Jealous boy

– Думаю, что через 5, 6, может 7 лет нас ожидает возвращение Карландо. – Неожиданный поворот, спасибо большое, Ландо, за ответ.

~~~~~~

– Карландо? Сколько секунд тебе понадобилось, чтобы это сказать, а, малыш? – Ах! Медленнее... пожалуйста! — на особо сильном толчке Норрис упёрся ладонями в полку; каждый раз, когда чужие бёдра врезались в него, его тело прижималось к стеллажу в какой-то сырой подсобке. — Оскаа! Мхм! — Ландо пришлось закусить ладонь. – Нет, Ландо, ты должен понимать, что твои слова могут иметь за собой последствия, — его ладонь зарылась в мягкие пружинки кудрей, натягивая их у корней и заставляя голову напарника откинуться назад. — Убери руку. Живо! Оскар впечатал свои бёдра в чужие, прижимая Ландо к стеллажу вплотную и замирая. Он чувствовал, как чужое тело дрожит под ним. Он точно знал, что член Ландо упирался в холодный, жёсткий металл стойки, что только усиливало ощущения. – Давай, малыш, чем быстрее ты сделаешь то, что я прошу, тем быстрее получишь то, что хочешь, — он провёл носом по нежной коже за ухом, вдыхая аромат терпкого парфюма. – Двигайся... — британец завёл руку назад, сжимая командную футболку до хруста на швах. – Зачем ты это сказал? – Оскар... быстрее! Ааааах! — Ландо практически лёг затылком на чужое плечо. Под таким углом член напарника входил особенно глубоко, отчего сносило крышу. – Ответь на вопрос. Оскар знал: этот заносчивый, без абсолютных тормозов человек хотел вывести его на эмоции, и у него это получилось. Вот только кто из них находился в большем выигрыше, сказать было сложно. Австралиец чувствовал, как с каждой секундой, с каждым новым шорохом за дверью их маленького убежища натруженные края дырочки сжимают его член, лишь сильнее вжимая в себя. И с каждым микропродвижением, которое Ландо не мог контролировать, Оскару приходилось дышать сквозь зубы, чтобы не стонать вголос и не выдать их. – Пока ты не ответишь, я не сдвинусь ни на сантиметр. Ландо крыло от этого тона. Он хотел вывести Оскара, банально заставить ревновать, и закономерно ожидал, что либо напарник снова только снисходительно покачает головой, либо это случится ближе к поездке в отель. Но результат превзошёл все ожидания. Его втащили в пыльную подсобку и целовали как в последний раз. Пиастри, обычно любящий понежиться и растянуть удовольствие, просто уничтожал его, заставляя глотать любые протесты, которых и так не было. А сейчас он задыхался. Оскар был глубоко внутри — большой, горячий, такой живой, — и опусти он голову вниз, то смог бы наверняка увидеть небольшой бугорок, который так правильно накрыла горячая ладонь, слегка сжимая. – Чувствуешь, как я глубоко? Чувствуешь, как я заполняю тебя? – Даа... – Скажи, малыш, зачем ты это сделал? – Я хотел... – Что ты хотел? – Чтобы ты заревновал... Пожалуйста, двигайся, прошу! – Как думаешь, у тебя получилось? Ландо выводило это из себя, и британец решил пойти ва-банк. Его губы растянулись в оскале, а глаза смотрели прямо на милое, покрывшееся лихорадочным румянцем лицо. – Думаю, что нет, — он видел, как прямая бровь взлетает вверх в вопросе. — Ты стоишь и страдаешь хернёй вместо того, чтобы хорошенько меня трахнуть. Может, ты просто сдулся, м? Чего мне стоит просто слезть с твоего члена и попросить Карлоса трахнуть меня так, как мне нравится? Или мистер Пиастри просто испугался, что не сможет насытить чужие аппетиты? — и это сработало: с размахом, с фейерверком из ядерной бомбы. Ландо видел, как лицо австралийца становится каменным, ровным, как лист, — это было страшнее любого открытого выброса раздражения. Оскар был в бешенстве. Это уже была не ревность, Ландо, кажется, дёрнул что-то совершенно новое в отношении Пиастри к нему. Оскар не делал ничего, он оставался неподвижным. Эмоции тот проглотил, как мелкую рыбёшку, и Ландо мог только догадываться, в какой кондиции находится младший. Но спустя несколько минут член — этот прекрасный и горячо им любимый — исчезает. Он дёрнулся, как от ожога, чувствуя, как прохладный сквозняк облизывает влажную кожу. Напарник продолжал держать его одной рукой, теперь уже за шею, не давая встать в нормальное положение. И сжав горло достаточно для эффекта, Ландо мог слышать только влажные, чавкающие звуки. Он не знал, сколько это продолжалось, но с каждой секундой единственное, что он видел — как между бровей залегла лёгкая складка. Одинокая лампа, висящая над ними, подсвечивала растрепавшиеся волосы австралийца, обрамляя голову нимбом. Ему хотелось большего, ему нужен был контакт, но Оскара это теперь не волновало. Он продолжал смотреть с той остротой, с которой режет повороты, и от этого британцу становилось только невыносимее. Внезапно звуки стали стихать, и через секунду Ландо задохнулся: Оскар вошёл резко, не предупреждая, врезаясь во влажное нутро. Норрис ждал движения, того желанного трения, но единственное, что он почувствовал — как в животе становится невыносимо жарко. Он распахнул покрытые поволокой глаза, сцепляясь с чёрным от возбуждения взглядом. – Что ты... – Ты слишком много говоришь, Ландо, даже не осознавая последствий. Я из кожи вон лез, чтобы заслужить твоё одобрение и внимание, не для того, чтобы каждый раз слышать, как ты говоришь о нём. Моё терпение также имеет границы. Даже если тебе позволяется больше остальных, не советую проверять их хрупкость. – Двигайся, пожалуйста... – Нет, — он сжал горло сильнее. Он вышел резко, Ландо не успел даже пикнуть. Но когда он думал, что австралиец просто оставит его и уйдёт, жёсткие пальцы оттянули ягодицу в сторону, и уже через секунду он замер, широко открыв рот в немом вскрике. Холод металла обжигал как маленькие иголочки; миллиметр за миллиметром пробка растягивала бархатные стенки. Когда последний серебряный участок скрылся в нём, Ландо резко выдохнул, боясь пошевелиться. – Откуда ты... знаешь? Ммх! — он неосознанно дёрнулся и сразу пожалел. – Ты сам сказал, что ты взял мой провод от телефона, и я решил, что он у тебя в рюкзаке, — Оскар смотрел, как с каждым микропродвижением алый, практически кровавый кристаллик подмигивает ему, впиваясь в кожу металлической окантовкой. — Ты будешь ходить с ней внутри и думать, как глубоко я был внутри тебя. И пока я не разрешу, ты не посмеешь притронуться ни к себе, ни к пробке. Ландо слушал, как хриплый баритон вылизывает его душу, он мог только дышать с открытым ртом. Он чувствовал, как чужие, слегка грубоватые от тренировок пальцы очерчивают каждый участок кожи, рисуют только их хозяину известные узоры. Мысль, что Оскар — обычно такой чистоплотный, такой скрупулёзный, любящий, чтобы после наступал только их момент тишины и любви, — пренебрёг чистотой и конфиденциальностью, что внутри него сейчас находится часть тех эмоций, жгучих, раскалённых до предела, приносила необъятное удовольствие. – Но знаешь, всё же оставлять тебя в таком состоянии будет слишком жестоко. Пиастри развернул старшего к себе лицом, и теперь он мог видеть каждую эмоцию. Смятение, смущение, возбуждение, страх и... триумф. Этот лихорадочный блеск удачно осуществлённого плана. – Даже сейчас ты обходишь меня, — он огладил щёку, видя, как Ландо прижимается прямо в центр, целуя. — Но это не значит, что всё закончилось твоей победой. – А мы и не на трассе. Я не планировал трахаться в занюханной подсобке. Ах! Ты не в том положении, чтобы показывать характер, Луни. Интересно, если бы он узнал, что произошло и из-за чего, он бы сильно удивился? – Ты сам просил не упоминать его. – Хм, это другое. – Неужели? — ему пришлось резко прикусить губу. — Ты невыносим! Ммм! Член Ландо идеально ложился в руку, словно так и было задумано, — идеально для того, чтобы каждый раз доводить британца за пару движений до звёзд. С каждым движением по головке Норрис начинал дышать всё чаще, на долю секунды вспыхивали белые вспышки. Он начал толкаться в поставленную руку, которая также начала увеличивать темп. – Бляять! Оска! — он схватился за плечи австралийца, ему нужно было совсем немного. — Ммгаах! Он излился в ладонь, пачкая светлую кожу, пара капель попала ему самому на живот. Голова была пуста. Он целовал шею, прикусывал кожу на плече через ткань; ему всегда нужно было это время, когда ноги переплетались в замысловатые корни, когда поцелуи были ленивы и приторно сладкие. Но сейчас у них не было времени, их уже, скорее всего, начали искать. – Нужно уходить. – Ещё пять минут. – Если выдержишь всё оставшееся время, обещаю сделать что захочешь, — австралиец лениво клюнул старшего в щёку. Только сейчас, наверное, до Ландо дошло: они не просто трахались в подсобке — Оскар кончил в него, и сейчас внутри его тела находилась пробка с блядским алым камнем в виде сердечка, которая должна была выйти на свет только в их доме с прекрасным видом на Средиземное море на юге Каталонии под конец уикенда. – Ты издеваешься? – Нет... Ну, может, немного, но это будет тебе уроком, что мои нервы тоже имеют лимит, — он осмотрелся и, найдя салфетки, вытер обоих, приводя себя и Ландо в божеский вид. — Ждём минуту и выходим. – Я тебя убью, если нас поймают, — на каждое движение инородный предмет становился всё ближе к заветному месту, а это не то, чего Ландо хотелось, учитывая, что до конца ещё минимум три часа. – Нет, потому что тебе это нравится, — австралиец шлёпнул старшего по заднице, на что получил короткий задавленный стон. – Выходим. ~~~~~~ Нет. Это было невозможно. Его уже три раза спросили, не перегрелся ли он. Нет, не перегрелся, просто возбудился по новой и теперь молится, чтобы его не спалили. Благо Оскар был рядом и, как только Норрис был на грани, уводил в сторону, чтобы привести в себя. Оставался час, ещё шестьдесят минут ему нужно терпеть это. Он нашёл Оскара около кулера с водой. – Я не могу. – Осталось немного, потерпи, и поедем. – Я не могу, она... она каждый раз упирается туда. – Остался час, и мы поедем в отель. – Нет, мы никуда не поедем. Оскар только приблизился к красному уху, и его шёпот показался Ландо практически змеиным. – Если ты не перестанешь, я заведу тебя в кабинку и кончу снова, глубоко, и оставлю одного в номере. Остался один час, потерпи немного, ты же не хочешь меня ещё больше расстраивать? Меня позвали на интервью, если что — я сам тебя найду. Оскар оставил его посреди коридора, возбуждённого и на грани разумного. – Сука! Стоять и говорить с кем-то сейчас было не тем, чего он хотел, но Оскар, как и сказал, пропал из поля зрения, а на него теперь косился бедный Колапинто, которого он напугал, резко открыв дверь. Но вот чьё внимание ему было вообще не нужным, так это Карлос. Испанец с прищуром конкретно пялился, и делать вид, что лента Инстаграма волновала Ландо больше, было просто нереально. – И что произошло? – О чём ты? — сказал британец, даже не отрываясь от гаджета. – Ты ходишь как оголённый провод. Франко с Габриэлем уже дёргаются при виде тебя. Вы поругались? – Не придумывай то, чего нет. – Ландито, врать ты можешь только себе. Норрис выключил телефон и кинул его рядом с собой. – Ему стало неприятно от того, что я сказал сегодня про Карландо, — он закрыл глаза рукой, и если для испанца это было от стыда за шутку, то для него самого просто уже не было положения, при котором ширинка не впивалась бы в уже болезненно твёрдый член. – Не думаю, что это звучало настолько ужасно. Вряд ли меня вернут, на его место тем более — он слишком хорош. – Но это не отменяет того факта, что я идиот, мх! — Ландо резко дёрнулся, кидая подушку в стену, и из-за этого пробка сдвинулась слишком близко к комку нервов. – У тебя точно всё хорошо? Может, ты перегрелся? – Я в полном порядке! Просто... Блять, я облажался, и он, похоже, обиделся. – Хэй, я не думаю, что его настолько это задело. – Я вижу обратное. Ладно, я пойду. Хорошего дня. – Он смышлёный малый, думаю, что вам просто нужно поговорить. – Угу, так и сделаем. – Мы идём потом на ужин. – Я пас, чао! На подходе к выходу его настигло уведомление. (KoalaBoyʕ⁠·⁠ᴥ⁠·⁠ʔ): Буду ждать в номере. – Какого... хуя! Бедная девушка-менеджер от неожиданности выронила папку, но его это мало волновало. Он сжал телефон так, что тот начал трещать. Этот... Этот мелкий уродец обул его как идиота. Его план, простой до ужаса, был перевёрнут против него на 356 градусов по Фаренгейту. Но злиться он не мог: Оскару было неприятно не только из-за их положения как напарников, но и как партнёров. Единственное, что отодвигало стыд за шутку, было свербящее желание приехать в этот сраный отель, содрать с австралийца шорты и заставить того задыхаться от слёз желания. Хотелось залезть под ледяную воду и смыть с себя этот морок. Пиастри прекрасно знал, что вывести напарника из равновесия было делом минутным, если надавить на определённые места, и австралиец очень хорошо этим пользовался в моменты, когда нужно было вернуть Ландо с небес собственного величия. В собственном номере он только переоделся в более удобную одежду и двинулся к номеру напарника. Это было небезопасно: с ними в отеле жило ещё несколько гонщиков, и из всех Ландо напрягал только Рассел. Кто бы что ни говорил, а Джордж обожал свежие сплетни, и новость о том, что два самых обсуждаемых пилота трахаются друг с другом, довольно быстро долетит до ушей Кармен Мунд, а потом сарафанным радио разлетится по паддоку. И как же им повезло: именно номер австралийца был напротив номера старшего британца. (MiamiHotGirl🔥💚): Я у двери. Через секунду дверь с тихим щелчком открылась, и его за локоть мягко втянули в полумрак прихожей. – Как добрался? – Нормально, — ему было приятно оказаться в любимых объятиях, весь пыл слетел, словно его и не было. – Кто-то заметил? – Нет. – Хорошо. От Оскара пахло нейтральным гелем для душа, волосы были всё ещё влажными, и на коже ещё остались капли воды. Он уткнулся носом в плечо, вдыхая запах чистой, разгорячённой кожи. – Лучше было бы пойти ко мне. – Так интереснее. Норрис отрывает голову и смотрит в потемневший взгляд. Там нет ни капли жалости или нежности. Хват рук на талии усилился, прижимая ближе, заставляя задыхаться, дыша через раз. – Тебе придётся быть чуть тише сегодня, иначе пиаротдел нас порвёт. – Ты можешь хотя бы сейчас не вспоминать этих демонов! — он уткнулся лбом в плечо напротив, зажмуриваясь, когда руки напарника стали сжимать ягодицы. – Но против моих ты не будешь? – Мне насрать, что творится у тебя в голове, просто вытащи это и трахни меня! – И почему я должен тебя слушать? Этот спокойный тон. Он раздражал и доводил до исступления, каждый раз аргументы пропадали без следа, и он сдавался под этим спокойствием. Оскар не был безэмоциональным или холодным, этот человек был твёрдым как гора и непробиваемым как бакаутовое дерево, так незаметно, но так удачно пустившим в его сердце корни три далёких года назад. Оскар не должен и не обязан был его слушать, может, даже говорить, но Ландо терпел весь день — разве он не заслужил хоть небольшой награды? – Я... Я сделал всё, что ты хотел. – И что? – Но... – Ландо, ты привык, что все твои шутки воспринимаются как шутки, но ты должен понять, что не всегда всё будет восприниматься именно так. Я не против твоих шуток, но такое задевает. Сильно. Мне было тяжело не думать, что я никогда не смогу заменить Карлоса, и каждый раз слышать о том, что все ждут возвращения Карландо, тяжело. Я не обвиняю тебя, просто говорю, что некоторые слова колют слишком глубоко. В этих глазах британец не видел осуждения, было лишь смирение и снисхождение, очередное, и понимание, что Норрис говорит это просто смеха ради, зная, как фанаты отреагируют. Ландо видит, как младший прижимается губами к его виску, рисуя пальцами узоры на спине. – Но вот говорить то, что ты сказал в подсобке... Норрис сразу подобрался, вся нежность момента улетучилась, оставив за собой только жёсткую, но не менее горячую реальность его положения: он был не охотником и даже не наблюдателем, а самой натуральной добычей. – Почему ты молчишь? – Я... — ему вдруг стало ужасно стыдно. — Давай быстрее закончим, нам вставать завтра. – Ты явно хотел сказать другое. – Нет, — Ландо закусывает губу, когда вездесущие руки начали опускать шорты с бельём. – Хм, хорошо, — его пальцы легли в опасной близости от игрушки. — Пока ты не скажешь, о чём думаешь, я буду доводить тебя, пока ты не начнёшь умолять, но большего ты не получишь. И в ту же секунду длинные пальцы хватают пробку у основания и тянут наружу. Ландо впивается короткими ногтями в предплечья, царапая от полноты ощущений. Металлическая игрушка блестит, подмигивая алым резным бликом кристалла, и он ждал, когда та выйдет окончательно, но та резко, с подачей австралийца, входит обратно. – Твою... мать! Ммм! – Шшш, я ещё ничего не сделал. – Именно, ты ничего не дела-ах-ешь! Оскар не останавливался, лишь начиная набирать амплитуду, но не вытаскивая пробку до конца. Это было невыносимо, просто ужасно. Хотелось не думать, хотелось просто до звёзд, до дрожи, хотелось быть окутанным любимым человеком. Ему нужно было немного, он даже осознать не успел, как согнулся, с трудом сдерживая крик. – Подожди... — Ландо сгребает в кулак футболку на груди напарника, надеясь на передышку. – Настолько хочется? – Прекрати строить из себя не пойми что! Просто сними с меня всё это! Мне плевать где, просто войди уже! – Пока ты не скажешь, что тебя так волновало, я ничего делать не буду. – Да твою ж мать! Стыдно, мне было стыдно! Ясно? Я не хотел тебя обидеть — ни на сцене, ни в подсобке. Я идиот, который не думает. Всё, теперь ты доволен?! Пиастри смотрел в покрытые поволокой, злые на самого себя влажные глаза. Его губы растянулись в нежной, практически ребяческой улыбке, и, приподняв свободной рукой растрёпанные локоны, он целует любимого дурака в лоб. – Вполне. – Тогда мы можем продолжить? Вместо ответа его целуют: тягуче, смакуя каждую секунду. Даже сейчас каждый хотел забрать своё, вырвать победу, но укушенный язык и прокушенная губа только подлили бензина в небольшое кострище эмоций, вызывая пожарище лесного масштаба из жара тел. Это было быстро, резко, непредсказуемо — как Яс Марина, как их первая встреча. Их руки блуждают, исчерчивая тела друг друга в хаотичном искусстве. – Ты невыносим, — Ландо ведёт носом от губ до мочки, игриво прикусывая ту. – Буду солидарен. – Когда-нибудь ты будешь на моём месте, и посмотрим, как ты будешь улыбаться. – А кто-то сказал, что я против? — австралиец пробрался руками под мягкий свитер, надавливая на бусины сосков. — Когда-нибудь, но не сегодня. – Аах! – Где ты хочешь? – Да мне плевать где, хоть у окна! Просто сделай хоть что-то, пожалуйста! Ландо вели вслепую, осторожно, аккуратно направляя. Его спина коснулась ровной поверхности, но голова была заполнена ощущением губ на своих собственных, чтобы проверить, где они находятся. Но тут губы пропадают, и на их место приходит прекрасный вид на гладкие воды. Он упёрся руками в стекло, уходящее в пол и холодящее горячую кожу ладоней. – Нет, нет-нет-нет! Мы не будем трахаться у окна! — Ландо силится отстраниться, но сил нет, тело прижимает его ближе, вдавливая в прозрачную поверхность. Но ощущение твёрдой выпуклости, упирающейся ему прямо в задницу, заставило подавиться любым возмущением. – Я тебе уже говорил, что любое слово может иметь последствия, и это не исключение, — Пиастри вжимается в бёдра напротив, вжимая игрушку ещё глубже. — Я тоже не железный, Ландо, поэтому ты будешь делать, что я скажу. – Ты! – Молчи. У Норриса голова шла кругом. Запах, биение чужого сердца — такое же нетерпеливое, как и у него самого, — дыхание в шею. Ему казалось, что напарник сошёл с ума, что того подменили. Этот человек не был похож на его милого, любимого парня, любящего, когда личная жизнь остаётся между самыми близкими. – Поставь руки на стекло. – Оскар, я сказал, что не буду заниматься сексом перед окном! – Мне уйти? Нет, этот манипулятор точно не был его милым парнем. – Почему ты молчишь? – Ты сбрендил. – Бесповоротно, когда увидел тебя, — австралиец через стекло видел, как исказилось в раздражении лицо напарника. — Руки на стекло. – Ты перегибаешь. – Нет, всего лишь показываю, до чего может довести слишком длинный язык, — для пущей убедительности Пиастри отвесил жёсткий, хлёсткий шлепок на одну из половинок. – Бляя! Британец весь подобрался, поджал бёдра, пытаясь уйти от прикосновения, но пальцы впились в его кожу мёртвой хваткой, оставляя красные полосы от тонких, но острых ногтей. – Твою мать! — ему это нравилось, ужасно нравилось. – Хм, интересно, — он шлёпнул ещё раз и вырвал ещё один сжатый стон. — Тебе нравится. Не вопрос — констатация, чистая, холодная. Да, ему нравилось, ему хотелось, чтобы это было жёстче, сильнее, чтобы сносило крышу. Он заскрёб ногтями по стеклу, когда чужая рука накрыла красную головку. – Ты весь течёшь. – Заткнись! – Неужели тебе так хочется боли? – Блять! Да просто закончи уже с этим или отпусти! – Хорошо. Дальше всё было быстро, Оскар окончательно избавил его от лишнего. Его руки задрали ткань на спине, губы строили дорожку поцелуев-засосов до самого копчика и обратно к лопаткам. – Ты невозможный, боже, ты невыносим. Каждый раз я думаю, как я мог полюбить такого человека, но когда ты снова приходишь ко мне, как прижимаешься, прося ласки... Это сносит голову. Ты наркотик, Ландо, любимый и желанный. Пиастри самому уже надоел этот спектакль, и, схватившись за край игрушки, он потянул ту наружу. – Аааа! Оскаа! — Норрис упёрся лобовой костью в окно. Пробка вышла с пошлым чпоком, нежные стенки сжимались от потери, а сам Ландо дрожал как осиновый лист. Металл игрушки нагрелся, блестел от спермы, и Пиастри силой заставил себя не вводить её обратно, желая оставить ту внутри. – Так мило сжимаешься, — он поднял игрушку на уровень лица британца. — Как думаешь, этого хватило, чтобы тебе было хорошо? – Пожалуйста, войди, прошу... – Открой рот. Ландо замялся, но через секунду исполнил просьбу. Металл на языке ощущался тяжело, пробка практически упиралась в заднюю стенку, терпкий вкус семени заполнил каждый рецептор. Он закрыл глаза всего на мгновение, и под веками всплыла картина увесистого, с сетью вен, с крупной алой головкой и слегка изогнутого члена, вкус которого сейчас выжигал всё изнутри. Норрис застонал от собственной фантазии, а собственный член дёрнулся, истекая смазкой и пачкая ею стекло. – Я хочу, чтобы ты держал её, пока я не разрешу её отпустить. Будь послушным малым, — он шлёпнул по второй половинке. – МММ! – Шшш, хочешь, чтобы я был груб сегодня? Ландо через стекло видел, как губы напарника растянулись в ухмылке, и, не думая ни минуты, Норрис кивнул, на что получил полный власти оскал. – Надеюсь, ты помнишь, что нужно быть тише. Пиастри сорвался. Шорты вместе с бельём полетели в неизвестном направлении, предварительно достав из них бутылёк со смазкой. Оскар развёл в стороны мягкие половинки, и растянутые края дырочки слегка раскрылись, выпуская его, Оскара, сперму стекать по смуглым бёдрам. Пиастри чувствовал, как рот наполняется слюной, она была как жидкий жемчуг на фоне медовой кожи. Британец содрогнулся и вскинул голову к потолку — это было невообразимо, так хорошо, то, чего он ждал весь день. Дальше были пальцы. Боже, Пиастри прекрасно мог бы стать пианистом: они так правильно и так точно надавливали на все нужные точки. Ландо готов был кончить прямо так, но больше всего хотелось почувствовать горячий член, и желательно побыстрее. На его плечо легла голова любимого, и губы стали оставлять на смуглой шее влажные поцелуи. – Ты так хорошо справлялся, целый день выжидал, — он развёл пальцы в стороны на подобие ножниц, чувствуя, как его сперма выталкивается из чужого нутра. — Знаешь, как тяжело было знать, что я всё ещё внутри, что ты чувствуешь меня? Прямо здесь. Он положил руку на низ живота, там, где он иногда видел, как глубоко его член входит в любимого. – Ты такой милый, такой хорошенький, когда понимаешь, что не сможешь контролировать процесс, — он сжал кожу на животе там, где он был чуть мягче, и двинул пальцами, целенаправленно попадая по простате, сразу получая стон и сжимающиеся стенки. — Нужно попросить твоего тренера пересмотреть твой рацион, совсем худеньким стал. Он точно потеряет сознание, это невозможно терпеть. Ландо подался бёдрами назад, пытаясь насадиться больше, ему нужно было больше, глубже. – Думаю, что ты заслужил награду сегодня. Пальцы исчезли резко. Оскар видел, как на них блестел в вечернем свете акт их дневной несдержанности. Он схватил чужой член и невесомым движением повёл вверх и вниз, вырывая из груди британца несдерживаемые стоны. – Постарайся быть тише. Ландо не успел взглянуть на своего любимого мучителя, как почувствовал, что к его анусу прижалось что-то очень горячее и явно шире двух пальцев и пробки. От осознания долгожданного удовольствия его ягодицы сжались, а колени вздрогнули — он ждал, желал так сильно. И вот одним мучительно медленным, тягучим как мёд толчком Оскар вошёл в него, не останавливаясь, в конце резко впечатываясь в бёдра напротив. – Ммах! – Блять! Даже после всего ты остался тугим! Знал бы ты, как я обожаю тебя, всего, я готов молиться на тебя! — выходить из этого тепла было невыносимо, стенки отчаянно держали его, и Пиастри упёрся лбом в чужую, пахнущую их общим развратом шею, дыша сквозь зубы. — Господи! Этот член... Норрис сам был готов молиться на него. Весь Пиастри был как бог, и всё это принадлежало только ему, Ландо. Это было медленно, слишком медленно, глаза уже закатывались, дыхание сбилось ещё в начале, и новый толчок окончательно выбил кислород. Бёдра австралийца начинали набирать скорость, врезаясь всё быстрее, всё жёстче. Его член тёрся о поверхность окна, размазывая предэякулят, который уже стёк по мошонке, пачкая каплями бёдра. Из-за пробки получалось только мычать и шумно дышать. – Ты такой мокрый, смотри, что ты сделал. Кто теперь это будет убирать, а, малыш? Неужели два месяца для тебя было слишком много? Если бы я мог, трахал бы тебя сутками, ты бы забыл, как ходить, — на особо сильном толчке он укусил британца за плечо, вызывая громкое протяжное мычание. — Сука, пусть кто-то скажет, что ты слишком громкий и навязчивый, сотру в порошок, уничтожу. Ты прекрасен, боже, как ты хорош, мх! Он врезался в податливое тело с еле сдерживаемой яростью, на медовых ягодицах не осталось участка, где не красовался бы след от его ладоней. Пиастри вырывал из любимого напарника новые звуки, граничащие с ультразвуком. Они слились в единый поток вздохов, стонов, тонущие в собственном, неконтролируемом безумии. Австралиец уже просто держал в своих руках дрожащее тело. Ландо, как ему и сказали, держал ослабевшие руки на стекле, уперевшись лбом в окно. Сам Оскар не сдерживался, срываясь периодически на высокие, хнычущие звуки. Он чувствовал, как стенки стали судорожно трепетать, предупреждая о скорой разрядке. Пиастри сам был близок, но так скоро заканчивать долгожданное воссоединение не хотелось. Он взялся за рукоять игрушки, прося Ландо открыть наконец рот, и, как только пробка покинула его, изо рта британца полетел быстрый, на грани слышимости лепет. – Оск, жёстче, пожалуйста! Я хочу... Пожалуйста, трахни меня жёстче-е-е! — Ландо повернул голову, впиваясь влажными глазами в чёрные омуты, моля продлить это падение в черноту. — Пожалуйста, мне нужно это! Пиастри вышел резко, развернул Ландо к себе и впился в покрасневшие губы. Это было лучшее, что можно было попробовать в этой жизни. Не разрывая поцелуя, он повёл их к кровати, они рухнули на прохладные простыни, вздрагивая. Хотелось сжать в руках это прекрасное тело, не отпускать ни на секунду, срывать с губ божественные стоны. Ландо хватался за спину, оставляя на молочной коже алые полосы, срывая местами верхний слой кожи. Он устал, но с каждой секундой становилось плевать на ноющие мышцы и на то, что им вставать рано утром, плевать, что им будут трезвонить в колокола. Сейчас есть только они — жадные, голодные до ласк и прикосновений. Сейчас есть только сошедший с ума его любимый австралийский мальчик и его, Ландо, раздражение, что этот божественный член не в нём. Он просунул одну руку между их телами, хватая Пиастри у основания, глотая низкий стон и направляя прямо в себя. – Не сдерживайся, прекрати думать, что ты сделаешь мне больно. Я хочу этого, я хочу этой сладкой боли. Отпусти себя, мистер Пиастри. Я вижу, что ты хочешь сорваться, так что тебя сдерживает сейчас, когда я сам об этом прошу? – Ландо, я... — но его перебил шёпот. – Я был плохим мальчиком, посмел подумать, что кто-то другой сможет заменить тебя. Накажи меня, покажи, что, кроме тебя, мне никто никогда не будет нужен. Это было последней каплей. Он сорвался, ворвался в нежное нутро как животное. – Дааа! Божее, как... хорошоо! Наконец-то он получил то, что было ему нужно. Чувств было слишком много, они давили, сжимались в одну точку, грозились взорваться в бесконтрольной агонии. Здесь, в стенах номера, в объятиях страстной Барселоны они создали собственную вселенную, где не было осуждений и грязи, только любовь, чувства, эмоции — оголённые и искренние. Но даже этот темп, животный, резкий, тот, что без тормозов, не был полным завершением его катарсиса — ему нужно было что-то ещё, что-то не совсем нормальное. И когда Ландо почувствовал, как, на удивление, прохладная ладонь коснулась его щеки, в голову сразу полезла сумасшедшая для их союза идея. Он перехватил своими руками руку Оскара и положил ту на свою шею. – Ландо? — голос Пиастри был хриплым, почти рычащим, но в нём слышалось явное недоумение. – Сожми. – Это уже слишком. – Пожалуйста. Оскар знал, что Ландо хотелось разнообразия, что тому нужно было больше яркости, но это уже пугало. Он был согласен на что угодно, но не на что-то, граничащее с потерей рассудка. – Может... ты хочешь что-то другое? — ему пришлось остановиться, только чтобы разум вернулся хотя бы на толику. – Нет! Просто... сожми, не сильно. Он слышал, что британец просил просто ощущение, но Пиастри видел, что тому хотелось, чтобы австралиец перекрыл кислород — не смертельно, но ощутимо. Это пугало: даже не само желание, а страх переусердствовать. – Двигайся. – Ландо... – Хватит считать меня нежной принцессой! Я выдерживаю этой шеей аварии, если ты один раз сожмёшь её, я не умру. Хватит быть благородным принцем! Сам начинал так многообещающе, а теперь сдулся?! Сама картинка была странной, но Оскар всё ещё боялся. – Я не собираюсь делать тебе больно. – Блять! Просто придуши меня, я люблю наш секс, Оззи, но мы не пенсионеры. Ты можешь хотя бы один раз сделать так, как я хочу? Просто сожми блядскую руку и трахни меня как нужно! Потом я больше никогда не попрошу тебя о таком, — под конец тот огонь слегка потух, что не смогло скрыться от пытливых глаз. — Двигайся хотя бы. Оскар не сказал ни слова, он только с большей силой стал вбиваться в британца. Его рука всё ещё лежала на шее, обвивая ту. Это выглядело странно, но в какой-то момент любопытство взяло верх. Он слегка сжал пальцы, на что получил резкий, полный одержимости взгляд. Это было ново: Ландо всегда смотрел на него как на самого желанного и нереального, но сейчас в глубине Пиастри видел того, кому нужна была та самая доза героина при ломке. Неужели ему так нужно было почувствовать эту грань? Как Оскар мог этого не видеть? – Давай. Дай мне это! Не просьба — требование, граничащее с мольбой. И он решил попробовать. Пальцы сжались сильнее, и именно в этот момент его член врезался в простату. Ландо захрипел, зелёные радужки слегка закатились, а губы растянулись в безумной улыбке. – Да... боже... Аргх! — британец в ответ сжал предплечье напарника. Это лёгкое покалывание в совокупности с электрическими разрядами от попадания по простате уносило его всё дальше в забытье. Но ему всё равно было мало. – Боль...ше! — он сжал руку сильнее, давая понять австралийцу, что нужно сделать. И на удивление, его послушали. — Бляяять! Это было крышесносное зрелище: закатанные глаза, рот, что пытался поймать хотя бы крупицу воздуха, кадык, который каждый раз дёргался под его ладонью... Всё это вскрывало в Пиастри какое-то несвоевременное садистское наслаждение. Сейчас жизнь напарника была буквально в его руках — если он передержит всего на минуту-две дольше... Он видел чистейший экстаз, пока его член продолжал таранить внутренности. И несмотря на всю заворожённость чужим лицом, Оскар решил опустить взгляд. Член Ландо пачкал их животы смазкой, ждущий разрядки. Оскар слегка замедлился и увидел, как края дырочки расходятся под его напором — красные и натруженные, они не отпускали, обвиваясь вокруг. И то, что так отчаянно сносило ему, Оскару, крышу: чуть ниже пупка при каждом сильном толчке кожа натягивалась — он был глубоко, так правильно заполняя это прекрасное тело. Оскар смотрел и не мог оторваться, это место припечатало его как магнит. Он положил сверху свободную руку, замирая внутри. – Чувствуешь, как я глубоко? — он большим пальцем огладил выпуклость. — Ты весь мой, Ландо, до самого конца. – Даа! Но ему было нужно, чтобы британец это увидел, понял, насколько они близки друг к другу. Пиастри отпустил чужое горло и, не выходя, аккуратно перевернул напарника на живот. – Оска, что ты... АХ! Младший резко поднялся вместе с ним на ноги, прижимая к себе и не давая сдвинуться ни на миллиметр. Слегка покачивающейся походкой Оскар повёл их к ростовому зеркалу, что стояло в углу комнаты. Он снова схватил Ландо за горло, несильно сдавливая, фиксируя так, чтобы британец не смог отвести глаз. – Смотри, малыш, — он сжал двумя пальцами выпуклость, по контуру очерчивая. — Видишь, как я глубоко в тебе? – Осках... — у него голова шла кругом от этого зрелища. – Иногда мне становится жаль, что ты не сможешь понести. Ты был бы таким милым, хорошеньким и нежным, капризничал, требовал внимания. Я бы трахал тебя, пока у нас не получилось бы. Все бы знали, чей ты. Представь, как бы смотрели все, как бы он смотрел, — его глаза впились в расширившиеся очи. — Уверен, он бы ненавидел меня, смотрел с желанием придушить. Но сколько бы другие ни пытались, ты только мой, только я могу видеть тебя таким. Если бы я мог, запер бы, смотрел на тебя как на драгоценность. – Оскар! — его вело, это было невыносимо слушать, и ужаснее всего было то, что его это возбуждало. – Ты всегда выглядишь так уязвимо после меня. Становишься таким требовательным и чувствительным, таким изнеженным. Я бы мог часами смотреть, как ты прижимаешься ко мне, прося больше внимания, как котёнок. – Пожалуйста! — он начинал скулить от полноты ощущений, как щенок. – Ты так сжимаешься. Так нравится слушать, каким милым ты бы был с животиком? — Оскар нежно прикусил загривок, ловя тихий всхлип. – Хватит... Это слишком! Пиастри явно уходил во вкус этой безумной игры, и это было страшно. Оскар превращал их игрища в настоящий спектакль. Вот только сейчас было страшно из-за того, что Ландо это начало нравиться: мысль о том, что вместо плоского живота с рельефом будет плотная, небольшая полусфера, что будет с каждым месяцем показывать их любовь — абсолютную, возвышенную на Олимп, — будоражила воспалённое сознание. Его затрясло, неожиданно даже для себя. Он излился на руку австралийца и собственный живот. Ноги потряхивало, а мысли не собирались в единую систему, то и дело смещаясь в неожиданно вскрывшийся то ли фетиш, то ли просто слишком далеко ушедшую фантазию о беременности. Он мёртвой хваткой вцепился в руку на шее, пытаясь собрать себя из осколков. И пока он приходил в себя, Оскар стал двигаться — плавно, практически убаюкивающе раскачивая бёдрами. – Ты, наверное, думаешь, что я сумасшедший, что я сошёл с ума. Но я ничего не могу с собой поделать — ты слишком прекрасен, тобой невозможно насытиться, — он начал увеличивать темп, с каждым разом сильнее врезаясь в комочек нервов. – Аааааа! Я... Нет... Оскаа! — Ландо сошёл с ума бесповоротно, электрический разряд проходился вдоль позвоночника с каждым новым движением за спиной и с ощущением пальцев на животе. — Мхк... Оскар поднял глаза на чужое лицо, замечая, как по щекам от переизбытка эмоций катятся кристальные слёзы. Ландо, что ещё час назад был решителен и остр на язык, сейчас тихо хныкал, не зная, куда деть рвущуюся душу. Пиастри поднял ладонь и вытер солёные дорожки, изнеженно потираясь носом о кожу за покрасневшим ушком. – Шшш, всё хорошо, мой хороший. Я люблю тебя больше всего, не нужно сейчас плакать, — и, смотря прямо глаза в глаза, ускорился до искр под веками. – Мха, Оск... пожалуйста... божее! – Чего ты хочешь? – Быстрее, сожми... сильнее! — его просьбу исполняют моментально, мгновенно перекрывая возможность вдохнуть полной грудью. — Аагрх! Дхаа! – Тебе нравится? Нежность была для тебя пыткой, да? Нравится чувствовать себя шлюхой?! — австралиец вытрахивал душу из напарника всё сильнее, не жалея и крупицы напора. — Хочешь почувствовать меня глубоко в себе? Хочешь почувствовать, насколько сильно я связан с тобой? – Дгхаа! — воздуха уже катастрофически не хватало, но ему было плевать на всё: на следы, на боль, на расплывающуюся картинку — ему было до одури хорошо, наконец-то так, как хотелось. – Мой! Он сорвался, прижимал рукой бёдра Норриса, впечатывая в себя. Они были как два психа — влюблённых, любимых, жаждущих. Он совершил последние несколько толчков и со стоном, оглушающим чужое сознание, кончил глубоко внутрь, после впиваясь зубами в загривок. – Агх... Ландо захлебнулся воздухом, царапая чужой торс, чувствуя, как его изнутри заполняет жгучее тепло. Кислород возвращался медленно, капля за каплей, голова кружилась, как при опьянении, и ему стало любопытно. Британец опустил руку, и прямо в центр его ладони легла натянутая маленьким бугорком кожа. Он видел, как тяжело дышал Оскар, чувствовал, как ноги того подрагивают в послеоргазменной истоме. Их изнеможение было сродни слиянию. На его лице расплылась пьяная полубезумная улыбка, и Ландо протянул руку, поглаживая розовую щёку. – Оска. Австралиец с усилием разлепил свинцовые веки, встречаясь с пьяным, но довольным видом напарника. – Что это было? До этого невозмутимое лицо сразу залилось ещё большей краской, скрываясь в перекате чужого плеча. – Хэй. – Мгм... – Всё в порядке. – Я заигрался, опять, — Оскар хочет выйти из тела, но широкая ладонь намертво впивается ему в бедро, удерживая от любых воздействий. – Стой! Давай... ещё так побудем. Пиастри в удивлении заглядывал в смущённое лицо, чувствуя, как внутри что-то начинает заходиться дикой птицей. – Хорошо. – Только давай сядем, у меня ноги немного устали. Без возбуждённого угара это было по-другому: осторожнее, бережнее. Садясь в кресло, Оскар увлёк старшего за собой, хмурясь, когда короткие ногти впивались ему в кожу. Под конец, когда он хотел устроиться удобнее, изо рта напарника вырвался тихий протяжный стон, больше похожий на свист. – Может, не нужно? – Всё... нормально, ах! Это было странно и по-особенному умиротворяюще. Внутри было горячо, с каждым его вздохом-стоном Норрис отчётливо чувствовал, как член младшего дёргается внутри. Они сидели так, кажется, минут десять, пока британец не ощутил, как член внутри него снова твердеет. – Ммм! Боже... – Ландо, я, мгх! – Оскар! Норриса подбрасывало от возобновившейся стимуляции. Их бёдра врезались друг в друга с глухими шлепками. Этот раз был ленивее, но от всего пережитого до этого — намного ярче. Лицо Пиастри исказилось от сильных эмоций, брови были изломаны, изо рта вылетали всхлипы — он был, кажется, на небесах и не хотел оттуда возвращаться. – Ландо... Ландо! — он шептал его имя как мантру, словно пытаясь взыскать что-то с небес. — Люблю... Я люблю тебя! — он продолжал выцеловывать влажную кожу, чувствуя, как напряжены мышцы. – Ааах... ещё... да, здесь... Оскаааа! — Ландо откинул голову, зарываясь пальцами в растрёпанные русые волосы. — И я тебя люблю, люблю, люблюю! – Мах! Я сейчас... Ландо развернулся, насколько это было возможно, и положил ладонь на напряжённое лицо. Он водил пальцем по нужному веку, по пушистым бровям, разглаживал морщинки. В сердце была разрывающая любовь и желание слиться с этим человеком воедино. Когда Оскар поднял на него глаза, британец утонул в этой тьме. В начале она пугала, подавляла, заставляла тело вести себя покорно, но сейчас это был взгляд прирученного, разнеженного, отчаянно нуждающегося в ласке и любви зверя. – Лан, я сейчас, ммм! – Давай, малыш, вместе, — его лицо искажается в предоргазменной вспышке, и Ландо, не думая ни секунды, накрывает искусанные губы. Австралиец совершает ещё несколько фрикций, прежде чем звучно застонать прямо в губы любимого и излиться, прижимая трясущиеся бёдра к своим, смыкая их в этой константе. Ландо был не лучше: он кончил с белой вспышкой в голове, хватая младшего за волосы до лёгкой боли, сминая любимые губы в порыве. Их трясло, снова, но на этот раз окончательно. Это была правильная истома — та, что расплывается вязким туманом в голове. – Люблю, я так тебя люблю. – Ммм, я тоже, только давай попытаемся хотя бы лечь, — Ландо улыбается. Пиастри всегда становился обильно тактильным и нежным после секса, и сегодня не было исключений. – Нужно в душ. – Мы толком говорить не можем, а ты хочешь ещё стоять и клевать носом? – Надо. – Будешь завтра оправдываться за двоих. – Буду. Они лежат так целую вечность, но встать приходится, иначе шея и спина пошлют их на три весёлые буквы. Ландо, опираясь на подлокотники, встаёт на ватные ноги. Пошатываясь и стараясь не упасть, британец выпрямляется. Он чувствует, как за талию его держат дрожащие, но сильные руки, не давая упасть. – Ох! – Всё хорошо? — Оскар встаёт следом, придерживая напарника под локоть. Он видит, как старший придерживает живот, чуть хмуря брови. – Да, но мы такое больше не повторяем, мм! — Ландо, решив, что он достаточно пришёл в себя, направился в ванную, но этот путь немного омрачил результат их зверств. — Возьми полотенца из шкафа. Оскар сделал так, как просил Ландо, и не смог отказать себе в удовольствии наблюдать, как при каждом на первый взгляд уверенном шаге по бёдрам стекала резко контрастирующая с загорелой кожей сперма — своеобразная метка, от которой внутри расплывалось жаркое чувство собственничества. Пока он искал полотенца и чистое бельё, Ландо успел набрать ванну с воздушной лавандовой пеной. Зайдя в ванную, Пиастри сразу заметил, как напарник стоял, уперевшись в раковину. – Давай сначала примем душ. – И ты исправишь всё, что натворил. Прохладная вода стала прекрасным способом прийти в себя. – Наклонись немного вперёд. Ландо исполняет просьбу. Он вздрагивает, когда горячая ладонь отводит ягодицу в сторону и когда два пальца свободно входят, расходясь в стороны. – Мгх! – Ещё немножко. Спустя несколько минут неприятное ощущение в животе ушло, оставив после себя только смертельную усталость. Оскар выключил воду и под локоть повёл их к ванне, пышущей паром. Залезая первым, он помогает британцу зайти следом и улечься на него самого. Норрис сразу шумно выдыхает, наваливаясь всем весом и закрывая глаза. – Ревнивец. – И кто же в этом виноват? — австралиец перебирает влажные кудряшки, накручивая те на палец. – Мм, твоё воображение. – Конечно, — он прижался губами к макушке. Хотелось лежать так вечность — в тепле, в объятиях и тишине, ни о чём не думать. Но вода остывала, часы уже пробили поздний час, а им вставать рано. Они закутались, как гусеницы, в пушистые банные полотенца, обнимаясь и прижимаясь друг к другу, лениво целуя куда попадут. В кровати стало ещё лучше. Объёмное одеяло, мягкие подушки и прохладный сквозняк — всё это сбавляло градус атмосферы. На порядок плевать, плевать, что потом Ландо придётся уйти к себе, но сейчас, завёрнутые, чистые, пахнущие лавандой, они были предоставлены сами себе. Уже в самом властии Морфея Ландо завозился. – Оск. – М? – Ты действительно хочешь со мной детей? Сон как рукой сняло. Пиастри приподнял голову и пытался выискать хотя бы толику шутки, но нет — в глазах Ландо не было ни капли юмора. – Я... не знаю. То есть хочу, но не сейчас, я... — он тяжело вздохнул. — Я очень хочу построить семью с тобой, но для такого... – Тише, всё нормально, я просто немного был в шоке — не часто такое говорят, особенно мужчине, — Ландо стал успокаивающе гладить младшего по голове. — Оказывается, ты становишься очень открытым, если тебя вывести. Жаль, что сложно. – Но ты всё равно будешь пытаться. – Буду, — и завершением стал широкий, сладкий зевок.