Как будто я нарисовал всё небо

вы когда-нибудь смотрели на человека и чувствовали, что он — музыка, которую вы не можете сыграть? нет, это не про влюблённость. это про то, как я смотрю на свои руки, испачканные углём, и думаю: боже, ты опять пропустил линию. потому что я рисую не портреты. я рисую то, что люди хотят забыть. тени под глазами, которые они прячут за тоналкой. сгибы пальцев, которые выдают нервозность. девочку с птицей, которая боится её отпустить. я выхожу в парк каждый день в два часа, вешаю на верёвку между двумя старыми липами свои наброски — они как бельё, только грязное. и сажусь на скамейку с термосом, в котором чай давно остыл, потому что я вечно забываю его пить. и никто не подходит. иногда прохожие останавливаются, смотрят, качают головами — мол, слишком странно, слишком мрачно, где краски? — и уходят. я не обижаюсь. я сам знаю, что мои рисунки похожи на сны, которые снятся в больнице: там есть смысл, но он не для всех. но потом появился он. первый раз я заметил его на четвёртый день. он сидел на скамейке напротив — той, что ближе к фонтану, — и смотрел на мою верёвку. не на меня. на рисунки. просто сидел, сложив руки на коленях, будто ждал, что они заговорят. я подумал: «ещё один чудик, который не понимает, что это просто бумага». но он пришёл на пятый день. и на шестой. и на седьмой — даже когда моросил дождь, он сидел под своим зонтом чёрным, скучным, идеально прямым, и смотрел. и тогда я, блин, заинтересовался. потому что я художник, а художники — самые любопытные создания на свете. мы не можем пройти мимо человека, который смотрит на наши работы дольше, чем мы сами их рисовали. это как если бы кто-то читал твой дневник и не морщился. я подошёл к нему на восьмой день. я помню: на мне была старая футболка с пятнами от краски, волосы торчали во все стороны, и я чувствовал себя идиотом. — ты чего тут сидишь? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал нарочито бодро. — ждёшь, пока они оживут? я не волшебник. он поднял голову. и, ёлки-палки, это был не взгляд — это был тёплый чай в термосе. я не умею говорить красиво, но если бы я умел, я бы сказал: его глаза были цвета мокрого асфальта, но в них горел свет изнутри. как будто он всегда смотрит немного сквозь тебя. — я знаю, — сказал он тихо. — но у тебя на одном рисунке девочка держит птицу. я видел её сегодня утром в том сквере. она её не держала, она её кормила. а ты нарисовал так, будто она боится отпустить. я застыл. потому что он был прав. чёрт возьми, на сто процентов прав. если вы думаете, что я тогда влюбился — нет. я просто почувствовал, как кто-то снял с меня слой кожи и посмотрел, что внутри. это страшно. это как если бы ты всю жизнь прятал свои черновики, а кто-то взял и прочитал их вслух. я сказал что-то невнятное, вроде «ну, типа, да», и сбежал к своей скамейке. сел, уставился в термос и думал: что за хрень только что произошла? а он остался. он приходил каждый день. мы не разговаривали почти неделю — он просто сидел, я просто рисовал, и между нами висела эта чёртова верёвка с моими эскизами. и я чувствовал его взгляд на своих руках. на том, как я держу карандаш. на том, как я поправляю бумагу. это бесило. но в хорошем смысле. потом я заметил, что рисунки на верёвке начали исчезать. сначала один, потом два, потом все пять. я думал, их сдуло ветром, но ветра не было. я подумал, что какой-то хренов вор решил украсть моё сокровище, но кто крадёт уличные наброски? на двенадцатый день он сидел с папкой на коленях. той самой, в которой я храню свои большие работы. он протянул её мне и сказал: — я купил их все. я чуть не подавился своим холодным чаем. — ты с ума сошёл? там мусор! — не мусор, — ответил он спокойно. — там ты. и тут я понял, что это не просто слова. это был приговор. потому что никто, слышите, никто не говорит художнику «там ты», если не хочет залезть к нему в душу. я засмеялся, потому что иначе я бы расплакался. громко, нервно, запрокидывая голову. — ты псих. ты понимаешь, что некоторые я рисовал в три ночи, когда не мог уснуть? там нет смысла. он открыл папку, достал верхний лист — там была просто одна линия, изогнутая дугой. — здесь есть, — сказал он. — это шея человека, который поворачивается, чтобы уйти, но всё ещё хочет остаться. я сел рядом с ним. впервые. плечо к плечу. и понял, что пахнет от него мятой и чем-то древесным. и что его пальцы на папке — длинные и спокойные, совсем как мои линии, но без нервного дрожания. я спросил: — как тебя зовут? — мартин. — а меня джухун. — я знаю, — сказал он. — я читал твою подпись на обратной стороне. и мы замолчали. не как раньше — не как чужие, а как люди, которые уже всё сказали, но ещё не поняли, что сказали. дальше было странное время. мартин приходил каждый день, но теперь мы разговаривали. вернее, разговаривал я — я болтал без умолку про свои идеи, про то, как я ненавижу акварель, потому что она растекается, как мои мысли, про то, что я хочу нарисовать серию портретов людей, которые ждут на вокзалах. он слушал. и смотрел. и иногда говорил такие вещи, от которых у меня перехватывало дыхание. я начал рисовать его. не специально. просто так вышло. я смотрел на его профиль, когда он сидел на скамейке и читал книгу. он всегда читал, но я не видел, чтобы он переворачивал страницы, и моя рука сама выводила линию его плеча, изгиб шеи, прядь волос, которая вечно падала на лоб. я прятал эти наброски в отдельную папку. и врал себе, что это просто этюды, что я тренируюсь, что мне не нужен его образ в голове каждую чёртову минуту. но вы же знаете, как это бывает — когда врёшь себе, ты врёшь громче всех. однажды он не пришёл. я просидел на скамейке до семи вечера, пока не стемнело. ветер раскачивал пустую верёвку, и она скрипела, как несмазанные качели. я пил холодный чай, и он был горьким. на следующий день его тоже не было. и на третий. я понял, что я привык. как привыкают к солнцу или к тому, что в кране есть вода. вы не замечаете это, пока оно не исчезает. а когда исчезает — вы понимаете, что всё это время вы дышали им. на четвёртый день я сидел и тупо рисовал круги на бумаге. надо было идти домой, но я не мог встать. потому что если я встану и уйду, значит, я признаю, что его больше нет. а я не хотел признавать. и тут я услышал шаги. я поднял голову — и он стоял передо мной. с большим белым листом в руках, запыхавшийся, с растрёпанными волосами, и его глаза горели — не тёплым чаем, а огнём. — ты куда пропал? — вырвалось у меня грубее, чем я хотел. — я болел, — сказал он и улыбнулся. впервые за всё время он улыбнулся. так светло, что я забыл, как дышать. — я хочу заказать у тебя портрет, — сказал он. — кого? он взял мою руку, мазнул моим же пальцем по своей ладони — там была угольная пыль от моих рисунков, — и поднёс эту ладонь к своей щеке. — меня. но таким, каким ты меня видишь. не таким, какой я есть. я смотрел на него. на серые круги под глазами — следы болезни. на спокойные губы, которые только что улыбались. на его руку, которая держала мою руку у своей щеки. и вместо того, чтобы взять карандаш, я сделал то, чего не планировал. я провёл линию. прямо по его скуле. кончиком пальца. угольная пыль оставила серый след, и он не отдёрнулся — он закрыл глаза. — я тебя уже нарисовал, — сказал я. мой голос звучал как чужой. — в тот первый день, когда ты пришёл под дождём. ты был единственным, кто остался. а потом я поцеловал его. в уголок губ. легко, будто боялся размазать рисунок. а он не ушёл. он приоткрыл глаза и посмотрел на меня так, как будто я нарисовал всё небо.