Это не серьезно: выходи за меня

      Кейн смотрел в потолок.       Где-то в углу над шкафом жила маленькая трещина — он знал о ней, не глядя: разветвляется у самого края и уходит чуть влево. Он разглядывал ее всякий раз, когда лежал вот так: опустошенный, тяжелый, с ощущением, что из него аккуратно вынули позвоночник.       Реми устроился у него под боком. Голова на плече, пальцы лениво гуляют по груди — не с умыслом, просто так, как будто ему нужно все время что-то трогать, чтобы убедиться, что оно существует.       — Слушай, — сказал Реми задумчиво, — а если мы еще разок, то уборку можно смело на завтра перенести. Логика железная.       Кейн не ответил. Только медленно выдохнул через нос.       Реми поднял голову, подполз к его шее и с видом полной невинности прижался губами к засосу — своему же, поставленному минут десять назад.       — Рем.       — Мм?       — Нет.       Тот тихо засмеялся и потерся носом о его кожу.       — Ну Кейни. Мне тебя всегда мало, это вообще не лечится.       Кейн все-таки сел. Медленно, с тем ощущением, что тело слегка запаздывает за решением. Реми сзади немедленно издал звук, который сложно было назвать словом: где-то между протестом и нытьем.       — Ты можешь просто лечь обратно, — сообщил он, обхватывая Кейна сзади и кладя подбородок ему на плечо. Руки скользнули вниз по груди. — А я все сам, честно, тебе ничего не нужно де...       — Фальк.       Голос вышел тихий. Именно поэтому Реми замер.       — Еще одно движение — и ты проведешь следующий час в шкафу. Один. — Кейн снял его руки со своего живота, аккуратно, как убирают чужую вещь, и положил обратно. — Дай мне прийти в себя.       Он встал и нашел взглядом халат Реми. Короткий, с болтающимися завязками, ярко-розовый, с сердечком на спине, едва доходящий до середины бедра. Накинул на плечи, пояс затянул кое-как, не глядя, и вышел в гостиную. Солнце хлестало в окна со всей дневной беспардонностью.       На кухне он первым делом бросил взгляд на настенные часы. Половина первого, день только начался, а он уже без сил. Потом взял стакан и выпил воды. И еще. Горло было сухим, голова — чуть ватной, приятно.       Потом посмотрел на стол.       Потом на раковину.       Потом на плиту.       Реми готовил завтрак. Это было очевидно по тому, что на плите стояло четыре единицы посуды при двух едоках, на столе у окна образовалось что-то вроде раскопок — тарелки, три кружки, хотя их двое и это никогда не перестанет Кейна занимать, пустая пачка молока, недоеденный круассан, тост с одним откушенным углом. В раковине посуда стояла горой, с претензией на архитектуру.       Кейн постоял, глядя на все это.       — Рем, — сказал он, не повышая голоса.       Из спальни донеслось страдальческое мычание.       — Сегодня убираемся. Оправдания можешь оставить при себе.       — А если я отработаю тел...       — С тряпкой в руках отработаешь.       Он заглянул в спальню. Реми лежал поперек кровати лицом вниз, в позе человека, которого настигло горе. Кейн посмотрел на него без особого сочувствия.       — Я в ванну. Если зайдешь — пеняй на себя.

***

      Кейн закрыл дверь ванной и привалился к ней спиной. Постоял так секунду, глядя в никуда.       Скучный вторник — сказал бы Реми.       Я готов подписать завещание — ответил бы Кейн.       Он отлип от двери, подошел к ванне и открыл кран. Горячую — чуть убавить, холодную почти не трогать. Руки знали порядок лучше, чем он сам. Заткнул слив пробкой, потянулся к полке за пеной.       Полка изменилась с тех пор, как Реми обосновался у него всерьез. Раньше на ней стояло три вещи: пена для бритья, станок и шампунь. Сейчас станок с пеной жались к самому краю, вытесненные расслабляющей солью, кремом для век, баттером для тела и еще десятком банок, которые Кейн за несколько месяцев так и не потрудился опознать. Он просто принял их как данность — как принимают соседей, с которыми не разговариваешь, но киваешь при встрече.       Лавандовую пену он взял без колебаний. Вылил щедро — светло-фиолетовая струйка потянулась в воду, и почти сразу по ванной поплыл запах, негромкий и плотный. Кейн пользовался ею не часто. Только в дни, когда у Реми зашкаливало либидо. Таких дней с каждым месяцем становилось больше.              Вода набралась до середины. Он закрутил кран, сбросил с плеч халат прямо на пол и опустился в воду.       Тепло прошлось по телу сразу и везде. Кейн закрыл глаза и вытянулся, чувствуя, как что-то внутри, что держалось весь день сжатым, наконец отпускает. По коже прокатилась волна мурашек — не от холода, от обратного.       Тишина.       Настоящая, без Реми в ней.       Он запрокинул голову. Полчаса. Может, сорок минут. Если Реми вдруг не вспомнит о его существовании.       Прошло минут двадцать. Кейну показалось — мгновение.       Дверь открылась резко, без стука.       — Реми, — тихо сказал он, не открывая глаз. — Я предупреждал.       Ответа не последовало. Вместо этого Реми просто залез в ванну — почти прыжком, почти на него. Вода качнулась, перехлестнула через край и потекла на плитку. Пена осела и перераспределилась, добрая половина досталась Реми. Кейн зажмурился и мысленно попрощался с тишиной.       — Кейн.       Голос был другим. Не тем, которым Реми ныл про уборку и просил еще разок. Тихим. Немного чужим.       Кейн открыл глаза.       Реми сидел напротив него в пене по пояс. Белые хлопья прилипли к волосам и к плечам, одна пышная нашлепка красовалась над ухом. При других обстоятельствах Кейн бы это прокомментировал. Но лицо у Реми было чуть настороженным, чуть зажатым — и комментарий умер, не родившись.       — Что ты натворил?       — Ничего. — Реми облизнул губы. — Я просто хотел кое-что сказать. Или показать. Или… блядь.       — Реми.       Тот запустил руку под воду и достал небольшую черную коробочку. Бархатную. Мокрую.       Кейн не шевелился.       Реми открыл ее одним щелчком. Внутри, в намокшем бархате, лежали два серебряных кольца. Простые, без украшений. Одно чуть меньше, другое чуть больше.       — Выходи за меня. — Голос дрогнул. Рука тоже. Реми улыбнулся — и на глазах сразу же выступили слезы, чего он явно не планировал.       Кейн смотрел на него.       Потом на кольца.       Потом снова на него.       Где-то в грудной клетке что-то сдвинулось — не удар, скорее долгий медленный толчок, после которого все остальное перестало иметь значение.       Полгода. Кейн помнил их все, до дня.       Август — и Реми на той вечеринке, танцующий так, что на него оглядывались незнакомые люди. Сентябрь — коробки в прихожей и чужой беспорядок, к которому он привык раньше, чем думал. Рождество, первое общее, когда Реми приготовил что-то несъедобное и был собой так доволен, что Кейн съел все. Обычный день в январе, когда он проснулся от того, что Реми пел на кухне что-то фальшивое и счастливое.       Все поцелуи, из которых он помнил каждый.       Все объятия, ночи вместе, завтраки, прогулки, свидания. Каждое «я люблю тебя» — криком, стоном, шепотом, под одеялом. Каждое «доброе утро» и «спокойной ночи».       Он выдохнул. Не сразу — сначала просто сидел и смотрел на мокрую бархатную коробочку в дрожащей руке Реми, думая о том, что хочет всего этого. Долго. И как можно больше раз.       — Да, — сказал он. Голос сел где-то на середине. — Черт, Реми Фальк. Да.       У самого защипало глаза, и он не стал с этим ничего делать.       Едва не упустив кольцо в пену, Реми вытащил его из коробочки и надел на безымянный палец левой руки Кейна. Кейн взял второе. Надел Реми. Кольцо легло точно, как будто было сделано под этот палец, под эту руку.       Реми посмотрел на него. По щеке уже ползла одна слеза, за ней собиралась вторая.       — Ну что, муж и муж?       — Муж и муж, — подтвердил Кейн и потянул его к себе.       Обнял крепко, и Реми сразу уткнулся носом ему в шею, и вода вокруг них снова качнулась, и мыльные хлопья осели окончательно, и ничего из этого не имело никакого значения.       

***

      Вода остыла давно, пена осела еще раньше, и сидеть в ванне дальше было уже просто упрямством. Кейн выбрался первым.       Халат нашелся там же, где и был — на полу. Натянул его без малейших колебаний, завязал пояс. Реми тем временем прошествовал в комнату и вернулся в его футболке — безразмерной, выцветшей на плечах, свисающей почти до колен. Один рукав немедленно съехал. Реми поправил его так, будто оделся безупречно.       По дороге на кухню Кейн дважды покосился на левую руку. Кольцо было на месте. Серебряное, простое, слегка влажное. Он смотрел на него каждый раз как будто чуть удивляясь — не тому, что оно есть, а тому, что он уже успел к нему привыкнуть.       На кухне Реми окинул стол быстрым взглядом, сдвинул тарелки куда попало и уселся на столешницу всем весом. Стол предупреждающе качнулся, скрипнул и смирился. Реми запрокинул голову — в голове у него, судя по лицу, разворачивалось нечто грандиозное.       — Хочу свадьбу на море, — объявил он. Ноги болтались в воздухе. — Нет. В церкви. Со священником, напротив алтаря, и чтобы хор маленьких ангелочков пел нам Ave Maria.       Кейн обернулся от раковины и некоторое время смотрел на него.       — Ты что несешь?       — Хотя нет, передумал, — Реми не обратил внимания. — Свадьбу снимают с дрона. Представляешь, сверху, над морем, закат, мы — маленькие такие красивые точки.       — С какого дрона, Реми, — устало повторил Кейн и взялся за сковородку.       — А может, тайная свадьба? — Реми наморщил нос. — Нет, тайную не хочу. Позовем журналистов. И я хочу капуцинов. — Он выпрямился, и глаза у него загорелись. — Кейн, нам нужны капуцины!       — Ты предлагаешь позвать на свадьбу обезьян.       — В африканском стиле! — Реми уже спрыгнул со стола и ходил по кухне, размахивая телефоном. — Мы будем в набедренных повязках, все будет аутентично, я уже нашел ателье, которое шьет традиционную африканскую—       — Реми.       — Смотри, у них даже сайт нормальный—       — Реми.       Кейн домыл кастрюлю — в ней было что-то, что когда-то являлось соусом или макаронами, уже не разобрать. Молча собрал со стола оставшуюся посуду. Вода была теплой, пена мягкой, а кольцо на мокром пальце поблескивало так спокойно и уверенно, как будто всегда там было.       — Реми, — позвал он тихо.       — Да, дорогой? — рассеянно отозвался тот, не отрываясь от экрана.       Кейн помолчал секунду.       — С тобой хоть в набедренной повязке, хоть с попугаем на плече. Но я предпочитаю классику.       Реми наконец оторвался от телефона. Посмотрел на него. Улыбнулся — не широко, не для публики. Просто так.       — Значит, классика, — согласился он почти серьезно. — Костюмы, арка, клятвы, фуршет, гости. Повязки оставим на первую брачную ночь.       — Ты невыносимый идиот. — Кейн развернулся, поймал его за край футболки пенными руками и притянул к себе. На розовом рукаве халата осталось белое пятно, и на футболке тоже, но это уже было не его проблемой. — Мой идиот.       И поцеловал его в висок.

***

      Гостиная тоже не избежала участи кухни.       Кейн стоял посреди комнаты и методично осматривал поле боя: журнальный столик был погребен под слоем фантиков, пятью кружками с давно остывшим чаем и какими-то чеками, которые Реми явно таскал из карманов и складывал сюда с намерением разобраться потом. Потом, судя по всему, так и не наступило.       Реми между тем с комфортом развалился на диване, закинул руку за голову и натянул плед до подбородка. Устраивался он основательно, с видом человека, который принял решение не двигаться ближайшие несколько часов.       Кейн сходил за мусорным пакетом и начал сгребать со столика все подряд.       — Кстати, — произнес Реми, не двигаясь. — А что насчет фамилии?       — Что насчет нее?       — Ну, фамилия. — Реми почесал бок под пледом. — Чья будет?       — А ты как хотел бы?       Реми помолчал, явно пробуя варианты на вкус.              — Реми Тейлор, — произнес он медленно и с выражением. — Звучит так, будто я возглавляю клан на вест-сайде и торгую краденым.       Кейн достал пылесос из кладовки. Улыбка тронула угол рта, и он ее не стал скрывать — просто Реми глядел куда-то в пространство и все равно не видел.       — Не хочешь менять фамилию?       — И да, и нет. — В голосе что-то изменилось, совсем чуть-чуть, но Кейн умел это слышать. — Фальк — это единственное, что у меня осталось от матери.       Кейн не ответил сразу. Прошелся пылесосом вдоль дивана — намеренно близко — и покосился на Реми.       — А двойная?       Реми снова пожевал слова во рту.       — Реми Фальк-Тейлор... — протянул он и нарисовал фамилию пальцем в воздухе, как будто проверял, как она выглядит. — Как будто я ребенок развода, над которым родители не смогли поделить опеку. Собственно, почти история моей жизни.       — Я не против взять двойную, — сказал Кейн, не отрываясь от уборки.       В комнате стало очень тихо. Пылесос Кейн выключил секундой раньше, и теперь тишина была настоящей.       — Что ты сказал?       Реми привстал на локте и уставился на него.       — Я могу взять твою фамилию. — Кейн посмотрел на него спокойно, как смотрят на что-то само собой разумеющееся. — Кейн Тейлор-Фальк. По-моему, звучит нормально.       Реми несколько секунд просто смотрел на него. Потом плед полетел в сторону, и он уже стоял рядом, руки на плечах Кейна.       — Ты серьезно?       — Ты сохранишь Фальк в память о матери. Я сохраню свою и добавлю твою. — Кейн пожал плечами. — Все в выигрыше.       Реми уткнулся лбом ему в плечо и замер, дыша чуть неровно.       — Тейлор-Фальк, — повторил он негромко, уже без интонации, просто слушая, как звучит.       Кейн поцеловал его в макушку. Потом мягко убрал руки Реми с плеч, поднял пылесос и продолжил уборку.       Реми постоял секунду, проводил его взглядом и вернулся на диван. Лег, натянул плед и снова уставился в потолок. Только теперь молчал иначе.

***

      Ванная была небольшой, и вдвоем в ней было тесновато, но Реми устроился на стиральной машинке с таким видом, будто занял лучшее место в театре.       Кейн драил кафель. Желтые резиновые перчатки, старая щетка, методичные движения — он работал молча, квадрат за квадратом, стараясь не думать о том, сколько еще осталось.       — Слушай, я тут подумал, — начал Реми.       — О боже, — отозвался Кейн немедленно и вытер лоб о край халата. — Нет.       — Ты дослушай. Мальчик или девочка?       Кейн обернулся. Реми сидел с совершенно безмятежным лицом и болтал ногами.       — Чего? — тихо переспросил он, глядя на Реми снизу вверх с корточек.       — Ну, мальчик или девочка. Собака, которую мы заведем.       Кейн закрыл глаза на секунду.       — Господи, Реми.       — А ты о чем подумал? — Реми прищурился и расплылся в улыбке. — Кейн. Ты о чем подумал?       — Ни о чем. Заткнись и дай мне закончить уборку.       — О детях, да? — Реми качнул ногой. — Кстати, что думаешь?       Кейн повернулся так резко, что в шее что-то неприятно дернулось.       — Реми.       — Не сейчас конкретно, — тут же уточнил тот, поднимая руки в примирительном жесте. — Вообще. Ты хотел бы? Когда-нибудь?       Кейн смотрел на него. Простой вопрос — такие иногда бьют точнее всего.       — Рем, — сказал он наконец. — Давай отложим этот разговор на когда-нибудь.       — Я бы хотел двоих, — сообщил Реми, как будто Кейн ничего не говорил. — Как-нибудь. Когда-нибудь. Просто к сведению.       — Принял к сведению. Когда-нибудь поговорим. Сейчас — нет.       Реми кивнул, совершенно не обидевшись, и уставился в пространство перед собой.       — Еще хочу большой дом. С белым забором, как на картинке. Или — слушай, а что если уехать в Йоркшир? Поселиться в старом замке. Как думаешь, там есть привидения?       Кейн давно уже не слушал про замки. Он смотрел на его голые колени, на то, как футболка задралась на бедре, на рот, который не закрывался ни на секунду. Снял перчатки. Отложил щетку.       — Реми.       — Просто интересно, потому что если есть, то это же круто, это же история, это—       Кейн встал, подошел к машинке и остановился вплотную, между его ног. Положил руки по обе стороны от Реми и наклонился к его уху.       — Или ты замолкаешь прямо сейчас, — сказал он тихо, — или я трахну тебя на этой машинке. Выбор за тобой.       Несколько секунд в ванной стояла абсолютная тишина.       — Кольцо, — произнес Реми таким же тихим голосом, уставившись в стену перед собой. — Хочу кольцо с бриллиантом. И живой оркестр на банкете. И голубей на выходе из—       Кейн развязал пояс халата и задрал ему футболку.       — Напросился, — сказал он. — Потом не жалуйся.

***

      Реми спал, раскидавшись по всей кровати с той беззастенчивостью, с которой умеют спать только очень молодые люди. Одна рука заброшена за голову, другая где-то под подушкой, нога почти свесилась с края. Тихое ровное дыхание. Светлые волосы по подушке.       Кейн лежал рядом и смотрел в потолок.       Периодически он переводил взгляд — на Реми, на кольцо на его пальце, снова на Реми. Потом смотрел на собственную руку. То же самое кольцо, серебряное, простое, — уже успело стать чем-то привычным за несколько часов. Приятная тяжесть. Почти родная.       Он осторожно убрал локон, упавший Реми на лоб. Тот поморщился, что-то пробормотал во сне и подполз ближе, закинув ногу ему на бедро. Кейн лежал неподвижно, слушал размеренное дыхание и гладил его по голове — едва касаясь, чтобы не разбудить. Думал ни о чем.       Потом сдался.       Выбрался из кровати тихо, запнулся о джинсы у самой двери — Реми бросал вещи именно там, где снимал, это было законом природы. Из кармана на ковер что-то выпало.       Водительские права.       Кейн поднял их машинально, собираясь сунуть обратно. Взгляд скользнул по карточке — фотография, имя, дата рождения.       Он остановился.       В год, когда Кейн впервые снимал квартиру, Реми жил жизнью, в которой взрослые решения принимал кто-то другой.       Сейчас этот человек спал в его постели с кольцом на пальце.       Кейн сунул права обратно в карман и остался стоять посреди темной комнаты. За окном было тихо. На пальце — кольцо, которое он надел сегодня не думая, потому что ответ был очевидным.       Только сейчас он думал о другом. О том, каким Реми станет в двадцать пять. О вещах, которые жизнь показывает только потом — и только тем, кто дожил. О том, что человек может проснуться однажды, оглянуться назад и обнаружить там чужой выбор вместо своего.       Его имя в чужом уравнении.       Реми что-то пробормотал и потянул одеяло на себя. Кейн лег обратно. Реми придвинулся — не просыпаясь, просто почувствовал. Устроился у него под боком с тем же блаженным видом, что и утром, словно ничего между тогда и сейчас не произошло.       Кейн смотрел в потолок и слушал его дыхание.       Восемнадцать лет любят так, что не остается места для сомнений.       В двадцать пять его предостаточно.