После

Charlotte Day Wilson — Work

Они сидели на полу, прислонившись спинами к кровати. Между ними — бутылка дешёвого вина и два одноразовых стаканчика. За окном —  Кёльн. Город который им больше не принадлежал.  Даня разливал вино. Полусладкое, тёплое, оно обжигало горло, но в груди разливалось чем-то похожим на тепло. Они выпили молча. Потом ещё. И ещё. Слова не нужны были — алкоголь делал свою работу, стирая границы и делая тишину менее тяжелой. — За то, что мы проиграли, — сказал Донк, поднимая кружку. Мирослав поднял свою. Они чокнулись, выпили. Крышковец взял пачку сигарет, вытряхнул одну. Кивнул в сторону балкона. — Пойдём. Они вышли на балкон. В лицо ударил холодный ночной воздух, и Мир почувствовал, как вино начинает выветриваться, оставляя вместо тепла только пустоту. Город внизу горел огнями — тысячи окон, в которых жили чужие люди с чужими жизнями. Где-то далеко, за крышами, светилась неоновая вывеска, и её отражение дрожало в тёмном стекле. Было тихо. Только ветер — мокрый, настойчивый — гулял между домами, забирался под одежду, оставляя на коже мурашки. Даня закурил. Медленно, с каким-то почти ритуальным спокойствием. Достал сигарету из пачки, постучал фильтром, поднёс к губам. Чиркнул зажигалкой — огонь на мгновение осветил его лицо, выхватив из темноты скулы, линию губ, отблеск в глазах. Он затянулся глубоко, с паузой, и выпустил дым в ночь. Дым таял в воздухе, поднимался вверх, смешиваясь с холодом и темнотой, исчезал где-то в бесконечности неба. Он стоял, опершись локтями на перила. Сигарета в пальцах — тонкая, белая, почти прозрачная в тусклом свете фонарей. Пальцы у него были длинные, стройные — Плахотя замечал это раньше, но никогда не позволял себе так долго смотреть на них. Дым поднимался тонкими струйками, закручивался в причудливые узоры. Свет падал на его лицо, очерчивая линию подбородка, скул, спутанных ветром волос. Мирослав стоял рядом. Достаточно близко, чтобы чувствовать запах табака, смешанный с холодом и ночью. Он не смотрел на город. Он смотрел на него. Смотрел, как тот держит сигарету — между средним и указательным пальцами, легко, почти невесомо. Как подносит её к губам, как его ресницы опускаются на мгновение, когда он затягивается. Как дым выходит из его рта — медленно, не торопясь, смешиваясь с холодным воздухом. Как ветер трогает его волосы, отбрасывая пряди на лоб. Шатен сделал ещё одну затяжку, медленно, будто не торопясь отпускать этот момент. Выдохнул. Смотрел, как дым рассеивается, как ветер хватает его, уносит в ночь. Смотрел задумчиво. Потом повернул голову, посмотрел на Мирослава. — Ты когда-нибудь думал о том, что будет после? — спросил он. — После чего? — После всего. После бесчисленных мажоров. После спирит. После того, как мы перестанем быть теми, кем были. Мир не знал, что ответить. Он не думал о том, что будет после. Он думал о том, что есть сейчас. Что у него есть. Что есть Даня. — Не думал, — сказал он. — Я думаю о том, что есть сейчас. О тебе. Донк молчал. Затянулся ещё раз. Медленно. Выдохнул. Смотрел на дым, на город, на свои руки. Потом затушил сигарету о перила. Медленно, не торопясь. Посмотрел на пустой фильтр, на тлеющий кончик, на дым, который всё ещё поднимался, прежде чем погаснуть окончательно. Перевёл взгляд на Зонтикса. В полумраке его глаза блестели. — И что ты сделаешь, если я исчезну? — спросил он тихо. Мирослав шагнул ближе. На один шаг. На полшага. Достаточно, чтобы чувствовать его дыхание. — Найду, — сказал он. — Где бы ты ни был. — Зачем тебе это? — Затем, что я устал тебя терять. Даня смотрел на него. Долго. Потом медленно выдохнул, тихо, почти беззвучно. И кивнул. — Идём внутрь, — сказал он. — Холодно