За гранью касания

      Ледовый дворец «Северное Сияние» встречал её привычным холодом — тем особенным, который не чувствуешь сразу, но который проникает под кожу через пять минут, заставляя ёжиться даже в тёплой куртке. Гермиона стояла у массивных пластиковых дверей, впускающих посетителей на трибуны, и смотрела на расписание, висящее на стене. Почти семь вечера. Вторник. Лёд свободен для индивидуальных тренировок по предварительной записи.       Она была здесь ровно в шесть пятьдесят пять.       И всё равно боялась, что опоздала.       Пальцы сжимали чехлы коньков так сильно, что ткань заскрипела. Она сменила трёх тренеров за последние два года, и каждый из них в итоге пожимал плечами и говорил одно и то же: «У тебя есть техника, Грейнджер. Идеальная техника. Но нет души. Нет этого… огня. Сходи к Блэк. Если она согласится тебя взять — или ты станешь чемпионкой, или сломаешься окончательно. Третьего не дано».       Гермиона тогда смеялась. Ну, или делала вид, что смеётся. Потому что все эти разговоры про «огонь» и «душу» казались ей пустой романтикой из дешёвых спортивных драм. Она всегда полагалась на расчёт. На отточенные до автоматизма движения. На ночные тренировки, когда зал пуст и можно прогнать программу двадцать раз подряд без единой ошибки.       Это всегда работало. Но резко перестало после смерти её любимого тренера — Минервы Макгонагалл. Сердце Минервы остановилось прямо во время утренней тренировки, и Гермиона тогда была на льду. Она помнила, как Минерва улыбнулась ей, сказала «хорошо, девочка» и через секунду упала. Всё. С тех пор что-то внутри Гермионы сломалось. Техника осталась, а огонь ушёл.       Она сделала глубокий вдох, толкнула дверь и вошла внутрь.       Запах ударил в нос мгновенно — смесь озона, влажного бетона и того особенного металлического холода, который исходит ото льда. Гулко цокали шаги по кафельному полу. Скамейки вдоль стен были пусты, только на дальней скамье сидела женщина с длинными чёрными волосами и разбирала сумку. Не она. Гермиона выдохнула с облегчением — и тут же замерла, потому что на льду кто-то был.       Она не сразу поняла, что это тренер. Слишком стремительные были движения. Слишком злые. Фигура в чёрном трико без единого блестящего камня резала лёд с такой яростью, будто он был её личным заклятым врагом, которому она мстила за каждую секунду своей жизни. Острые линии, резкие выезды, и в каждом движении — сила, от которой захватывало дух.       Гермиона смотрела, как Беллатрикс Блэк исполняет дорожку шагов, и не могла отвести глаз. Она видела это на видео десятки раз — старые записи чемпионата Европы, где Беллатрикс брала золото, программы, которые изучали все тренеры как эталон. Но вживую это было совсем другим. На записях она была красивой. Вживую она была опасной.       Но Гермиона, присмотревшись, заметила то, чего не было на старых видео. Лёгкая, почти незаметная хромота в правой ноге. Секундная заминка перед прыжком — и вместо тройного она делает только двойной. Приземление жёсткое, будто нога не хочет слушаться. Беллатрикс двигалась так, будто знала, как должно быть идеально, но тело отказывалось это исполнять. Каждое движение было борьбой между памятью о том, какой она была, и реальностью того, кем она стала.       Беллатрикс остановилась в центре льда так резко, будто наткнулась на невидимую стену. Лёд скрипнул под коньком. Она стояла неподвижно — руки опущены, голова чуть наклонена, плечи тяжело вздымались от дыхания. Она прикрыла глаза на секунду, и Гермиона увидела, как её лицо на мгновение исказилось — не от усталости, от боли. А потом она открыла глаза и повернулась.       Гермиона почувствовала этот взгляд раньше, чем увидела его. Он прошёл сквозь неё, как лезвие — холодный, сканирующий, беспощадный. От пуховика с искусственным мехом на капюшоне до старых джинсов и пучка на затылке. Прошёлся по лицу, задержался на глазах, и Гермиона вдруг поняла, что не может сделать вдох.       — Сорок семь секунд, — сказала Беллатрикс, мельком взглянув на наручные часы, и голос её прозвучал гулко в пустом дворце.       Гермиона открыла рот, чтобы сказать, что она пришла за несколько минут до назначенного времени, но слова застряли в горле. Потому что она поняла: Беллатрикс имела в виду не опоздание к началу тренировки. Она имела в виду тот момент, когда Гермиона вошла в дверь. Она стояла на льду, спиной к выходу, и всё равно знала.       — Я… — начала Гермиона и осеклась, услышав, как дрожит её голос. Она ненавидела этот дрожащий голос. — Я пришла раньше. Я хотела…       — Ты хотела размяться до меня, проверить лёд, привыкнуть к обстановке. Я знаю, — Беллатрикс начала медленно двигаться к бортику. Коньки оставляли за ней ровный, безупречный след, но звук шагов отдавался в груди Гермионы глухим стуком. Она двигалась чуть медленнее, чем хотела бы. Гермиона заметила, как она переносила вес на левую ногу, разгружая правую. — Но когда ты вошла в эти двери, твоя тренировка уже началась. Каждую секунду в моём дворце ты работаешь. Даже когда ты просто дышишь. Особенно когда дышишь.       Она подъехала к бортику и остановилась. Теперь она была так близко, что Гермиона могла разглядеть морщинки у её глаз — странные, потому что Беллатрикс не выглядела старой. И ещё — лёгкое напряжение в челюсти. Она сжимала зубы, чтобы не показать боль в правой ноге.       — Ты не изменилась, — сказала Беллатрикс вдруг, и в голосе её мелькнуло что-то новое. Не насмешка. Не злость. Что-то похожее на узнавание. — Всё та же. Смотришь так серьёзно, будто решаешь уравнение. Я видела тебя. Десять лет назад. В «Ледовой сказке».       Гермиона моргнула. Сердце пропустило удар.       — Я… мы не были знакомы. Я никогда…       — Ты выступала седьмым номером, — Беллатрикс говорила спокойно, будто читала старую газету. — У тебя была белая юбка, вышитая снежинками. Пластырь на левом колене — ты наклеила его криво, он отклеивался во время программы. Ты упала с двойного тулупа, но встала и продолжила, будто ничего не случилось. У тебя дрожали руки, когда ты заканчивала, но ты улыбнулась судьям.       Она замолчала и наклонила голову, рассматривая Гермиону так, будто видела не её, а ту девочку из прошлого.       — А потом ты посмотрела в зал. Не на маму. Не на судей. Ты искала кого-то, кто оценит. Ты нашла меня. Я сидела в третьем ряду, и ты смотрела на меня ровно две секунды. И в этих двух секундах была такая злость… — Беллатрикс усмехнулась — криво, краешком губ. — Я решила тогда, что если ты выживешь в этом спорте, то я захочу с тобой работать. Ты выжила, Грейнджер. А теперь я вижу, что этот огонь потух. Ты пришла ко мне, чтобы я его зажгла? Или чтобы я сказала тебе, что из тебя никогда не будет толку, и ты могла бы спокойно уйти в бухгалтеры?       Гермиона стояла, не в силах вымолвить ни слова. В горле встал ком. Десять лет. Эта женщина запомнила её среди сотен детей. Запомнила юбку криво наклеенный пластырь. Запомнила две секунды взгляда, который Гермиона сама не помнила.       — Я… я не знала, — выдавила она хрипло. — Я не знала, что вы меня запомнили.       — Великие всегда запоминают, — Беллатрикс оттолкнулась от бортика и отъехала на полметра, освобождая пространство. — Слабые — нет. Слабые забывают. А теперь перестань трястись, разденься и выйди на лёд. У тебя три минуты. Если не успеешь — я уйду, и ты больше никогда меня не увидишь.       Гермиона сорвала куртку, даже не задумываясь, как это выглядит — судорожно, нелепо, как нашкодивший ребёнок, который боится, что его накажут. Она стянула джинсы, оставшись в тонких легинсах, натянула коньки и зашнуровала их с такой скоростью, что пальцы занемели. Сумка упала на пол, оттуда вывалилась бутылка с водой, но она не стала её поднимать.       Две минуты сорок секунд. Она была на льду.       Беллатрикс стояла в центре, сложив руки на груди, и смотрела на неё с лёгкой, едва заметной усмешкой.       — Хорошо, — сказала она. — Похвально. А теперь — тулуп.       Гермиона кивнула. Она сделала это движение тысячи раз. Тысячи и тысячи. Она могла бы выполнить его с закрытыми глазами, с завязанными руками, даже если бы её разбудили среди ночи. Она шагнула в разгон, чувствуя, как конёк врезается в лёд, как напряжение нарастает в ногах — и вдруг поняла, что не может.       Она не могла сделать это под взглядом Беллатрикс. Слишком пристальным. Слишком требовательным. Слишком ждущим.       Она упала.       Локоть встретился со льдом — резко, больно. Лёд обжёг кожу. Гермиона на секунду зажмурилась, чувствуя, как подступают слёзы — от боли, от стыда, от того, что это была её первая тренировка, и она уже провалилась.       — Встань.       Голос прозвучал совсем рядом. Гермиона подняла глаза и увидела, что Беллатрикс уже стоит перед ней, не протягивая руки, не пытаясь помочь. Она присела на корточки, и Гермиона заметила, как она поморщилась, сгибая правую ногу, но не показала виду.       — Ты упала, потому что испугалась, — сказала Беллатрикс, и в голосе её не было насмешки. — Ты не боишься упасть. Ты боишься, что я увижу в тебе посредственность. Что я пойму, что ошиблась десять лет назад, и ты не та девочка, которую стоило запомнить.       Она опустилась на корточки перед ней и заставила её поднять голову — не грубо, но настойчиво.       — Ты не знаешь, кто я, да? Ты смотрела мои программы, ты знаешь, что я взяла золото в восемнадцать. И ты, наверное, думаешь, что я просто психованная тётка, которая теперь вымещает злость на тех, кто моложе.       Гермиона молчала. Потому что это была правда. Примерно так она и думала.       — Я была такой же, как ты, — сказала Беллатрикс, и голос её стал тише. — Я выучила всё. Я знала каждое движение, каждый поворот, каждый вздох в программе. Я могла кататься с закрытыми глазами. И когда я упала — не потому что ошиблась, а потому что моё тело просто сдалось. Я поняла одну вещь, — техника не спасает, когда душа уже умерла. Твоя душа умерла, Грейнджер. Я вижу это. Ты не горишь. Ты просто выполняешь. И если ты хочешь золота — тебе нужно научиться гореть заново.       Она встала, развернулась и поехала к центру. И только тогда Гермиона заметила, что правый конёк чертит по льду чуть иначе — не так ровно, с едва заметным дрожанием. Тело Беллатрикс помнило боль, но душа отказывалась сдаваться.       — Вставай. И делай двойной тулуп. Пока не получится.       Гермиона поднялась. И сделала. С первого раза не вышло. Со второго — тоже. На четвёртый раз она упала снова, но встала и продолжила. Беллатрикс стояла в центре и молча смотрела, не давая ни совета, ни подсказки. Просто ждала.       И Гермиона сделала. На двадцатый раз. Чисто, плавно, без страха. Она остановилась и посмотрела на Беллатрикс, тяжело дыша.       — Достаточно, — сказала Беллатрикс, и в голосе её впервые мелькнуло что-то мягкое. — На сегодня всё. Завтра в пять утра. Не опаздывай.       Она уехала к бортику. Гермиона видела, как она села на скамейку и, отвернувшись, быстро, почти судорожно, расстегнула конёк на правой ноге. Как поморщилась, когда сняла его. Как на секунду прикрыла глаза. А потом надела ботинки, куртку и уже через минуту её не было в зале.       Гермиона осталась одна на льду. Локоть пульсировал, лёд холодил ладони, но внутри разливалось странное, забытое чувство. Она победила. Впервые за долгое время.       Но почему-то думала она не об этом. Она думала о том, как Беллатрикс сняла конёк и прикрыла глаза от боли. О том, как эта женщина двигалась, будто сражалась с каждым шагом, и ни разу не пожаловалась. О том, что за десять лет, проведённых на льду, Гермиона никогда не встречала никого сильнее и одновременно хрупче.

***

      Гермиона не спала всю ночь.       Она лежала на спине в своей комнате, уставившись в потолок, и прокручивала в голове каждое слово Беллатрикс. «Я ждала тебя десять лет». «Техника не спасает, когда душа уже умерла». «Ты должна научиться гореть заново».       Она встала в половине четвёртого, заварила крепкий чай, сделала растяжку. В четыре сорок пять уже стояла у дверей «Северного Сияния». Дворец был тёмен, только дежурный свет горел в холле. Она ждала, переминаясь с ноги на ногу, пока за спиной не раздались шаги.       — Ранняя пташка.       Гермиона обернулась. Беллатрикс стояла в трёх метрах от неё, прислонившись плечом к стене. На ней была длинная чёрная куртка до колен, из-под которой виднелись тёмные джинсы и высокие зимние ботинки. В руке — сумка через плечо и бумажный стаканчик с кофе. Она выглядела так, будто тоже не спала, но при этом в её фигуре чувствовалась пружинистая готовность.       — Ты пришла на пятнадцать минут раньше, — заметила она, приподнимая бровь. — Дисциплинированно. Это хорошо.       Гермиона хотела ответить, но Беллатрикс уже развернулась к двери, доставая ключ из кармана.       — Иди в раздевалку, не будем терять время. У тебя ровно десять минут, чтобы переодеться и быть полностью готовой.       Через десять минут Миона зашла на арену, внутри было темно, только аварийные лампы горели по углам. Беллатрикс тоже только вышла с тренерской и сразу включила свет надо льдом, всë залилось белым, стерильно-холодным сиянием. Белла поставила сумку на скамейку, кофе — на бортик, и только после этого начала переобуваться.       Гермиона заметила, как быстро и привычно Беллатрикс зашнуровывает коньки — пальцы двигались с автоматической ловкостью, без единого лишнего движения. Но когда она затягивала правый конёк, Гермиона увидела, как она на секунду замерла, сжала зубы, а потом продолжила, будто ничего не случилось.       — Смотри, — сказала она, поднимаясь и переступая на лёд. — Сегодня я хочу посмотреть, как ты выполняешь каскады. Всё, что умеешь. Без подготовки. Без разминки.       Гермиона моргнула.       — Без разминки? Мышцы не разогреты, это опасно…       — Твои мышцы разогреются за первые пять минут, — перебила Беллатрикс. — Я даю задание — ты выполняешь. Всё просто.       Гермиона сжала зубы, но перечить не стала.       Она начала с простого — двойной тулуп, который она не могла выполнить вчера, двойной сальхов, каскад из двух двойных. Получилось чисто, без помарок. Но когда она остановилась, Беллатрикс покачала головой.       — Техника хорошая, — сказала она. — Я не могу придраться к исполнению. Но ты катаешься, как калькулятор. Ты делаешь всё правильно, но в этом нет жизни. Ты думаешь о движении, когда должна его чувствовать.       Гермиона вспыхнула.       — Тогда покажите мне! — сорвалось с её губ. — Покажите, как это чувствовать! Я делаю всё, как вы говорите, но вы никогда не довольны. Что ещё нужно?       Беллатрикс усмехнулась. Она не выглядела рассерженной — скорее, заинтересованной. Она сняла олимпийку, оставшись в чёрном трико, и Гермиона только сейчас заметила, как под ним чувствуются все мышцы — сухие, подтянутые. Беллатрикс плавно вышла на лёд и встала напротив Гермионы.       — Смотри, — сказала она коротко. — И запоминай.       Она начала движение — и Гермиона забыла, как дышать. Это было не катание. Это был танец со льдом. Каждое движение Беллатрикс было наполнено смыслом — не вычисленным, а выдыхаемым из самой глубины. Она не показывала технику. Она показывала свободу.       Но Гермиона, заворожённая, заметила и другое. Как Беллатрикс чуть заметно переносила вес на левую ногу перед каждым прыжком. Как она избегала сложных вращений на правой ноге. Как на мгновение её лицо искажала гримаса боли, когда она приземлялась. Она была прекрасна, но сломана. И эта борьба делала её ещё более завораживающей.       — Повторяй, — бросила Беллатрикс, не останавливаясь.       Гермиона попыталась. Получилось коряво, сбивчиво.       — Медленнее, — сказала Беллатрикс, поравнявшись с ней. — Движение идёт от плеча, а не от колена. Чувствуй лёд — он должен быть продолжением тебя.       Они тренировались три часа. Гермиона падала, вставала, падала снова. Беллатрикс не давала ей передышки — она ставила задачу за задачей, и каждый раз, когда Гермиона сбивалась, она слышала этот ровный голос: «Снова. Ещё раз. Не думай. Делай».       К концу тренировки Гермиона сидела на льду, тяжело дыша, и чувствовала, что ноги больше не держат.       — Завтра в то же время, — сказала Беллатрикс, направляясь к бортику. — Сегодня ты сделала больше, чем я ожидала.       Гермиона подняла голову и увидела, как Беллатрикс села на скамейку и, отвернувшись, быстро расстегнула правый конёк. Как она на секунду прикрыла глаза, когда снимала его. Как её пальцы на мгновение замерли на больном колене.       И сердце Гермионы сжалось.       Она поднялась, побрела в раздевалку.

***

      Спустя пятнадцать минут она переоделась и вышла из дворца. Свежий февральский воздух обжёг лицо, и она остановилась на крыльце, щурясь на бледное зимнее солнце.       — Эй, ты!       Голос раздался сбоку, и Гермиона обернулась.       У входа стояла машина — дорогая, чёрная, с тонированными стёклами. Рядом с ней, прислонившись к капоту, стоял парень. Светлые волосы, аккуратно уложенные, дорогое пальто, на лице — лёгкая, насмешливая улыбка. Он был красив — Гермиона не могла этого не заметить, — но в его улыбке было что-то скользкое.       — Ты новенькая у тёти Беллы? — спросил он, окидывая её взглядом — бесстыдным, оценивающим, от макушки до коньков в руках.       Гермиона нахмурилась.       — Простите, мы знакомы?       — Нет, но я бы хотел познакомиться, — он сделал шаг вперёд и протянул руку. — Драко. Драко Малфой. Белла, то есть Мисс Блэк — моя тётя. Она, конечно, не рассказывала обо мне, потому что считает меня распущенным мальчишкой, но я терпеливый.       Гермиона смотрела на его протянутую руку и медлила. Что-то в этом парне её настораживало — слишком быстрая улыбка, слишком уверенный взгляд.       — Гермиона Грейнджер, — сказала она наконец, пожимая его руку коротко, без тепла. — Я занимаюсь у вашей тёти.       — О, я знаю, — улыбнулся Драко, и в этой улыбке было что-то маслянистое. — Тётя Белла никогда не берёт никого, кроме гениев. Значит, ты особенная. Я люблю особенных.       Она хотела ответить, но в этот момент за её спиной открылась дверь, и голос Беллатрикс — резкий, стальной — разрубил утренний воздух:       — Драко. Ты что здесь делаешь?       Гермиона обернулась. Беллатрикс стояла на крыльце уже в куртке и ботинках, сумка через плечо, и смотрела на племянника так, будто увидела таракана на кухне.       Драко мгновенно выпрямился, и улыбка его стала чуть более натянутой.       — Тётя Белла! Хотел заскочить поздороваться. Ты занята, но я увидел твою ученицу и решил…       — У тебя был свободный час, чтобы придумать это? — Беллатрикс спустилась на ступеньку ниже, вставая между Драко и Гермионой. — Драко, у меня нет времени на твои игры. И у Гермионы тоже. Она моя фигуристка, и ей нужно отдыхать, а не выслушивать твои глупости.       — Я ничего плохого не делал, — обиженно протянул Драко, поднимая руки в примирительном жесте. — Я просто хотел познакомиться с девушкой, которая заслужила внимание самой Мисс Блэк. Это же комплимент.       — Она заслужила внимание мной как тренером, — отрезала Беллатрикс. — Не как материал для твоей коллекции. Я знаю, что ты делаешь, Драко. И я советую тебе держаться от неё подальше.       Гермиона переводила взгляд с одного на другого. Она не до конца понимала, о чём речь, но настороженность не проходила. Драко улыбнулся ей — виновато, почти по-детски, но в глазах его мелькнула искра, которая Гермионе не понравилась.       — Хорошо, тётя Белла, — сказал он мягко. — Твоя ученица — твои правила. Но я в субботу вечером устраиваю вечеринку. Может, ты позволишь ей прийти? Я приглашаю всех талантливых ребят из твоего отделения.       — Нет, — сказала Беллатрикс.       — А ты? — Драко перевёл взгляд на Гермиону, и улыбка его стала почти очаровательной. — Придёшь, Грейнджер? Было бы глупо всю жизнь провести только на льду, правда?       Гермиона растерялась. Она действительно редко выбиралась куда-то, всегда была занята тренировками и учебой. Но с другой стороны… почему бы и нет? Парень её возраста, вечеринка, это нормально. Но взгляд Беллатрикс, который она чувствовала на себе, был тяжёлым.       — Я подумаю, — сказала она уклончиво.       Драко улыбнулся шире.       — Я буду ждать. Дашь номер, чтобы я написал адрес?       — Нет! — снова вмешалась Беллатрикс, и в голосе её звенел металл. — Ты получишь адрес через администрацию, если она решит прийти. А сейчас — проваливай, Драко. Я серьёзно.       Драко поднял руки.       — Всё, всё, ухожу, — он сел в машину, и уже из опущенного стекла крикнул: — Я позвоню через администрацию, Грейнджер! Будет интересно!       Машина с рыком отъехала, и Гермиона осталась стоять на крыльце рядом с Беллатрикс.       — Вы были с ним резки, Мисс Блэк, — сказала она.       — Потому что я знаю его, — ответила Беллатрикс, и в её голосе впервые послышалась какая-то усталость. — Он мой племянник, и я не могу выгнать его с глаз долой, но я предупреждаю тебя, Грейнджер. Если он начнёт тебя приглашать — не ходи. Он не тот, за кого себя выдаёт.       Гермиона хотела спросить, что это значит, но Беллатрикс развернулась и ушла к чёрной машине, которая стояла на парковке, оставив её на морозе с коньками в руках и целым ворохом вопросов.       Она не знала, что делать. Интуиция подсказывала ей доверять тренеру — Беллатрикс была жёсткой, но честной. С другой стороны, Драко казался просто общительным парнем, который хотел с ней познакомиться. И Гермиона была достаточно взрослой, чтобы решать самой, с кем ей общаться.       Она застегнула куртку до самого горла и пошла домой, чтобы успеть переодеться и поехать на учëбу, размышляя о том, принять ли приглашение Драко. Снег под ногами хрустел, февральское солнце слепило глаза, а в голове крутились две вещи: слова Беллатрикс о том, что душа умерла, и её предупреждение о Драко.       А Беллатрикс сидела в машине и смотрела, как Гермиона уходит по заснеженной улице. Она не знала, что именно её тревожило — забота о спортсменке или что-то другое, что она не хотела даже формулировать в своей голове. Она просто смотрела, как та, пошатываясь от усталости, идёт домой.       — Дурацкое начало недели, — пробормотала она себе под нос и отвернулась от окна.       Но она знала, что это не просто дурацкое начало недели. Нет, это было началом чего-то большего. Беллатрикс чувствовала, что эта девочка, Гермиона Грейнджер, наверняка изменит её жизнь.