Параллельные прямые

Ему двенадцать, ей четырнадцать. Она не знает его. Он не знает её. Они не знакомы. Они живут в одном городе, но в разных мирах, и никогда не встретились бы, если бы не тёмный переулок и след магии на нём. Китти велит Фреду и Стенли отпустить его — всё, что нужно, они уже получили, бронзовое зеркало кажется полезной вещью, а этот неизвестно откуда взявшийся на ночной улице мальчишка не выглядит опасным. Он смотрит на неё мутным взглядом, снизу вверх — жалкий, грязный, растрёпанный, с синяком на скуле. Китти в тот момент не понимает, что он запоминает её лицо. Она его не запоминает: он просто один из многих. Ему четырнадцать, ей шестнадцать. Она его ненавидит. Точнее, не совсем его — она ненавидит Джона Мэндрейка, который охотится за ней, за Сопротивлением, за всем, что ей дорого. Она не знает, что он — тот мальчик с бронзовым зеркалом из переулка, она его не запомнила. Она не знает, что он её запомнил, что он ищет злую девчонку в мешковатых расклешённых брюках и кожаной куртке как с чужого плеча. Когда они встречаются, его лицо освещает узнавание, которое на мгновение почти преображает его. Китти этого не замечает: она видит только высокомерного юнца в дурацком костюме, который пришёл отнять у неё её привычную жизнь и её семью; она кипит и выплёвывает ему в лицо всё, что о нём думает. Когда он вспоминает их прошлую встречу, для него это — откровение. Для неё — ещё одно доказательство, что волшебники пытаются влезть им в головы, в души, растоптать и использовать всё, до чего могут дотянуться. Она спасает ему жизнь — просто потому что иначе не может, потому что она не убийца и не хочет смотреть, как кто-то умирает, даже если это волшебник, потому что смуглый мальчик-джинн разбудил что-то в ней своими словами и она собирается двигаться вперёд — без крови на руках. Ему семнадцать, ей девятнадцать. Она продолжает его ненавидеть — ненавидеть Джона Мэндрейка, но больше по привычке: она взрослеет. Ненависть живёт три года и постепенно сменяется усталым презрением, не способным отреагировать вспышкой гнева даже на статьи в его газете, на все эти листовки, на плакаты. Она не жалеет, что спасла его, хотя в запале утверждает обратное. На самом деле она жалеет, что он тогда так ничего и не понял. Позже она попытается вспомнить, когда она увидела его иначе, и вспомнит. Не в трактире, и не на улице под дождём, и не в автомобиле, и не в театре. Не среди демонов. А когда она очнулась, вернувшись из Иного Места, вся разбитая и больная, и заметила его в кресле — смертельно уставшего, израненного человека, который пришёл за ней. Остальное похоже на танец — Китти никогда ни с кем не танцевала, но ей почему-то кажется, что танец с кем-то ощущается именно так: шаги, и жесты, и касания рук, и движения души, которые совпадают с твоими, как если бы они и были твои. Она не успевает допустить даже тень мысли, какой могла бы быть их жизнь вместе. Времени у них нет. «Моё имя — Натаниэль», — говорит он. «Ты такая красивая!» — говорит он. «Да, обещаю», — говорит он. Он лжёт, когда произносит это обещание, но она всё равно верит. Китти лежит на усыпанной стеклянной крошкой земле, раскинув руки, и смотрит в небо; сквозь облака и дым видны звёзды, совсем бледные. Ей двадцать. Его нет; его нет уже почти год. Море в Александрии накатывает на плоский песчаный пляж — волна за волной, бесконечное движение. Дует ветер, орут чайки, и Китти смотрит на линию прибоя, не моргая, пока перед глазами всё не расплывается. «Как у тебя получилось?» — спрашивает она у Бартимеуса, который сидит на песке рядом с ней, скрестив ноги на манер египетского писца. «Что именно — получилось?» — уточняет он, подпирая подбородок кулаком. «Справиться», — она покачивается и утыкается лбом в горячее смуглое плечо Птолемея. «Я великий и могучий Бартимеус Урукский, мне пять тысяч лет, я умею справляться с чем угодно», — отвечает он у неё над головой и приобнимает одной рукой, и Китти улыбается сквозь слёзы. Ей двадцать один. Она больше не боится темноты и не просыпается от кошмаров. Бывает, ей снятся тревожные сны — про Вестминстерское аббатство, про Хрустальный дворец, про Иное Место. Однажды ей показалось, что из угла спальни на неё смотрит призрак Натаниэля — не страшный, а грустный и молчаливый, — но он исчез раньше, чем она успела протянуть к нему руку. К тому же она точно знает: мёртвые не возвращаются, призраков не бывает, есть только память. Она по-прежнему работает в «Лягушке», подаёт пиво, смеётся с завсегдатаями. Когда по утрам Китти протирает запотевшее зеркало в ванной, оттуда на неё смотрит молодая женщина с гладким юным лицом без единой морщинки и седыми прядями в тёмных волосах. Китти их не закрашивает — это её прошлое. Она одна. Иногда кто-то с намёком спрашивает, замужем ли она. Иногда кто-то флиртует с ней. Иногда кто-то предлагает познакомиться. Она говорит: «Нет», — и это честно. «Нет». «Нет, спасибо». «Нет, я не хочу». Она не скорбит о потерянной любви. Она не носит траур по нему. Она продолжает отвечать «нет». Просто — нет. Ей двадцать два. Она впервые за три года идёт на Трафальгарскую площадь, чтобы посмотреть на памятник. Ей приходится задрать голову и сощуриться: постамент высокий, день ясный, время близится к полудню, и солнечные лучи бьют в глаза. Рядом хмыкает Бартимеус. «Кошмарная безвкусица», — ворчит он и добавляет, что хоть сейчас обернулся бы голубем, чтобы выразить свои чувства. Китти отчасти с ним согласна: бронзовый Джон Мэндрейк стоит в распахнутом пальто, уперев Посох Глэдстоуна в край гранитного постамента и простирая руку над площадью. Китти думает: Натаниэлю не понравилась бы эта статуя — слишком пафосная, слишком официальная, слишком правильная. Он не умел стоять так прямо, не умел расправлять так плечи, пока был жив, — он немного сутулился, даже с Бартимеусом в его теле. Китти хмурится и тянет Бартимеуса на ближайшую скамейку: «Садись. Будем смотреть, пока не увидим в этом хоть что-то хорошее». Бартимеус закатывает глаза, но всё-таки садится рядом с ней, теребя бахрому длинного вязаного шарфа. Ей двадцать три. Ребекка Пайпер приглашает её на чай — в перерыве между заседаниями, в кафе недалеко от Уайтхолла. Пайпер выглядит старше своих лет: взгляд у неё стал жёстким и над переносицей появились морщинки. Им приносят чайник «Эрл Грея» и эклеры с бельгийским шоколадом. Разговор не клеится, Китти ковыряет глазурь на своём пирожном кончиком десертного ножа, когда Пайпер внезапно говорит: «Вы знаете, госпожа Джонс, давно хотела вам отдать… Нашли, когда разбирали его бумаги». Она не говорит — чьи бумаги; Китти аккуратно кладёт нож и поднимает голову. Пайпер больше ничего не добавляет, просто отдаёт ей листок из рабочего блокнота Натаниэля — даже не с рисунком, всего лишь с наброском, небрежно затушёванным: абрис девичьего лица, длинные волосы, дерзкий поворот головы. Китти убирает листок в свой рюкзак. «Спасибо», — говорит она, и Пайпер улыбается, открыто и радостно. Китти кажется, что она только что украдкой заглянула в чужую жизнь, подсмотрев то, что ей не предназначалось, и ей скорее неловко, неловко и странно — она никогда не узнает, о чём он думал, когда её рисовал. Ей двадцать пять. Она переезжает в новую квартиру. Переставляет мебель, меняет шторы в спальне, забивает книжные полки накопленной за прошедшие годы библиотекой, которая ездила с ней с квартиры на квартиру. В одну из старых книг, «Апокрифы», Китти вкладывает свой портрет и ставит «Апокрифы» подальше, не на видное место. Это тоже её прошлое. С вещами, которые ей не принадлежат: книгу Птолемея она взяла у мистера Баттона, а рисунок — у Натаниэля, и всё — без разрешения. Иногда она достаёт этот рисунок и думает: ему было семнадцать, когда он это нарисовал. Ему всегда будет семнадцать. Ей двадцать семь. Натаниэль ей снится. Во сне она сидит за столом, с кружкой чая в руках, на стене тикают часы, а он стоит в дверях её кухни — молодой, бледный, хмурый, с тёмным взглядом. Он говорит: «Кажется, ты стала старше», и Китти отвечает: «А ты — нет». Натаниэль кривит губы и вдруг улыбается той самой улыбкой, которая впервые предназначалась ей одной, а потом отворачивается и растворяется в полумраке коридора. Китти просыпается с мокрыми щеками и сердито вытирает лицо о подушку. У неё выходной; она идёт на кухню, кипятит чайник и заваривает свежий чай, добавляет лимон и три ложки сахара. Обнимает кружку ладонями, стоя босиком на холодном полу, смотрит в окно. Снег падает на крыши Лондона, прилипает к стеклу, превращаясь в воду и стекая вниз, и Китти думает: любил ли Натаниэль снег, любил ли он чай с сахаром и лимоном, любил ли он… Ей двадцать девять. Она снова едет в Александрию, почти в годовщину, и на этот раз одна, без Бартимеуса. Снова сидит на песке, снова смотрит на линию прибоя, а после поднимает взгляд к горизонту в закатных облаках, предвещающих шторм. Ветер путает её волосы. Китти говорит вслух, слизывая с губ солёные брызги: «Я не забыла. Я помню». Море ей не отвечает, но ей кажется: шум волн становится тише. Китти думает не только о Натаниэле: она думает о городе, раскинувшемся за её спиной, о базаре, на котором она купила шёлковый платок, об утреннем сладком крепком и густом кофе с кардамоном, к которому принесли финики и халву, о том, что она заказала ужин в номер к девяти вечера. Оказывается, она может думать о всяких мелочах — и о Натаниэле она может думать тоже. Понравились бы ему город и базар?.. Понравился бы ему кофе?.. Понравилось бы ему море?.. Ей двадцать девять лет. Ему навсегда семнадцать. Она знает это. Она всегда знала это. Но её воспоминания — больше не цельный монолит. Она теперь помнит его двенадцатилетним мальчишкой из переулка, с синяком на скуле. И четырнадцатилетним юнцом, заносчивым, с острыми локтями и злым взглядом. И семнадцатилетним юношей, который смотрит на неё глазами Бартимеуса и говорит: «Ты такая красивая, Китти». Она забирает все эти годы с собой — туда, где она сейчас. А он остаётся там — в Хрустальном дворце, среди огня и железа, среди осколков стекла, в тех минутах, где он ещё живой. Ей тридцать. Она больше не считает годы между ними. Она живёт — работает, читает, путешествует, ходит на обучающие курсы, спорит с соседями о политике. Ставит на подоконник фикус, который упорно зеленеет, даже если она забывает его поливать. «Лягушка» закрылась; Китти устроилась в другой трактир, «Чёрная лошадь», побольше и почище, где платили тоже побольше. Китти ни в кого не влюблена; у неё нет парня, нет любовника, нет мужа и детей тоже нет. Однажды Нелли, новенькая официантка, спрашивает, почему Китти не замужем, пока они протирают столы перед открытием, и Китти впервые признаётся: «Я любила одного человека. Он умер, давно. Он был волшебником». Нелли вскидывает на неё взгляд, но в нём — изумление и сочувствие, а не испуг или негодование. Китти криво усмехается: десять лет назад за такое признание её выставили бы из «Лягушки» под градом оскорблений, под свист и улюлюканье, но вчерашние подростки уже не помнят, что такое господство волшебников. «Мне очень жаль, сочувствую вам», — сбивчиво говорит Нелли. Китти хмурится: чему же здесь сочувствовать? Она сама сделала это со своей жизнью. Ей тридцать три. Натаниэль по-прежнему иногда ей снится — наверное, потому, что он обещал к ней вернуться и не сдержал обещания, и теперь возвращается к ней снова и снова, пусть даже только в сновидениях. Китти просыпается во сне, и он сидит у её постели и держит её за руку — как тогда, в Уайтхолле, только теперь не скрывает. — Ты держал меня за руку, — шепчет она. — Да. Держал, — отвечает он. — И отпустил. — Потому что ты можешь без меня, Китти, — говорит он. Она может, он прав — она может; но никто не говорит, что это легко, и Китти засыпает, не просыпаясь, пока их пальцы переплетены. Ей тридцать пять. Она вдвое старше Натаниэля; и с каждым годом Китти становится всё старше, всё дальше от него. Ей никто не объяснял, как жить дальше, когда любовь закончилась, а жизнь — нет. Бартимеус мог бы объяснить, наверное, если бы она взялась за него как следует, но Китти не настолько жестока. Последний раз она вызывала Бартимеуса пять лет назад, просто поболтать, и никак не решается вызвать его снова: она подозревает, что слишком явно демонстрирует ему, насколько скоротечна человеческая жизнь. Да и к тому же она не уверена, что сумела бы добиться от него ответа, который её устроил бы. В конце концов, каждый из них не справляется по-своему, духи и люди в этом не особенно отличаются. Её будильник звонит в шесть утра. На подушку сквозь щель в шторах падает солнечный луч, Китти потягивается, трёт глаза, поворачивается на бок и слушает, как на карнизе толкутся и воркуют голуби, на автостраде сигналят автомобили, у соседей за стеной включается радио с выпуском первых утренних новостей, и ветер доносит издалека звон колоколов Сент-Мэри-ле-Боу. Жизнь не закончилась. Жизнь идёт дальше.