Цена тишины

Цзян Чэн родился в семье, где альфы говорили громче, а от омег ждали покорности. Его мать, Юй Цзыюань, была альфой - властной, резкой, ослепительной. Актриса старой школы, из тех, что ломали сценарий под себя и никогда не извинялись. Отец, Цзян Фэнмянь, был альфой мягким - слишком мягким для этого дома, для этой женщины, для этого брака. А он родился бетой. Спящей. Врачи разводили руками: «Ждите. Может, проснётся к шестнадцати. Может, позже. А может, никогда». Юй Цзыюань ждать не умела. Она смотрела на сына - здорового, смышлёного, но лишённого того звериного начала, которое делало альфу альфой, и в её глазах плескалось разочарование. - Ты Цзян, - говорила она, когда ему исполнилось восемь. - Фамилия обязывает. Неважно, бета ты или нет. Ты должен стать лучшим. Он запомнил это слово: должен. На вырост, как форму, которую предстояло заполнить собой. Вэй Усянь появился в их доме год спустя. Шумный, улыбчивый, с вечно сбитыми коленками и красной лентой в волосах. Приёмный сын, подобранный Цзян Фэнмянем где-то на задворках чужой трагедии. - Это твой брат, - сказал отец, подталкивая мальчика в спину. - А-Чэн, познакомься. Цзян Чэн стоял в дверях, скрестив руки на груди. Оглядел чужака лохматого, улыбающегося до ушей, с ямочками на щеках. И почувствовал, как внутри поднимается волна необъяснимой, иррациональной неприязни. А может, и не неприязни. Может, чего-то другого — того, чему он тогда ещё не знал названия. - Я ему не брат, - отрезал он. Вэй Усянь улыбнулся ещё шире: - Ничего, А-Чэн, я привыкну! Мы подружимся, вот увидишь! - Не называй меня так. - А как? Ваньинь? Звучит слишком официально. А-Чэн лучше. А-Чэн, А-Чэн, А-Чэн... - Заткнись. - Не затыкается, - с готовностью сообщил Вэй Усянь. - Это навсегда. Врождённое. Цзян Чэн развернулся и ушёл, не сказав больше ни слова. За спиной раздался смех - лёгкий, как ветер над лотосовым прудом. ***** Я влюбился в него в тот самый момент, - напишет Вэй Усянь много лет спустя в письме, которое никто не прочтёт. - Конечно, я понял это не сразу. В девять лет не думаешь о любви. Но ты уже тогда был самым интересным человеком, которого я встречал. ***** Первые пробы случились, когда Цзян Чэну было пятнадцать. Мать привела его в агентство «Юньмэн Медиа» - то самое, где когда-то блистала сама. Поставила перед продюсером и сказала: - Это мой сын. Сделайте из него актёра. Продюсер оглядел нескладного подростка с колючим взглядом и пожал плечами: - Бета? Сложно. Таких не любят. Ни альфа-харизмы, ни омежьей притягательности. Серая зона, госпожа Юй. Сами понимаете. - Он справится, - отрезала Юй Цзыюань. - Или не будет носить мою фамилию. Цзян Чэн стоял, выпрямив спину, и ненавидел их всех. Ненавидел продюсера за серую зону. Ненавидел мать за то, что она снова поставила его на весы. Ненавидел себя за то, что всё ещё хотел оправдать её надежды. Вечером он сидел на крыше особняка, глядя на закат, и молчал. Вэй Усянь забрался следом - как всегда, без спроса, как всегда, шумно. - Ну что, будешь звездой? - Отвали. - Не отваливается. - Вэй Усянь плюхнулся рядом, свесил ноги с крыши: - Слушай, эти продюсеры идиоты. Бета - это не серая зона. Это... как чистый лист. Ты можешь быть кем захочешь. Альфы заложники своей биологии, омеги — тоже. А ты свободен. - Это ты сейчас сам придумал? - Только что. Но звучит круто, да? Цзян Чэн покосился на него. Вэй Усянь улыбался всё той же дурацкой улыбкой, от которой внутри что-то переворачивалось. Закатное солнце запуталось в его волосах, и красная лента горела, как маленький пожар. - Ты дурак, - сказал Цзян Чэн. - А ты злой. Мы отличная пара. Сердце пропустило удар. Цзян Чэн отвёл взгляд, надеясь, что румянец на щеках можно списать на закат. ***** Они стали любовниками год спустя. Это вышло само собой. Вэй Усянь в очередной раз нёс какую-то чушь - кажется, про моду, про то, что станет великим модельером или моделью, он ещё не решил, и Цзян Чэн вдруг понял, что больше не может слушать. Вернее, не может слушать просто так. Хочется, чтобы эти губы делали что-то другое. - Ты вообще когда-нибудь заткнёшься? - спросил он. - Заставь меня! Цзян Чэн попробовал. Ртом. У Вэй Усяня вырвался сдавленный звук - не то смех, не то стон, - а потом он ответил. Жадно, горячо, по-гаммьи ломая дистанцию. От него пахло летом, речной водой и чем-то пряным, чему Цзян Чэн не знал названия. Его руки легли на талию. Сначала неуверенно, потом крепче, притягивая ближе. - А-Чэн, - выдохнул Вэй Усянь, когда они наконец оторвались друг от друга. - Ты... ты это серьёзно? -Нет, я просто тренируюсь. На тебе. - О. - Вэй Усянь моргнул. А потом улыбнулся, не дурацкой улыбкой, а какой-то новой, мягкой, тёплой,:- Тогда тренируйся ещё. Я не против. И Цзян Чэн тренировался. Снова и снова. Пока крыша не начала кружиться под ногами, пока закат не догорел до конца, пока Вэй Усянь не прошептал, уткнувшись носом в его шею: - Я, кажется, люблю тебя. - Заткнись. - Не получается . Я серьёзно. Я люблю тебя, А-Чэн. Очень. Цзян Чэн ничего не ответил. Просто прижал его крепче, зарываясь пальцами в волосы, путаясь в красной ленте. Он не умел говорить такие слова. Не умел быть нежным. Но он надеялся, что Вэй Усянь поймёт. И Вэй Усянь понял. Они прятались. Боялись, что не примут. Боялись, что мать узнает. Боялись, что отец разочаруется. Боялись, что Яньли посмотрит своим мягким, понимающим взглядом, от которого становилось только хуже. - Мы справимся, - говорил Вэй Усянь, целуя его в висок:,- Вот увидишь. У нас всё получится. И Цзян Чэн верил. Дурак. ***** В семнадцать Вэй Усянь взлетел. Случайное фото, пара удачных коллабораций, и вот уже лицо с красной лентой смотрело с билбордов. Модель, муза, «тот самый парень с глазами, в которых хочется утонуть». Его приглашали на показы, его хотели все агентства. Гамма-статус только подогревал интерес: экзотика, редкость, «посмотрите, он ни альфа, ни омега, он - нечто особенное». Цзян Чэн смотрел на это со стороны и давил в себе зависть. - Скоро и ты, - говорил Вэй Усянь, обнимая его. - Подожди немного. У тебя талант, А-Чэн, ты даже не представляешь какой. Просто эти слепые кретины ещё не разглядели. - Ты говоришь как мой личный пиарщик. - Я твоё всё. Привыкай. В восемнадцать «скоро» случилось. Первая серьёзная роль — боевик «Нефритовая сталь», где Цзян Чэн играл молчаливого наёмника. Никакой романтики, никакой необходимости изображать альфа-страсть или омежью нежность. Только холод, только сталь, только взгляд исподлобья. Критики писали: «Неожиданно хорошо для сына Цзыюань». Публика требовала ещё. К девятнадцати он стал востребованных. Вот тогда-то и началось то, о чём он никому не рассказывал. ***** Агентство «Юньмэн Медиа» принадлежало не только его матери. Там были другие люди. Люди, которые смотрели на молодого бету и видели не актёра, а товар. Первый раз случился после съёмок рекламы. Продюсер - немолодой альфа с масляным взглядом и липкими пальцами, попросил задержаться. «Обсудить контракт». - Садись, Ваньинь. Выпьешь? - Я не пью. - А придётся. Он выпил. Потому что отказывать продюсеру - значит лишиться роли. А лишиться роли - значит увидеть разочарование в глазах матери. А увидеть разочарование в глазах матери - хуже смерти. Дальше он помнил урывками. Чужие руки на бёдрах. Чужое дыхание в ухо. Собственное отражение в стеклянной двери кабинета - бледное, застывшее, с расширенными зрачками. - Хороший мальчик, - шептал продюсер. - Очень хороший мальчик. Будешь хорошо себя вести - получишь главную роль. Цзян Чэн стиснул зубы и ничего не ответил. Потом это повторялось. Снова и снова. Разные люди, разные кабинеты, разные роли, но суть одна. Он был «хорошим мальчиком». Таким хорошим, что его передавали из рук в руки. Он не рассказывал матери. Не рассказывал Вэй Усяню. Ему казалось: признаться - значит подтвердить, что он недостаточно силён. Недостаточно хорош. Недостаточно альфа, чтобы защитить себя. К тому же у Вэй Усяня была своя жизнь - показы, контракты, интервью. Он сиял, как маленькое солнце, и Цзян Чэн не хотел гасить этот свет своей грязью. Однажды Вэй Усянь заметил синяки на его запястьях. - Что это? - спросил он, хмурясь. - На съёмках? - Трюковая сцена. Неудачно упал. - А-Чэн, это не похоже на... -Я упал. - Цзян Чэн выдернул руку резче, чем собирался. - Хватит. Всё нормально. Вэй Усянь долго смотрел на него. Потом кивнул - слишком медленно, слишком задумчиво. - Ладно. Но если что ты мне скажешь, да? Что бы ни случилось. - Конечно, - солгал Цзян Чэн. Критика тоже не щадила. «Деревянный», «никакой химии с партнёрами», «бета-синдром на экране». Каждая рецензия была ударом, но он научился держать лицо. Улыбаться на премьерах. Давать интервью. Играть роль успешного актёра, пока внутри всё сжималось в тугой, колючий ком. А потом Вэй Усянь исчез. ***** Это случилось внезапно. Цзян Чэну был двадцать один. Сначала - звонок посреди ночи. Обрывки фраз: «влез в неприятности», «опасные люди», «не ищи меня». Потом тишина. Вэй Усянь просто растворился. Ни писем, ни сообщений, ни единого следа. Как призрак. Цзян Чэн искал его. Месяцами. Обивал пороги, поднимал связи, тратил деньги - те немногие, что оставались после оплаты квартиры. Ничего. Никто ничего не знал. Или не хотел говорить. Вот тогда он и сломался. Не сразу. Сначала он держался. Работал, играл, улыбался на камеру. Но внутри зияла дыра, и она росла. Он перестал спать. Перестал есть. А потом кто-то из «коллег» по агентству сказал: - Слышал, в «Эдеме» помогают расслабиться. Там всё легально, чисто, никаких проблем. «Эдем» оказался клубом для избранных. Легализованная проституция, наркотики на серебряных подносах и полное отсутствие вопросов. Цзян Чэн вошёл туда в двадцать один год и подумал вот оно. То место, где мне самое место. Первая доза и мир стал мягче. Вторая и боль отступила. Третья и он уже не помнил, почему вообще пытался быть чистым. Мать узнала через полгода. Приехала лично, выволокла его из притона за шкирку, как нашкодившего щенка. - Ты позоришь моё имя, - сказала она холодно. - Посмотри на себя. Ты - мой сын. Цзян. А выглядишь как уличный попрошайка. Цзян Чэн стоял перед ней грязный, небритый, с трясущимися руками и усмехался. - Ты гордишься мной? Теперь от него у меня осталась только фамилия. Юй Цзыюань не ответила. Просто развернулась и ушла. И в этот момент Цзян Чэн понял, что остался совсем один. ***** В клубе «Эдем» он познакомился с Лань Сичэнем. Тот был альфой из клана Лань древнего, респектабельного, помешанного на правилах. Но в «Эдеме» правила не действовали. Сичэнь приходил сюда не за наркотиками и не за продажной любовью. Он приходил, потому что и сам был сломан - просто лучше это скрывал. - Ты ведь Цзян Ваньинь? - спросил он однажды, сев рядом за барную стойку. - Я видел «Нефритовую сталь». Ты талантлив. Очень. - Уже нет, - ответил Цзян Чэн, не поднимая головы. - Талант не исчезает. Он может спрятаться. Но он всегда там. - Сичэнь говорил тихо, спокойно, и от этого спокойствия у Цзян Чэна что-то сжималось в груди :- Я хочу помочь тебе. Если позволишь. - Зачем? - Потому что никто другой не видит тебя настоящего. - А ты видишь? - Я пытаюсь. Сичэнь стал приходить чаще. Не давил, не предлагал, не обещал. Просто был рядом. Они разговаривали - ни о чём и обо всём сразу. О кино, о детстве, о том, каково это - не оправдывать ожидания. Сичэнь понимал. У него были свои скелеты, свои трещины, своя усталость. Он стал якорем. Когда Цзян Чэн корчился от ломки в съёмной квартире, Сичэнь сидел рядом. Клал руку на плечо. Ждал, пока приступ пройдёт. - Ты справлялся с худшим, - говорил он. - Справишься и с этим. - Зачем ты здесь? — спрашивал Цзян Чэн, глядя в стену. - Я тебе никто. Бывший актёр. Наркоман. Мусор. - Ты не мусор. - Тогда кто? - Человек, который держится из последних сил. Я это уважаю. Их связь не была романтической в обычном смысле. Сичэнь не требовал ничего взамен. Но иногда в те ночи, когда Цзян Чэну было особенно паршиво, они спали вместе. Это был не секс ради страсти. Это был секс ради тепла. Ради того, чтобы почувствовать себя живым. Но якорь не держит вечно. Через полгода Сичэнь ушёл. Просто встал в дверях и сказал: - Я больше не могу. Цзян Чэн сидел на подоконнике, курил в открытую форточку и смотрел в стену. - Хорошо. - А-Чэн... - Не называй меня так. Только он имел право. Сичэнь замолчал. Постоял ещё минуту, словно ждал чего-то может, просьбы остаться, может, хоть каких-то слов. Но Цзян Чэн молчал. - Я оставлю тебе денег. На первое время. - Не надо. - Надо. Конверт лёг на тумбочку. Дверь закрылась. Цзян Чэн докурил сигарету, сполз с подоконника и лёг на пол. Потолок плыл. Сердце стучало где-то в горле. Он снова остался один. ***** Потом была Яньли. Она появилась на пороге его квартиры осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами, с дорожной сумкой в одной руке и ладошкой шестилетнего Цзинь Лина в другой. - А-Чэн... можно войти? Он впустил. Налил чай. Выслушал. Брак с Цзинь Цзысюанем трещал по швам. Не из-за измен, не из-за скандалов, просто они перегорели. Двое слишком юных, слишком рано ставших родителями. Яньли говорила, что пыталась. Цзысюань тоже пытался. Но любовь, вспыхнувшая в пятнадцать, к двадцати двум превратилась в пепел. - Я уезжаю на Гоа, - сказала она, глядя в чашку. - У меня там... человек. Он хороший. Он любит меня. А-Чэн, пожалуйста. Всего на пару месяцев. Я устроюсь и сразу заберу Лина. Цзян Чэн смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то обрывается. - Ты бросаешь его, - сказал он. - Ты просто, блять, сваливаешь на Гоа со своим новым трахарем и оставляешь мелкого спиногрыза на мою шею. Яньли заплакала. Цзинь Лин, сидевший на кухне и делавший вид, что не слушает, замер с печеньем в руке. - А-Чэн, я... - Оставляй. Уходи. Пока я не передумал. Яньли ушла через час. Поцеловала сына в макушку, пообещала звонить каждый день и уехала в аэропорт, на Гоа, в новую жизнь. Цзинь Лин стоял у окна и смотрел, как машина скрывается за поворотом. - Мама вернётся? — спросил он. - Да, — соврал Цзян Чэн. - Скоро. Она не вернулась. Звонила первые две недели, потом раз в месяц, потом по праздникам. А Цзян Чэн остался один с шестилетним ребёнком на руках, без работы, с ломкой, которая возвращалась волнами, и тёмными мыслями, которые приходили по ночам. Иногда он стоял на балконе и смотрел вниз. Десятый этаж. Вполне достаточно. Один шаг и всё закончится. Не будет больше ломки, не будет вечной усталости, не будет этого страха, что он не справится, что испортит ребёнка, что мать была права, что он недостаточен. А потом из комнаты доносился голос: - Дядя? Ты где? И Цзян Чэн отходил от перил. Шёл в комнату. Поправлял одеяло. - Здесь. Спи. Он выжил. Выжил ради Цзинь Лина. Слез с наркоты окончательно, бесповоротно. Устроился барменом. Продал всё, что можно было продать. И начал жить не для себя, для этого мальчика, который верил, что дядя не предаст. ***** Семь лет. Две тысячи пятьсот пятьдесят пять дней. Цзян Чэн считал их не по календарю - по сменам в баре, по школьным четвертям, по ботинкам, из которых вырастал Цзинь Лин. Сначала была «Пристань» — дешёвое место на первом этаже торгового центра: липкие столы, неоновая вывеска, вечный запах пива и чужого пота. Потом - «Лотос», стрип-бар, где платили больше, но и публика была соответствующая: богатые альфы, скучающие омеги, командировочные, ищущие приключений на одну ночь. Директора «Лотоса» звали Ху Синь. Альфа, но без давящей властности. Высокий, жилистый, с коротким ёжиком волос и вечной ухмылкой, как будто жизнь казалась ему занятным анекдотом. От него пахло кожей и сигаретами, и он никогда не лез в душу. В первый же вечер он оглядел Цзян Чэна с ног до головы и спросил: - Ты новенький? - Бармен. - Вижу, что бармен. А раньше? - Актрисой в театре кабуки. - Ху Синь расхохотался громко, искренне, запрокинув голову. - Острый язык. Люблю таких. Как зовут? - Цзян. - Просто Цзян? Ладно, Цзян-бармен-с-острым-языком, работай. Если что — я в кабинете. Через месяц они переспали. Без предысторий, без свиданий, без единого намёка на романтику. Просто закрылись в кабинете после смены, и Цзян Чэн позволил чужим рукам сделать то, чего не позволял никому уже очень давно. Это не было любовью. Это не было даже симпатией в привычном смысле. Просто два взрослых человека, которым: - раз в месяц, раз в два, когда накатывало особенно паршиво - требовалось снять напряжение. Без обязательств. Без признаний. Без «давай встречаться». Ху Синь никогда не давил. - Ты сложный, - сказал он однажды, лёжа на смятых простынях в своём кабинете и глядя в потолок. - Как китайская головоломка. Чем больше крутишь, тем сильнее застреваешь. - Не крути, - посоветовал Цзян Чэн, застёгивая рубашку. - А я и не кручу. Мне и так нравится. Ты честный. Не притворяешься. Не пытаешься меня влюбить в себя или женить. Это редкость. Цзян Чэну не нужны были отношения. Он не хотел просыпаться в одной постели. Не хотел отчитываться, куда идёт и когда вернётся. Не хотел снова становиться чьим-то якорем — или вешать петлю на себя. Ху Синь это понимал. Может быть, поэтому они и продолжали - изредка, по звонку, без лишних слов. - Ты когда-нибудь влюблялся? - спросил Ху Синь в другой раз, закуривая у окна. - Нет, — ответил Цзян Чэн. - Врёшь. У тебя глаза человека, который когда-то любил так, что чуть не сдох. - Какое тебе дело? - Никакого. Просто констатирую факт. - Ху Синь выпустил дым в форточку. - Тот, кого ты любил, - он дурак, что потерял тебя. Цзян Чэн ничего не ответил. Застегнул рубашку до последней пуговицы и вышел. ***** Цзинь Лин рос молчаливым, упрямым и до ужаса самостоятельным. Он научился готовить в девять, потому что дядя пропадал на ночных сменах. Научился драться в десять, потому что одноклассники дразнили «брошенкой». Научился не плакать в одиннадцать, потому что слёзы всё равно ничего не меняли. - Дядя, а почему мама не приезжает? - спросил он однажды, когда ему было двенадцать. Цзян Чэн резал овощи для супа. Нож замер на полпути. - Потому что у неё своя жизнь. - А мы? - А мы сами по себе. Цзинь Лин помолчал, а потом сказал то, от чего у Цзян Чэна перехватило горло: - Тогда ладно. Мне и так хорошо. Суп в тот вечер получился пересоленным. Но Цзинь Лин съел всё до последней ложки. ***** Когда Цзинь Лину было пятнадцать, он пришёл домой с лицом белее мела. Сел на кухне, сжимая в руках сложенный листок бумаги, и просидел так почти час, прежде чем Цзян Чэн вернулся со смены. - Что случилось? Цзинь Лин молча протянул бумагу. Медицинское заключение. Беременность. Срок — восемь недель. Пациент: Цзинь Лин, 15 лет. Пол: бета. Динамика: не определена. Цзян Чэн прочитал. Поднял глаза на племянника. Снова опустил - на бумагу. Снова поднял. - Ты издеваешься надо мной? - произнёс он медленно, и голос прозвучал глухо, как из бочки. - Решил побить рекорд своей матери и родить до совершеннолетия? Цзинь Лин сжался, но глаз не отвёл:- Я не специально. Мы... мы не планировали. - Да что ты говоришь! «Не планировали»! - Цзян Чэн швырнул заключение на стол. Руки дрожали. - Кто? - Это неважно. - Кто, я спросил! - Лань Сычжуй, - выдохнул Цзинь Лин, и в его голосе впервые за весь разговор прорезалась мольба.-Только, дядя, пожалуйста, не... - Лань. Чёртов Лань. Цзян Чэн прошёлся по кухне три шага туда, три обратно. Остановился у окна, упёрся лбом в холодное стекло. Перед глазами стояло лицо Яньли шестнадцатилетней, испуганной, но решительной. «У меня будет ребёнок». Теперь её сын повторял её судьбу. Словно проклятие, от которого нельзя убежать. - Когда же вы, чёртовы Лани, прекратите портить нам жизнь,сказал он в стекло. Цзинь Лин всхлипнул. Цзян Чэн обернулся. Посмотрел на племянника маленького, сжавшегося в комок, но всё ещё гордого, с этим дурацким фамильным упрямством, которое он узнавал в зеркале каждое утро. - Я не отдам тебя, - сказал он тихо. - Не отдам ни в какие интернаты, ни в какие приюты. Если решишь рожать будем растить вместе. Если нет, тоже вместе. Ты понял? Цзинь Лин закивал, и по его щекам наконец потекли слёзы : - Прости. Прости, я не хотел... - Всё. Хватит. Цзян Чэн подошёл, прижал его голову к своему плечу - неуклюже, как всегда. Он не умел утешать. Но он умел быть рядом. Позже, ночью, когда Цзинь Лин уснул, Цзян Чэн сидел на кухне и курил в форточку. Телефон завибрировал. Сообщение от Ху Синя: «Ты сегодня какой-то дёрганый был. Всё норм?» Он набрал: «Племянник беременный. Отец — Лань». Ответ пришёл через минуту: «Жесть. Приехать?» «Давай». Ху Синь приехал через полчаса, с бутылкой дешёвого виски и без единого вопроса. Они сидели на кухне, пили молча, и это молчание стоило всех разговоров. Под утро Ху Синь ушёл - так же тихо, как пришёл. Не остался. Не попытался обнять. Просто сжал плечо на прощание и сказал: - Я рядом. В том смысле, в каком тебе нужно. Цзян Чэн кивнул. ***** На следующий день Цзян Чэн поехал к Лань Сычжую. Тот жил в восточном районе, в многоэтажке с видом на парк. Чистый подъезд, консьерж, цветы на окнах - всё, как полагается у Ланей. Цзян Чэн поднялся на четвёртый этаж пешком: лифт показался слишком тесным для той ярости, что клокотала в груди. Дверь открылась почти сразу. На пороге стоял Лань Сычжуй — высокий, темноволосый, с правильными чертами лица, которые Цзян Чэн находил до отвращения ланьскими. - Господин Цзян, - Сычжуй поклонился вежливо, с достоинством, без страха. - Проходите. Цзян Чэн прошёл. Оглядел гостиную: книги, чайный столик, каллиграфия на стене. Всё дышало порядком, которого он никогда не мог навести в собственной жизни. - Ты знаешь, зачем я здесь. - Знаю. А-Лин рассказал. - А-Лин, - повторил Цзян Чэн, и это «А-Лин» резануло слух. - Ты уже называешь его «А-Лин». А знаешь ли ты, что ему пятнадцать? Что он бета? Что он, чёрт возьми, даже школу не закончил? Сычжуй молчал. Стоял прямо, опустив руки, и смотрел в пол. - Отвечай! - Я знаю, - сказал Сычжуй тихо. - Я всё знаю. И я не отказываюсь от ребёнка. Я готов взять на себя ответственность. - Ответственность? - Цзян Чэн шагнул ближе. - Тебе девятнадцать. Ты студент. Ты живёшь на деньги родителей. Какую ответственность ты можешь взять? Жениться? Забрать его в эту квартиру и играть в счастливую семью, пока клан Лань смотрит на моего племянника как на грязь под ногами? - Мой клан не... - Твой клан, — перебил Цзян Чэн, — погубил моего брата. Твой чёртов дядя, Лань Ванцзы, увёл Вэй Усяня. Твой второй дядя, Лань Сичэнь, был со мной, когда я подыхал на наркоте, а потом исчез, потому что клан Лань не одобряет таких, как я. А теперь ты. Ещё один Лань, который решил, что может просто взять то, что принадлежит мне. В комнате повисла тишина. Сычжуй поднял голову. В его глазах стояло что-то, чего Цзян Чэн не ожидал: не страх, не вина, а тихое, спокойное отчаяние. - Я люблю его, - сказал Сычжуй. Цзян Чэн замер: - Что? - Я люблю Цзинь Лина. Не потому что он бета. Не потому что он забеременел. Я люблю его уже два года, с тех пор как мы познакомились на межшкольных соревнованиях. Я никому не говорил... даже отцам. Я думал... я думал, что смогу защитить его. А теперь... - он запнулся, сглотнул. - А теперь я здесь, и вы правы. Я студент. Я никто. Я не могу дать ему того, что он заслуживает. Но я не откажусь от него. И от ребёнка не откажусь. Даже если вы меня возненавидите. Даже если мой клан отвернётся. Цзян Чэн смотрел на него и чувствовал, как ярость медленно оседает, сменяясь усталостью. - Ты правда его любишь? - Да. - Докажи. Сычжуй открыл рот, чтобы ответить, но не успел. Входная дверь щёлкнула — и в квартиру вошли двое. Вэй Усянь и Лань Ванцзы. ***** Цзян Чэн замер, как громом поражённый. Вэй Усянь почти не изменился. Всё та же дурацкая улыбка, всё тот же красный шнурок в волосах, всё то же лицо, которое когда-то в шестнадцать, в семнадцать, в девятнадцать — было единственным, что держало Цзян Чэна на этом свете. За его плечом возвышался Лань Ванцзы: холодный, безупречный, в белой рубашке без единой складки. - А-Чэн, - Вэй Усянь застыл на пороге, и его улыбка сползла с лица. - Ты... - Так это твой сын, - произнёс Цзян Чэн, и голос прозвучал ровно, почти безэмоционально. Слишком ровно. - Приёмный, значит. Теперь понятно, откуда эта ланьская порода. - А-Чэн, послушай... - Нет, это ты послушай. - Цзян Чэн шагнул вперёд, и Вэй Усянь невольно отступил. - Твой сын обрюхатил моего пятнадцатилетнего племянника. Твоего внучатого племянника, вообще-то. Или ты забыл, что Цзинь Лин сын Яньли? Или ты вообще про нас забыл? Вэй Усянь побледнел. - Я не знал... Я правда не знал, А-Чэн. Мне никто не говорил, я только вчера узнал от Сычжуя... - Ты многого не знаешь. Ты пропал на тринадцать лет. Ты не звонил, не писал. Ты не приехал на похороны Цзысюаня. Ты не помог мне, когда я один тащил ребёнка, работу и долги. А теперь ты стоишь здесь, в квартире своего приёмного сына, и говоришь «я не знал»? Лань Ванцзы шагнул вперёд, заслоняя мужа. - Цзян Ваньинь. Мы поняли ситуацию. Мы берём на себя ответственность за поступок Сычжуя. Цзян Чэн перевёл взгляд на него и усмехнулся невесело, зло. - Похоже, ты ничем не отличаешься от своего брата. Та же надменная рожа и вселенская натура помогать всем бедным и слабым. Только вот бедные и слабые здесь вы. И помощь твоя нам не нужна. - А-Чэн, пожалуйста, - Вэй Усянь сделал шаг вперёд, отодвинув мужа. - Давай просто поговорим. Ты и я. Без всего этого. Как раньше. / Без чего? Без правды? Без того, что ты бросил меня? Без того, что ты променял всё :- нас, Юньмэн, память родителей... на этот ледяной склеп, который вы называете семьёй? Сычжуй стоял в углу гостиной, белый как мел. Он переводил взгляд с одного взрослого на другого. - Пап... - начал он. - Молчи, - сказали Лань Ванцзы и Цзян Чэн одновременно, и от этого совпадения обоих передёрнуло. Цзян Чэн первым нарушил тишину. - Я хочу, чтобы ты знал, - сказал он, обращаясь к Вэй Усяню, но глядя в стену. - Когда ты исчез, я искал тебя. Месяцами. Потратил все деньги. Потом подсел на наркоту. Потом меня вытащили, не ты, не твой муж, не твой чёртов клан. Я сам. Ради Цзинь Лина. Ради ребёнка, которого твоя сестра бросила, а твой сын теперь обрюхатил. Так что не смей стоять здесь и говорить мне про ответственность. Ты свою ответственность просрал тринадцать лет назад. В комнате повисла тишина — тяжёлая, как камень на груди. Вэй Усянь стоял, опустив плечи. - Ты прав, - сказал он тихо. - Во всём прав. Я не знаю, как это исправить. Но я хочу попытаться. Цзян Чэн молчал. Смотрел на него на человека, которого когда-то любил так сильно, что эта любовь выжгла его изнутри. - Уже поздно. Но ради Цзинь Лина и его ребёнка давай попытаемся. Он развернулся и пошёл к выходу. У двери обернулся, бросил взгляд на Сычжуя: - Если ты хоть пальцем тронешь моего племянника я тебя убью. Плевать, кто твои родители. - Я понял, - ответил Сычжуй и поклонился низко, ниже, чем кланяются старшим. ***** Вэй Усянь начал приходить. Сначала раз в неделю. Без предупреждения, без звонка. Просто появлялся у дверей «Лотоса» к концу смены, садился за барную стойку и заказывал пиво, которое почти не пил. Цзян Чэн делал вид, что не замечает. - Ты всё ещё злишься, - сказал Вэй Усянь на третий визит. - Я не злюсь. Мне всё равно. - Врёшь. - Отвали. - Не получается. Помнишь? Врождённое. Цзян Чэн швырнул полотенце на стойку и повернулся к нему. - Чего ты хочешь? Прощения? Я тебя простил. Хочешь наладить отношения? Давай. Но не думай, что всё станет как раньше. Не станет. - Я знаю. Я просто хочу быть рядом. - Зачем? - Потому что... - Вэй Усянь осёкся. Посмотрел на свои руки, сжимающие кружку. - Потому что я люблю тебя. До сих пор. Цзян Чэн замер. Потом отвернулся и начал протирать стаканы резче, чем нужно. - У тебя муж. - Это не то, что ты думаешь. - А что я должен думать? Вэй Усянь встал, обошёл стойку и встал напротив: - Наш брак формальность. Договор. Защита. Лань Чжань мой друг. Он спас меня, когда мне было некуда идти. Но я никогда не любил его так, как тебя. И не спал с ним. Ни разу. Цзян Чэн медленно поднял глаза. - Тринадцать лет. Ты хочешь сказать, что тринадцать лет жил с альфой под одной крышей, и у вас ничего не было? - Ничего. Клянусь. Лань Чжань может подтвердить. Хочешь, позвоним ему прямо сейчас? - Не хочу. - Тогда поверь мне на слово. - Вэй Усянь протянул руку и осторожно накрыл ладонь Цзян Чэна, сжимающую стакан. - Я люблю тебя, А-Чэн. Всегда любил. Только тебя. Пятнадцать лет. Цзян Чэн вырвал руку. Но не ушёл. Просто стоял и смотрел на их отражение в зеркале за баром. Двое взрослых, изломанных, уставших. - Ты дурак, - казал он наконец. - Знаю. - Полный дурак. - Знаю. Но я здесь. И я никуда не уйду. Вечером того же дня Вэй Усянь снова пришёл в «Лотос». Но Цзян Чэна за стойкой не было. - Он на складе, - сказала официантка. - Скоро выйдет. Вэй Усянь сел за свой обычный стул. Заказал пиво. Приготовился ждать. А потом из служебного выхода появился Цзян Чэн. Не один. Рядом с ним шёл высокий жилистый альфа с коротким ёжиком волос. Он что-то говорил, наклонившись к уху Цзян Чэна, и тот усмехнулся. Не язвительно, не сквозь зубы. Почти тепло. Альфа положил руку ему на плечо. Цзян Чэн не сбросил. Вэй Усянь замер. Пивная кружка остановилась на полпути ко рту. В груди что-то сжалось давно забытое, непривычное. Цзян Чэн заметил его. - Опять ты. - А-Чэн. Кто это? - Вэй Усянь кивнул на альфу, который всё ещё стоял слишком близко. Ху Синь оглядел его с ног до головы — оценивающе, спокойно, без тени враждебности. - Ху Синь. Директор этого заведения. А ты, полагаю, тот самый Вэй Усянь? - Тот самый? - переспросил Вэй Усянь, и голос прозвучал резче, чем он хотел. - А-Чэн рассказывал. Не много. Но достаточно. «А-Чэн». Он назвал его «А-Чэн». Вэй Усянь почувствовал, как внутри закипает что-то тёмное, незнакомое. Он не имел права ревновать. Он знал это. Он потерял это право тринадцать лет назад. Но когда Ху Синь чуть заметно коснулся пальцами запястья Цзян Чэна просто так, мимолётно, по-свойски, Вэй Усянь едва не сломал кружку. - Я жду тебя у входа, - сказал Ху Синь Цзян Чэну и скрылся в подсобке. Цзян Чэн проводил его взглядом и повернулся к Вэй Усяню. - Ты пришёл просто посидеть или есть дело? - Ты с ним спишь? - спросил Вэй Усянь, и вопрос прозвучал грубее, чем он хотел. Цзян Чэн приподнял бровь. - А тебе какое дело? - Никакого. Просто... Просто я дурак. - Это я знаю. - Цзян Чэн взял полотенце и начал протирать стойку. - Да, сплю. Иногда. Это что-то меняет? - Нет. То есть да. То есть... - Вэй Усянь осёкся. - Он тебе нравится? - Он не давит. Не исчезает. Не приходит с мужем, чтобы сообщить, что любит меня до сих пор. - Цзян Чэн посмотрел на него в упор. - Ты хотел знать. Теперь знаешь. Вэй Усянь молчал. Потом встал, бросил на стойку деньги за невыпитое пиво и пошёл к выходу. У двери обернулся. - Я всё равно не отступлюсь. Даже если ты спишь с ним. Даже если ты меня ненавидишь. Я сказал и я сделаю. Я заслужу твоё доверие обратно. Цзян Чэн ничего не ответил. Просто смотрел, как за ним закрывается дверь. ***** Беременность Цзинь Лина вскрыла все старые раны. Каждый раз, глядя на округлившийся живот племянника, Цзян Чэн видел другое: Яньли в шестнадцать, бледную и решительную. Себя в двадцать два, с ребёнком на руках и ломкой, выкручивающей суставы. И Вэй Усяня. Всегда Вэй Усяня который исчез, когда был нужен больше всего. Он срывался по мелочам. Кричал на кассиршу в супермаркете. Разбил стакан о стену, когда Цзинь Лин забыл предупредить, что Сычжуй останется на ужин. Ху Синь как-то сказал: «Ты себя ешь изнутри», и получил в ответ такое, что три дня не появлялся. А потом позвонила Яньли. Телефон зазвонил в час ночи. Цзян Чэн только вернулся со смены. На экране высветилось: «Яньли». - Что? - А-Чэн... - голос сестры был виноватым, как всегда. - Я слышала про А-Лина. Как он? - Как он? Беременный. В пятнадцать. Так же, как ты. Тебе ли не знать, как он. - Не надо так... - Не надо? — он повысил голос, и где-то в соседней комнате скрипнула кровать. - А как надо, Яньли? Может, поблагодарить тебя? Может, сказать спасибо, что ты бросила его на меня, а сама свалила на Гоа со своим новым трахарем? - Ты не понимаешь... - Чего я не понимаю?! - Цзян Чэн уже кричал. - Ты бросила его! Просто, блять, свалила и оставила мелкого спиногрыза на мою шею снова! Мне было двадцать два! Я только слез с наркоты! Я жрал одну лапшу, чтобы купить ему ботинки! А ты где была? На Гоа? В постели своего нового мужика? В трубке всхлипнули. :- Я пыталась... - Ты ни черта не пыталась! Ты даже не звонила! Ты появилась через два года красивая, счастливая, забрала его и бросила снова! А теперь он повторяет твою судьбу, и ты звонишь спросить «как он»? - А-Чэн, пожалуйста... / И Вэй Усянь! Твой чёртов братец, который исчез на тринадцать лет! Он теперь тут ходит, пытается наладить отношения! А его приёмный сын обрюхатил твоего сына! Ты понимаешь, что это всё — одна больная семейка? Что вы все испортили мне жизнь? Тишина. Потом — тихий, сдавленный голос: - Мне жаль... - Мне тоже! Мне тоже жаль, Яньли! Жаль, что я не послал тебя в тот день, когда ты принесла его в мой дом! Жаль, что я вообще родился в этой семье! Жаль, что... Он осёкся. В дверях стоял Цзинь Лин. Бледный, в пижаме, с расширенными от ужаса глазами. Цзян Чэн опустил телефон. - Лин... - Это была мама? - Да. - Ты... ты правда жалеешь, что не послал её тогда? Цзян Чэн закрыл глаза. Сжал телефон в руке так, что пластик затрещал. - Нет. Я не жалею. Я просто устал. Цзинь Лин постоял ещё секунду и ушёл обратно в комнату. Дверь закрылась мягко, почти беззвучно. Цзян Чэн поднёс телефон к уху. Все, на этом все... - Я оставлю его на семью Лань, - сказал он безжизненно. - Что? - Цзинь Лина. И его ребёнка. Лань Сычжуй хочет взять ответственность, пусть берёт. Вэй Усянь и Лань Ванцзы тоже хотят помочь. Пусть помогают. Я сделал всё, что мог. Теперь их очередь. - Ты не можешь просто так... - Я всё могу. Он нажал отбой. Отбросил телефон в угол. Обхватил колени руками и долго сидел так, глядя в стену. В квартире было тихо. Только краны плакали по ночам громче, чем он сам. ***** Через три дня он встретил Вэнь Жоханя. Это случилось у чёрного входа в «Лотос». Ночь была душная, августовская, с низким небом и запахом грозы. Цзян Чэн вышел покурить и увидел его. Дорогой костюм, седина на висках, улыбка, от которой веяло опасностью. - Ваньинь. Давно не виделись. - Что тебе нужно? - Прямо к делу. Люблю таких. - Жохань достал визитку с золотым тиснением. - Слышал, у тебя трудные времена. - У меня всю жизнь трудные времена. - Знаю. Поэтому и пришёл. Ты талантлив, Ваньинь. Всегда был. А талант не должен прозябать в баре за копейки. «Эдем» всё ещё открыт для тебя. Цзян Чэн взял визитку. Повертел в пальцах. Он знал, что должен разорвать её. Сжечь. Но внутри была только усталость. Бесконечная, как океан. - Я подумаю. - Я знал, что ты это скажешь. - Жохань улыбнулся и растворился в темноте. ***** В тридцать лет Цзян Чэн отпустил всё. Он передал Цзинь Лина семье Лань буднично, почти скучно. Сычжуй приехал с отцами, Вэй Усянь мялся в дверях, Лань Ванцзы стоял столбом. Цзян Чэн просто сказал: «Забирайте». - Дядя, пожалуйста... - Цзинь Лин плакал. - Так будет лучше. У них деньги, связи, репутация. Они смогут дать тебе то, что я не смог. - Мне не нужно «то». Мне нужен ты. Цзян Чэн посмотрел на него долгим, пустым взглядом. - Я больше не могу, Лин. Я пуст. Просто прими это. Когда дверь закрылась за ними, он впервые за десять лет остался по-настоящему один. Достал из кармана старую визитку с золотым тиснением. Набрал номер. - Ваньинь, - голос Вэнь Жоханя был тёплым, как патока. - Я знал, что ты позвонишь. ***** «Эдем» не изменился. Те же кожаные диваны, тот же приглушённый свет, тот же запах. Смесь дорогих духов, алкоголя и чего-то неуловимо животного. Сначала были наркотики. Они вернулись легко, как старый друг. Первая доза и мир стал мягче. Вторая и боль отступила. Третья и он уже не помнил, почему вообще пытался быть чистым. Потом был алкоголь. Потом - порноиндустрия. Вэнь Жохань предложил: «Ты всё ещё красив, Ваньинь. Камера тебя любит. Зачем пропадать таланту?» И Цзян Чэн согласился. Не потому что хотел. А потому что ему было всё равно. Он снимался под псевдонимом. Никто не знал или делал вид, что не знает. Платили хорошо. Наркотики были бесплатно. Вэнь Жохань улыбался своей отеческой улыбкой и говорил: «Я же говорил - ты талантлив, хороший мальчик». Цзян Чэн не отвечал. Он уже почти не разговаривал. Дни сливались в мутный поток: проснуться, доза, съёмки, доза, алкоголь, чьи-то руки, чьи-то тела, снова доза, провал. Иногда он не помнил, что было вчера. Иногда, не хотел помнить. Ответственность исчезла. Не было племянника, которого нужно кормить. Не было сестры, которая звонила с дурацкими извинениями. Не было Вэй Усяня, который бился о скалу. Не было даже Ху Синя - Цзян Чэн просто перестал отвечать на звонки. Он больше не жил. Он существовал. В редкие моменты просветления он смотрел на себя в зеркало и не узнавал. Осунувшееся лицо, тёмные круги, потухшие глаза. Спящая бета, которая так и не проснулась. Актриса в театре кабуки. - Да здравствует Эдем, - шептал он в потолок. И потолок молча соглашался. ***** Цзинь Лин нашёл его через полгода. Он стоял в дверях съёмной квартиры. Повзрослевший, осунувшийся, с ребёнком на руках. Его сыну было три месяца. - Дядя. Я пришёл. Цзян Чэн стоял в проёме. От него пахло перегаром и чем-то химическим. Глаза были красные то ли от недосыпа, то ли от очередной дозы. - Зачем? / Я хотел, чтобы ты увидел внука. Мы назвали его Цзинь Жуи. - Цзинь Лин говорил осторожно, боясь спугнуть. - Мы с Сычжуем поженились. Он перевёлся на вечернее, я сдал экстерном. У нас маленькая квартира, но мы справляемся. Я... я скучаю по тебе. Каждый день. - Поздравляю. Теперь иди. - Дядя, пожалуйста. Вернись. Я знаю, что тебе больно. Но ты не должен так с собой. Ты же сильный. Ты всегда был сильным. - Сильный? - Цзян Чэн усмехнулся. - Ты ничего не знаешь. - Тогда расскажи! Расскажи, что случилось! Почему ты... - Почему я что?! - голос сорвался на крик, и ребёнок на руках Цзинь Лина заплакал. - Почему я сдох, пока вы все жили свою прекрасную жизнь? Ты хочешь знать? Цзинь Лин отступил на шаг, прижимая сына к груди. - Я ненавижу тебя, - сказал Цзян Чэн. Медленно, чётко, глядя прямо в глаза. - Слышишь? Ненавижу. Ты - копия своей матери. Ты явился в мою жизнь и разрушил её до конца. Я должен был сдохнуть ещё тогда, в двадцать два. Должен был прыгнуть с того балкона. Было бы проще. Всем было бы проще. А я вместо этого потратил десять лет на тебя и ради чего? Ради того, чтобы ты повторил её судьбу и свалил к чёртовым Ланям? Цзинь Лин стоял белый как мел. Слёзы текли по щекам, но он не вытирал их. Ребёнок кричал. - Ты думаешь, я тебя любил? Я просто не умел иначе. Меня научили: если взял - тащи. Я тащил. Десять лет. А теперь всё. Хватит. У тебя есть муж, есть его семья, есть деньги. Живи. А меня оставь в покое. Цзинь Лин глубоко вдохнул. Вытер лицо свободной рукой. Посмотрел на дядю и в его взгляде больше не было мольбы. Только горе. И что-то ещё, похожее на прощание. - Прости, - сказал он тихо. - Прости, что я испортил тебе жизнь. Он развернулся и пошёл к лестнице. Ребёнок всё плакал. Цзян Чэн закрыл дверь. Прислонился спиной к стене. Сполз на пол. Никто не пришёл. Никто не сел рядом. ***** Драка вышла уродливой. Цзян Чэн не планировал её заранее. Просто в какой-то момент, стоя у барной стойки «Эдема» с очередной дозой в крови и очередным чужим альфой, он понял: хватит. Хватит существовать. Хватит быть никем. Он ударил первым. Разбил стакан о край стойки и всадил осколок в плечо альфы не смертельно, но кроваво. Потом второго, потом охранника. Дальше была давка: крики, мелькание тел, чей-то локоть в лицо. Цзян Чэн дрался молча, яростно, с наслаждением. Он не пытался победить. Он хотел, чтобы его остановили. Его остановили. Полиция, наручники, холодная сталь на запястьях. Суд дал год. В тюрьме ему сообщили: назначен куратор из программы реабилитации. Вэй Усянь. Цзян Чэн рассмеялся хрипло, невесело. ***** В комнате для консультаций было холодно. Стол, два стула, решётка на окне. Вэй Усянь сидел напротив без красной ленты, серьёзный, чужой. - А-Чэн. - Я тебе не «А-Чэн». Я заключённый номер 4-7-1. Давай по протоколу. Вэй Усянь вздрогнул, но кивнул. Они встречались так дважды в неделю. Цзян Чэн отмалчивался или отпускал колкости. Вэй Усянь говорил о программе, о реабилитации, о том, что ещё можно всё исправить. Но он не отказывался от встреч. И это уже что-то значило. На четвёртую неделю Цзян Чэн сломался. - Меня трахали. В агентстве. Когда мне было восемнадцать. Вэй Усянь замер. - Что...? - Ты слышал. - Цзян Чэн смотрел в стену, но видел другое: тёмный кабинет, чужие руки, собственное отражение в стеклянной двери. - Это началось почти сразу после «Нефритовой стали». Продюсер говорил: «Хочешь роль — будь хорошим мальчиком». Я был хорошим. Таким хорошим, что меня передавали из рук в руки. - А-Чэн... - голос Вэй Усяня дрогнул. - Почему ты не сказал мне? - Заткнись. Я не закончил. - Цзян Чэн глубоко вдохнул. - Ты не знал, потому что я не говорил. Не мог. Ты был... ты был единственным, кто смотрел на меня как на человека. А если бы ты узнал ты бы посмотрел иначе. Как все. Как на грязь. - Он помолчал. - Я боялся, что нас не примут. Боялся, что мать узнает. Что отец узнает. Что ты узнаешь. А потом ты исчез. И я остался один. С акулами. - Я не знал... - Ты вообще ничего не знал! - Цзян Чэн повысил голос. — Ты не знал, что я искал тебя! Что я потратил все деньги на детективов! Что я пошёл в «Эдем», потому что мне сказали там помогают забыться! Что я чуть не спрыгнул с балкона, пока твоя сестра трахалась на Гоа! Вэй Усянь сидел, вцепившись в край стола. По его лицу текли слёзы. - Я слез с наркоты, когда Яньли бросила Цзинь Лина. Мне было двадцать два, я был нищий, у меня ничего не было кроме этого ребёнка. Я жрал одну лапшу, чтобы купить ему ботинки. Я не спал ночами, потому что он плакал и звал мать, а матери не было. Я сделал всё, чтобы он вырос. А потом ты вернулся. С мужем. С сыном. С благими намерениями. Ты хотел «наладить отношения». А я смотрел на тебя и думал: где ты был, когда я подыхал? - А-Чэн, я... - Я не закончил! - он ударил кулаком по столу. - Ты хочешь знать, почему я здесь? Почему я снова сел на наркоту? Потому что я устал. Устал быть сильным. Устал тащить. Я отпустил всё и мне стало легче. В дерьме нет ответственности. В дерьме тебя никто не предаст, потому что все уже предали. В комнате повисла тишина. Вэй Усянь отнял руки от лица. Глаза красные, щёки мокрые. Но голос, когда он заговорил, был твёрдым. - Я не оставлю тебя. Не после этого. Ты пятнадцать лет тащил это один. Ты чуть не сдох и никто не знал. А теперь ты хочешь, чтобы я ушёл и оставил тебя гнить в тюрьме? - Именно этого я и хочу. - А мне плевать! - Вэй Усянь тоже ударил по столу. - Ты единственный человек, ради которого я вообще вернулся! Я не мог вернуться раньше, А-Чэн. Вэнь Жохань охотился за мной. Он угрожал мне, а когда я исчез — он пришёл к тебе. «Эдем» - это из-за меня. Всё, что случилось с тобой там, это из-за меня. Цзян Чэн замер. - Что? - Вэнь Жохань вышел на меня в двадцать лет. Предложил сотрудничество. Я отказался. Тогда он начал давить. Я исчез, потому что думал: если меня не будет, он потеряет интерес. Но он не потерял. Он нашёл тебя. - Вэй Усянь сглотнул. - Я не знал про агентство. Не знал про продюсеров. Но «Эдем» - это моя вина. И я жил с этим пятнадцать лет. Тишина. Долгая, тяжёлая. - Зачем ты женился на Лань Ванцзы? - спросил Цзян Чэн глухо. - Это был договор. Ему нужен был статус женатого человека. Мне защита. Мы никогда не были близки. Ни разу. Он мой друг. Мой брат. Но не любовник. - Вэй Усянь подался вперёд. - Ты единственный, кого я любил. Всегда. С шестнадцати лет. Каждый день. Цзян Чэн смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то рушится старая стена, которую он строил пятнадцать лет. И сквозь трещины пробивался свет. - Ты дурак, - сказал он. - Знаю. - Я тоже тебя любил. Всегда. Вэй Усянь замер. А потом улыбнулся той самой, старой улыбкой, от которой у Цзян Чэна когда-то подгибались колени. - Тогда дай мне шанс. Один. Просто шанс. Цзян Чэн долго молчал. Потом кивнул. - Один. Только один. ***** Они переспали за месяц до освобождения. В комнате для свиданий, на узкой койке, под тусклым светом из коридора. - Я думал, что потерял тебя, - шептал Вэй Усянь, покрывая поцелуями его плечи. - Заткнись. - Не получается. Врождённое. Цзян Чэн притянул его к себе, впился в губы жёстко, отчаянно, как в шестнадцать на крыше. Пятнадцать лет одиночества, боли, тоски всё выплёскивалось сейчас, в этой комнате, в этих прикосновениях. - Я люблю тебя, - сказал Вэй Усянь, когда они лежали, прижавшись друг к другу, оба мокрые, с гулко стучащим сердцем. - Всегда любил. - Я знаю -Цзян Чэн закрыл глаза. - Я тоже. Дурак. Утром Вэй Усянь ушёл. А Цзян Чэн остался лежать, глядя в потолок, и впервые за пятнадцать лет не чувствовал себя грязным. Он чувствовал себя живым. И именно поэтому он сбежал. За три дня до официального освобождения он подал прошение о переводе. Никому не сказал. Просто исчез как когда-то Вэй Усянь. Потому что он слишком боялся. Слишком хорошо помнил, что бывает с людьми, которые доверяют. ***** Вэй Усянь ждал у ворот тюрьмы с лотосами. Стоял с самого утра, переминался с ноги на ногу, поправлял красную ленту в волосах. Потом вышел охранник и сказал: «Заключённый Цзян Ваньинь переведён. Пункт назначения не разглашается». Он не поверил. Ждал ещё три часа, пока не стемнело. Потом поехал в больницы, в морги, в полицию. Обзванивал всех, кого знал. Пришёл к Юй Цзыюань. - Где он? - Не знаю, - ответила она, и впервые в её голосе не было холода. Только усталость. - Я найду его. Я буду искать, пока не найду. И он искал. Три недели. Месяц. Два. А Цзян Чэн был в Осаке. Смотрел на две полоски теста и не мог дышать. ***** Он позвонил матери через два месяца после побега. Сказал: «Я в Японии. Я беременный. От Вэй Усяня». Юй Цзыюань долго молчала. А потом странный звук. Цзян Чэн не сразу понял, что это смех. Впервые за всю жизнь мать смеялась при нём. - Вся наша семья одно большое наказание. Приезжай. Я помогу. - Я всегда справлялся один. - Теперь не придётся. Он прилетел в Калифорнию. Юй Цзыюань встретила его в аэропорту постаревшая, но всё ещё величественная. Они не обнялись. Просто она взяла его сумку и сказала: «Идём. Машина ждёт». Через месяц прилетел Цзинь Лин — с Сычжуем и маленьким Жуи. Он стоял на веранде и смотрел на Цзян Чэна с тем же выражением, что и в детстве: «Ты в порядке? Я могу помочь?» - Ты беременный, - сказал он. - Ты проницательный. Весь в меня. - Дядя. - Что «дядя»? Беременный. Бывает. Ты вон тоже не задержался. Цзинь Лин фыркнул. - Вэй Усянь места себе не находит. Он звонил Сычжую. Спрашивал, не знаем ли мы, где ты. Он выглядит ужасно, дядя. Он всё ещё ищет тебя. Цзян Чэн отвёл глаза. - Я не готов. Я сбежал, как он тогда. Как Яньли. Я стал тем, кого ненавидел. - Ты боялся. Это другое. - Не другое. Но я позвоню ему. Когда-нибудь. ***** Дочь родилась в декабре. Недоношенная, но здоровая. Маленькая, красная, крикливая. Цзян Чэн назвал её Вэй Цансэ. В честь матери Вэй Усяня, но он никому об этом не говорил. Юй Цзыюань стояла в дверях палаты. По её щекам текли слёзы впервые за много лет. - Ты хорошо справляешься, - сказала она потом, когда они сидели на веранде. - Я была плохой матерью. Я знаю. Но я хочу попробовать иначе. С ней. С тобой. - Ты не исправишь прошлое. - Знаю. Но можно попробовать настоящее. Цзян Чэн кивнул. Это не было прощением. Но это было перемирие. ***** Он позвонил Вэй Усяню в январе. - А-Чэн? Это ты? - голос в трубке был хриплым, неверящим. - Ты... где ты? Ты в порядке? Я искал тебя, я... - В Америке. У матери. - Почему ты сбежал? Ты обещал. Я ждал. Я стоял у ворот, а ты... - Я испугался. Тебя. Себя. Того, что всё повторится. - Я бы не исчез. Я люблю тебя. Я всегда любил только тебя. - Я знаю. Теперь знаю. — Цзян Чэн посмотрел на колыбель. - У тебя есть дочь. Тишина. - Что? О чём ты? А-Чэн, не говори загадками! - У тебя есть дочь, Вэй Усянь. Вэй Цансэ. Родилась в декабре. Здоровая. Орёт по ночам. Вся в тебя. В трубке раздался странный звук, смех пополам с рыданиями. - Я приеду. Сегодня же. Нет, завтра. Лань Чжань! Посмотри рейсы до Калифорнии! - Он кричал кому-то в сторону, а потом снова в трубку: - Я приеду, А-Чэн. Слышишь? Я никогда больше не исчезну. - Посмотрим. - Цзян Чэн нажал отбой. И улыбнулся. Впервые за много месяцев. ***** Вэй Усянь прилетел через три дня. Лань Ванцзы остался дома — «Это ваше, я не вмешиваюсь». Он стоял на пороге дома Юй Цзыюань и не мог заставить себя войти. Потом дверь открылась, и на пороге возник Цзян Чэн — с ребёнком на руках. - Ты так и будешь стоять? - Я боюсь, что это сон. - Не сон. Иди сюда. Вэй Усянь подошёл медленно, как по тонкому льду. Заглянул в свёрток. Маленькое личико, приоткрытые губки, ресницы длинные, как у Цзян Чэна. - Она прекрасна. - Знаю. Держи. Он передал ему дочь. Вэй Усянь взял её так осторожно, будто она была из стекла. Прижал к груди. И заплакал. - Прости. Прости, что меня не было. Я здесь. Теперь я здесь. Цзян Чэн стоял рядом и смотрел на них. На человека, которого любил всю жизнь. На дочь, которая спала у него на руках. На океан, который шумел внизу. - Ты обещал не исчезать. - Не исчезну. Никогда. - Тогда живи с нами. Здесь. Или где захочешь. Но больше никаких побегов. Вэй Усянь поднял на него глаза красные, мокрые, но счастливые. - Никаких побегов. Только ты, я и она. - И Лань Ванцзы, - добавил Цзян Чэн с лёгкой усмешкой. - И Лань Чжань. Он часть семьи. Как старший брат. Как свидетель нашего безумия. - Семья из безумцев. - Самая лучшая. ***** Эпилог. Пять лет спустя Дом стоял на холме, с видом на океан. Сегодня он гудел голосами. Цзинь Лин и Сычжуй прилетели из Китая с семилетним Жуи, который немедленно начал гонять чаек по пляжу. Лань Ванцзы сидел в гостиной с чашкой чая и беседовал с Юй Цзыюань - два альфы, два ледяных характера, два человека, которые говорили мало, но понимали друг друга без слов. - Папа! Папа, смотри! Вэй Цансэ ворвалась на веранду босиком, с букетом мокрых водорослей. Пятилетняя, длинноногая, с двумя растрёпанными хвостиками и улыбкой - той самой, отцовской, от которой у Цзян Чэна до сих пор перехватывало дыхание. - Это мне? - спросил он. - Это маме! То есть папе Вэю. Но ты тоже можешь взять. Один. Самый маленький. Цзян Чэн фыркнул, но взял. Водоросль была склизкая и пахла морем. - Спасибо. Очень щедро. - Пожалуйста! — Цансэ чмокнула его в щёку и умчалась обратно, крича: — Дядя Лань! Дядя Лань! Хотите водоросль? Вэй Усянь вышел на веранду следом, встал рядом, опёрся о перила. - Она называет его «дядя Лань», а меня - «папа Вэй». А тебя просто «папа». Почему так? - Потому что я главный. - Логично. О чём думаешь? - О том, что я чуть не спрыгнул с балкона. В двадцать два. Когда Яньли оставила Лина. Я стоял и думал: один шаг и всё. Вэй Усянь взял его за руку. - Почему не шагнул? - Лин заплакал. В соседней комнате. Позвал маму. И я подумал, если я сейчас умру, он останется совсем один. И не смог. - Я рад, что ты не шагнул. - Я тоже. Иногда. - Только иногда? - Ну, когда ты опять разбрасываешь носки по спальне, я думаю может зря. Вэй Усянь рассмеялся легко, беззаботно, как тогда, в шестнадцать. Цзян Чэн покосился на него и спрятал улыбку. ***** Вечером, когда гости разошлись, а Цансэ уснула в обнимку с плюшевым кроликом, они стояли вдвоём на веранде и смотрели на океан. - У меня для тебя кое-что есть, - сказал Вэй Усянь и протянул конверт. Два билета. Юньмэн. - Зачем? - Хочу показать тебе кое-кого. Лань Сичэня. Он вернулся и хочет тебя видеть. Цзян Чэн долго смотрел на билеты. Потом кивнул. - Поехали. Они стояли у ворот старого особняка. Здесь ничего не изменилось те же стены, тот же запущенный сад, те же пруды с лотосами. На веранду вышел Лань Сичэнь. Постаревший, но всё такой же спокойный. Они посмотрели друг на друга через заросли лотосов, и между ними пролегли все несказанные слова: благодарность, вина, прощение, которого никто не просил, но которое всё равно случилось. - Ваньинь. Ты вернулся. - Как видишь. Живой. - Этого достаточно. Вечером они пошли на кладбище. Цзян Чэн положил лотосы на могилу отца. Постоял молча. Вэй Усянь стоял рядом. - Он бы гордился тобой. Ты вырастил Лина. Ты прошёл через ад. Ты вырастил нашу дочь. Ты всё ещё стоишь на ногах. - Звучит как тост. - Это и есть тост. - Вэй Усянь достал фляжку ту самую, старую, которую они прятали ещё в Юньмэне. - За тебя. - За нас. - За нас. Они выпили по глотку. Солнце садилось за озеро, лотосы закрывали лепестки, и где-то вдалеке кричала цапля. Два человека стояли у могилы и смотрели на воду: - бывший актёр и бывший модель, бывший наркоман и бывший куратор, спящая бета и гамма, которая наконец нашла свою пару. Да здравствует одиночество? Нет. Одиночество умерло давным-давно, на балконе уставшей квартиры, куда маленький мальчик вошёл и спросил: «Дядя, ты где?» Да здравствует Эдем? Нет. Эдем остался в прошлом тёмный, липкий, притягательный. Но теперь у Цзян Чэна было кое-что другое. Не рай. Не ад. Просто жизнь. Настоящая, трудная, несовершенная. Его собственная. Да здравствует жизнь. И лотосы на воде.