеялись. Другой Тэхён клал голову Чонгуку на плечо — естественно, легко, без напряжения. Чонгук гладил его по волосам. Потом другой Тэхён поднимал лицо и целовал Чонгука — сам, первый, без страха. И Чонгук отвечал. Жадно, горячо, с такой нежностью, которой Тэхён никогда не видел в его глазах, когда они были вдвоём. Настоящий Тэхён смотрел на это и чувствовал, как внутри что-то умирает. Чонгук любил другого. Чонгук любил идеальную версию. Чонгук любил того, кого Тэхён создал, но не смог удержать. Однажды утром он проснулся и не узнал свои руки. Он лежал в кровати и смотрел на пальцы — они казались длиннее, тоньше, изящнее. Он встал, подошёл к столу, достал линейку. Измерил. Указательный палец — семь и три десятых сантиметра. Он не помнил, сколько было раньше. Он достал старые записи — но там были только вес и калории. Он никогда не измерял пальцы. Почему он никогда не измерял пальцы? На следующий день ему показалось, что нос изменился. Горбинка стала меньше. Почти исчезла. Он стоял перед зеркалом час, два, три — смотрел, щупал переносицу, сравнивал с фотографиями недельной давности. На фото горбинка была заметнее. Или ему казалось? Или свет так падал? Он не мог понять. Он начал измерять лицо. Расстояние от лба до подбородка. Ширину скул. Высоту носа. Каждое утро новые цифры, и цифры не совпадали. То нос был длиннее на миллиметр, то короче. То губы шире, то уже. Тело менялось — но он не понимал, реальны ли эти изменения или только в его голове. Он перестал доверять зеркалам.

***

Чонгук ломался постепенно. Сначала он просто хмурился. Потом перестал улыбаться. Потом начал смотреть на Тэхёна с подозрением — не сразу, украдкой, как смотрят на незнакомца в метро. — Я не знаю, кто ты сегодня, — сказал он однажды. Они сидели на кухне, и между ними лежала тишина — тяжёлая, как мокрая ткань. — В понедельник ты был весёлый, и мы гуляли в парке, и ты рассказывал мне про книгу, которую читаешь. Во вторник ты плакал в ванной и не открывал дверь. В среду ты был холодный как лёд, и я чувствовал себя чужим. А вчера ты снова был идеальным — нежным, смешливым, и мы занимались любовью так, как никогда раньше. А сегодня ты сидишь и смотришь в стену. Я не знаю, как с тобой разговаривать. Я не знаю, как тебя любить, когда тебя каждый день новый. — А ты хочешь любить? — спросил Тэхён тихо. — Я хочу, чтобы ты вернулся, — ответил Чонгук. — Настоящий ты. С твоим дурацким запахом, от которого у меня голова кружилась. С твоими дурацкими губами, которые ты ненавидишь. С твоими дурацкими фотографиями. Где он? Где ты? — Может, его больше нет, — сказал Тэхён. — Может, я теперь — это он. Идеальный. Лёгкий. Тот, кто тебе нравится. Чонгук ударил ладонью по столу. Чашка подпрыгнула, чай разлился. — Не смей! Не смей так говорить! Ты думаешь, мне нужен кто-то идеальный? Ты думаешь, я не вижу, что ты исчезаешь? Ты думаешь, мне нравится целовать тебя и не знать, кто ответит на поцелуй? — Тебе понравилось вчера, — сказал Тэхён. — Ты сам сказал. Тебе понравилось, каким я был. Чонгук замолчал. Открыл рот. Закрыл. Отвёл взгляд. — Да, — сказал он наконец. — Мне понравилось. Мне понравилось, что ты был счастлив. Что ты не прятался. Что ты сам меня целовал. Ты хочешь, чтобы я извинился за это? Извини, что мне нравится, когда ты счастлив. Извини, что я устал бояться за тебя каждую минуту. Тэхён смотрел на него и видел вину. Настоящую, разъедающую, как кислота. Чонгук ненавидел себя за то, что полюбил идеальную версию. Но он не мог перестать её любить. Как и Тэхён не мог перестать её создавать. — Ты не виноват, — сказал Тэхён. — Ты просто хочешь нормального человека. — Я хочу тебя, — ответил Чонгук. — Но ты сам себя ненавидишь. Как я могу любить того, кто сам себя уничтожает? Это был вопрос, на который не было ответа.

***

Чонгук ушёл через две недели. Не потому что разлюбил. Потому что устал. Собрал вещи молча, методично, как будто репетировал этот момент. Тэхён смотрел с кровати и не мог пошевелиться. Тело было чужим, тяжёлым, не слушалось. — Я не бросаю тебя, — сказал Чонгук, стоя в дверях. Лицо серое, осунувшееся, под глазами тени. — Я не могу смотреть, как ты убиваешь себя. Я пробовал. Я кричал. Я плакал. Я держал тебя. Ничего не работает. Может, если я уйду, ты испугаешься. Может, это приведёт тебя в чувство. Он замолчал. Потом добавил — совсем тихо, почти шёпотом: — Мне страшно. Мне страшно, что я начинаю любить того, другого, больше чем тебя. Мне страшно, что я жду его, а не тебя. Мне страшно, что я больше не знаю, кто ты настоящий. Дверь закрылась. Щелчок замка. Тишина. Тэхён остался один в пустой квартире, пропахшей химией.

***

После ухода Чонгука дни превратились в сплошной серый шум. Тэхён почти не спал. Почти не ел — только пил воду и считал калории, записывал: «0, 0, 0, 200 (сок), 0». Он перестал различать, где он, а где другой. Они смешались, как две краски в грязной воде. На пятый день одиночества случилось то, чего он не ожидал. Он лежал на полу в гостиной — просто лежал, глядя в потолок, чувствуя, как холод от пола просачивается в кости. И вдруг воздух изменился. Он стал гуще, плотнее, как будто кто-то вылил в комнату масло. Пахло чем-то знакомым — не химией, не больницей, не лилиями и не вишней. Пахло ничем. Идеальной, стерильной пустотой. Тэхён повернул голову. В дверях стоял он сам. Другой Тэхён. Идеальный. Худой — скулы как лезвия, ключицы как крылья, запястья тонкие и прозрачные. Кожа идеально ровная, без единой поры, без единого изъяна. Нос без горбинки — прямой, тонкий, совершенный. Губы — ровно такие, какими Тэхён всегда хотел их видеть. Одежда сидела безупречно, волосы лежали волосок к волоску. Он был именно таким, каким Тэхён мечтал стать. Каждую ночь. Каждый день. Всю жизнь. Другой Тэхён улыбнулся. Его улыбка была тёплой. Приятной. Родной. — Привет, — сказал он. Голос звучал как у Тэхёна — но увереннее, глубже, без дрожи. — Давно не виделись. Тэхён сел. Прислонился спиной к дивану. Он не чувствовал страха. Только усталость. — Ты существуешь, — сказал он. — Я всегда существовал, — ответил другой. — Просто раньше я был внутри. А теперь я снаружи. Благодаря тебе. Он прошёл в комнату — плавно, грациозно, как танцор. Опустился в кресло напротив, закинул ногу на ногу. Каждое движение было выверенным, красивым, правильным. — Ты создал меня, — сказал другой. — Ты вложил в меня всё, что ненавидел в себе, и превратил в достоинства. Спасибо, кстати. — Я не хотел, чтобы ты забирал мою жизнь. Другой рассмеялся. Смех был лёгким, серебристым, совершенно не злым. — Я не забираю. Я улучшаю. Посмотри на себя. Посмотри на меня. Кто из нас счастливее? Кто из нас любим? Кто из нас умеет смеяться и целовать и принимать комплименты? Ты дал мне всё это. Ты дал мне Чонгука. Тэхён вздрогнул. — Чонгук не твой. — Он любит меня, — сказал другой спокойно. — Он сам говорил. Он ждёт меня. Когда ты спишь, я прихожу к нему. Когда ты не помнишь себя, мы вместе. Он смеётся со мной. Он целует меня. Он счастлив со мной. А с тобой он только страдает. Ты хочешь, чтобы он страдал? Тэхён молчал. Другой подался вперёд, и его лицо стало серьёзным. — Я не враг тебе, — сказал он. — Я — это ты. Лучшая версия тебя. Я взял всё, что ты ненавидел, и сделал это прекрасным. Твой нос, твои губы, твой запах — я превратил их в достоинства. Я — то, кем ты всегда хотел быть. Почему ты боишься меня? — Потому что ты забираешь моё время. Мои воспоминания. Моего человека. — Твой человек счастлив со мной, — повторил другой. — Когда он был счастлив с тобой в последний раз? Когда вы в последний раз смеялись? Когда ты сам его целовал? Ты не даёшь ему ничего, кроме боли. А я даю ему радость. Так кто из нас лучше для него? Тэхён смотрел на другого и искал изъян. Что-то неправильное. Что-то, что выдало бы монстра. Но не находил. Другой был совершенен. Именно таким, каким Тэхён всегда мечтал стать. Именно таким, каким его хотел видеть Чонгук. Именно таким, каким его хотел видеть весь мир. И вдруг он заметил. Глаза. У другого Тэхёна были идеальные глаза — яркие, блестящие, красивой формы. Но в них ничего не было. Ни боли. Ни страха. Ни любви. Только отражение комнаты. Только пустота. И запах. Другой не пах ничем. Вообще ничем. Ни лилиями, ни вишней, ни химией. Просто стерильная пустота. Отсутствие. Тэхён вдохнул — и внезапно, сквозь химическую завесу, почувствовал свой собственный запах. Лилии. Вишня. Слабые, едва различимые, как далёкая музыка. Но они были. Они всё ещё были там, внутри. — Ты пустой, — сказал Тэхён. Другой перестал улыбаться. — Ты красивый, — продолжал Тэхён. — Ты идеальный. Ты всё, о чём я мечтал. Но ты пустой. У тебя нет запаха. У тебя нет боли. У тебя нет Чонгука — ты просто пользуешься моим телом и моими отношениями. Ты не настоящий. Другой встал. Его лицо исказилось — впервые. Идеальные черты сломались, и под ними на секунду мелькнуло что-то страшное. Не уродство. Хуже. Пустота. Как будто под кожей не было ничего — ни костей, ни мышц, ни крови. — Я настоящий, — сказал он, и голос стал резким, металлическим. — Я настоящий, пока ты принимаешь таблетки. Я настоящий, пока ты меня кормишь. Я настоящий, пока Чонгук меня целует. Ты создал меня. Ты не можешь просто так меня уничтожить. — Могу, — сказал Тэхён. — Ты — это просто отражение. Ты — это то, что я ненавидел в себе и пытался исправить. Но я больше не хочу исправлять. Я хочу просто быть. Другой шагнул к нему, и в его глазах мелькнул страх. Настоящий, животный страх. — Без меня ты вернёшься к прежнему. К ненависти. К весам. К зеркалам. К запаху, который ты не выносишь. Ты умрёшь без меня. — Может быть, — ответил Тэхён. — Но это буду я. Настоящий. С запахом. С губами. С носом. С трещинами. Со всем дерьмом. Это буду я. Другой смотрел на него долго. Потом развернулся и пошёл к двери. Но на пороге остановился. — Ты пожалеешь, — сказал он. — Когда Чонгук уйдёт навсегда. Когда ты снова посмотришь в зеркало и возненавидишь себя. Когда запах снова будет душить тебя. Ты вспомнишь меня. И меня уже не будет. — Знаю, — сказал Тэхён. Другой вышел. Дверь закрылась. Запах пустоты рассеялся, и в комнате остались только лилии и вишня — слабые, живые, настоящие.

***

Он выбросил всё. Блистеры, пустые и полные. Шприцы с блокаторами. Дневник веса с колонками цифр. Дневник времени с отрывистыми пометками. Зеркало из коридора — то самое, в котором жил двойник. Он вынес его на помойку и оставил стоять у мусорных баков, и зеркало отражало серое небо, серые дома, серых голубей. Никакого идеального лица. Только реальность. Остатки препаратов он сжёг на пустыре за домом. Пламя было высоким и жадным, пластик плавился и капал чёрными слезами, дым пах химией и концом. Тэхён стоял и смотрел, и впервые за долгое время не чувствовал страха. Только пустоту. И облегчение. Странное, горькое облегчение. Запах возвращался медленно. Сначала появились слабые ноты — как будто кто-то включил музыку в другой комнате. Лилии. Потом вишня. С каждым днём громче, сильнее, увереннее. Тело оживало, и вместе с ним оживал запах — тяжёлый, густой, опьяняющий. Такой же, как раньше. Такой же, как всегда. Первая течка без подавителей выжгла его дотла. Жар, боль, слёзы — всё смешалось в один непрерывный поток. Тело ломило так, что он не мог встать с кровати. Запах стоял в комнате плотной стеной — лилии и вишня, живые, настоящие. Тэхён дышал им, захлёбывался, плакал, смеялся, снова плакал. Чонгук пришёл на второй день. Без предупреждения, без звонка. Просто открыл дверь своим ключом — он всё ещё хранил его. Вошёл в спальню, увидел Тэхёна, скрученного жаром, мокрого от пота, пропахшего лилиями до головокружения. И ничего не сказал. Просто лёг рядом, обнял, прижал к себе. Он был рядом все пять дней. Не требовал. Не ждал благодарности. Не строил из себя героя. Просто держал, гладил по волосам, приносил воду, менял мокрые от пота простыни. Целовал мокрые виски и шею — медленно, бережно, без требований. Его руки пахли металлом и бензином, и этот запах был якорем, был константой, был домом. — Ты пахнешь домом, — сказал Чонгук на третью ночь. Они лежали в темноте, обессиленные, мокрые, спутанные в один узел. — Моим домом. Не цветами. Не духами. Не химией. Просто местом, куда я хочу возвращаться. — Я думал, ты не вернёшься, — прошептал Тэхён. — Я тоже так думал, — ответил Чонгук. — Но я не могу без тебя. Даже когда ты ломаешься. Даже когда ты исчезаешь. Даже когда тебя двое, и я не знаю, кого люблю. Я всё равно люблю тебя. Настоящего. С запахом. — А если он вернётся? Другой? — Не знаю, — сказал Чонгук честно. — Может, я снова запутаюсь. Может, мне снова понравится, как он смеётся. Но он — не ты. У него нет твоего запаха. У него нет твоих глаз — этих, усталых, которые смотрят на меня сейчас. Он красивый, но он пустой. А ты — настоящий. И я выбираю настоящего. Тэхён прижался ближе, уткнулся носом в плечо Чонгука, вдохнул металл и бензин. И впервые запахи не боролись друг с другом. Они смешивались. Становились чем-то новым.

***

Утром после течки Тэхён подошёл к новому зеркалу — маленькому, которое Чонгук повесил вместо разбитых. Убрал ткань, которой завешивал его. Лицо. Обычное. Нос с горбинкой. Губы полные. Глаза усталые — с кругами, с красными прожилками, с тусклым блеском человека, который прошёл через ад и вернулся. Он встал на весы. Холодный пластик под босыми ступнями. Цифры — 57,2. Те же цифры, что и в первой главе. Те же цифры, что и всегда. Ничего не изменилось. Он поднёс запястья к носу. Вдохнул. Лилии. Вишня. Густо, приторно, до слёз. Тот же запах, что и всегда. Тот же запах, который он ненавидел большую часть жизни. Тот же запах, от которого он пытался избавиться, убежать, спрятаться. Всё было тем же. Вес тот же. Нос тот же. Губы те же. Запах тот же. Но что-то изменилось. Не снаружи — внутри. Как будто кто-то наконец-то выключил сирену в голове. Как будто комната перестала вращаться. Как будто он впервые за долгие годы смог сделать вдох — не проверяя, не оценивая, не ненавидя. Просто вдох. Чонгук встал сзади — неслышно, как всегда. Обнял за талию, прижался грудью к спине. Поцеловал в шею — долго, тёплыми губами, без спешки. — Красивый, — сказал он. — Мой. Тэхён закрыл глаза. Запах больше не душил. Он просто был. Как воздух. Как свет. Как он сам. Раннее утро. Солнечный свет на полу, жёлтый и пыльный. Чонгук спит рядом, рука тяжёлая и тёплая на талии, и от него пахнет металлом, бензином и чем-то ещё — сладким, вишнёвым, родным. Потому что запах Тэхёна теперь живёт и на нём. Тэхён вдохнул свой аромат. Лилии. Вишня. Всё тот же запах, который он ненавидел большую часть жизни. Впервые он не захотел от него избавиться.