Драгоценность

      Тук-тук. Тук-тук.       Так бьётся сердце в груди любого живого существа, будь оно человеком или зверем, рыбой в глубине или птицей в вышине, — ровный, негромкий, упрямый звук, который не замолкает до самой смерти.       Тук-тук. Тук-тук.       Так звучит костяной челнок, ритмично ударяясь о деревянные плашки ткацкого станка. В унисон с сердцем. Чуть громче, чем сердце.       На окраине прибрежного котана, там, где сухие стебли высокой травы круглый год гнулись под солёными ветрами, вдали от прочих добротно слаженных тисэ стояла крохотная хижина, перекошенная так, будто жадное до жертв море однажды попыталось забрать и её, да не дотянулось, оставив лишь след своей хватки на стене — глубокую трещину, заросшую мхом.       Внутри, у очага, который давно прогорел до тёмных углей и не торопился разгораться вновь, потому что хозяину было всё равно, тепло ли в его жилище, сидел юноша.       Его глаза, в которые большинство соплеменников старалось не заглядывать, были закрыты. Густые, жёсткие волосы непослушными волнами падали прямо на лицо — голова была склонена, точно он спал или безмолвно молился. Но спина оставалась прямой, как мачта чипа, а пальцы — быстрые, безостановочные, ловкие — жили своей жизнью.       Он ткал.       Нити горной крапивы, выбеленные на солнце до цвета заснеженных горных вершин, ложились в его умелых руках покорно, будто знали наперёд, какой узор должны составить. А он сам не всегда знал, но доверял своим рукам и сердцу, стучащему в такт челноку.       Люди котана говорили, что у него дурной дар. Что мужчине не пристало склоняться над станком, который испокон веков принадлежал женским рукам, что мужские пальцы созданы для лука, гарпуна и весла, а никак не для челнока. Старухи, более всех чтущие традиции, поджимали губы, когда проходили мимо перекошенной хижины, и осеняли себя знаками от всех бед. Сами не знали, чего боятся — тихого юношу, безобидного, как остывшая зола, или того, что рождалось на его станке.       И хоть узоры на его ритуальных поясах и налобных повязках-матампуси были изящны и неповторимы, общине они были не нужны.       Когда он ткал для старейшины Экаша, чья дочь подхватила хворь, в нитях вдруг возник узор, похожий на разорванную паутину — и через три дня девушка умерла. Когда он плёл пояс для рыбака Сирамы, нить сама свернулась петлёй, похожей на удавку, — и через месяц Сирама утонул, запутавшись в собственных сетях.       С тех пор никто не просил странного юношу ткать для них.       Он не обижался. Он давно понял, что дар, который не приносит радости, — не дар вовсе, а проклятие. Но не мог остановиться. И в одиночестве своего ремесла находил единственный покой.       Тук-тук. Тук-тук. В этом ритме, сомкнув ресницы, он забывал о своих потерях.       Он остался один очень давно — настолько, что почти не помнил близких: чьи-то руки, заплетавшие ему волосы в детстве и впервые показавшие челнок, чей-то голос, ласково зовущий его по имени. Соседи устали гадать, как он выжил один с того возраста, в котором дети ещё держатся за материнский подол, — будто море само взялось его выкормить, пока никто не видит.       Юноша и сам не знал, кто его жалел и тайком приносил к порогу то свежую рыбу, то горсть сушёных ягод, то охапку хвороста. Он принимал эти дары молча, не выслеживая благодетеля, потому что знал: если назвать доброго человека по имени, он устыдится и исчезнет. А с ним оборвётся тонкая нить, связывающая его с котаном.       Вместо этого он просто мысленно благодарил то сострадательное сердце, что оставляло подношения у порога, не требуя ничего взамен.       Он забыл почти всех, кто его оставил. Но одно имя не мог позабыть — его помнил весь котан.       Имя лучшего охотника побережья, воплощающего гордость и силу. Ткач редко видел его близко, но весть о трагической гибели в бушующей пучине и полные скорби ритуальные прощания соплеменников донеслись даже до уединённой хижины. Община долго оплакивала своего защитника, ломая его лук над священным огнём, чтобы дух охотника ни в чём не нуждался в ином мире. И хотя юноша не смел прийти на совет и разделить общее горе, внутри него, глубоко под кожей, остался невидимый шрам от этой чужой, но ставшей такой личной потери.       Тук-тук. Тук-тук.       Этот звук баюкал его, уводил прочь от шума прибоя, от криков пролетающих над тисэ чаек, от боли, сжимающей грудь. Вплетая в узор белые нити, ткач словно укладывал один к одному дни своей однообразной, затворнической жизни, где не было места ни чужой привязанности, ни простому человеческому теплу. Он был частью этого берега, такой же неотъемлемой и незаметной, как серые скалы или выброшенные штормом на песок сухие водоросли.       Тук-…       Ткач на мгновение замер, изумлённо моргнув. Челнок выпал из его рук. Натяжение изменилось, нити запутались.       А затем, прорезая монотонный, давно привычный морской гул, со стороны песчаной косы донёсся чей-то истошный крик.       Юноша поднялся, на ходу подхватывая со стены свой старый, потемневший от времени аттуси из коры вяза. Сердце, только что послушно следовавшее за челноком, теперь заколотилось в груди неровно, испуганно, предчувствуя, что нить его судьбы прямо сейчас завязалась в тугой узел. Ткач шагнул к выходу и толкнул сплетённую из сухого камыша циновку, закрывающую дверной проём.       Холодный, пропитанный солью и штормовой моросью ветер мгновенно ударил его по лицу, заставив сощуриться. Небо заволокли тяжёлые, чернильно-чёрные тучи, опустившиеся так низко, что они казались продолжением бушующего моря.       Там, поодаль, на самой границе между кипящей белой пеной и мокрым песком, уже столпились люди. Вся община — от старейшин до маленьких детей — вышла на крик и замерла в оцепенении. Мужчины, побелев от страха, судорожно сжимали рукояти охотничьих ножей-макири, но никто из них не смел сделать даже шага вперёд. Все они смотрели на одну-единственную фигуру, которую океан выплюнул на берег.       Тёмные воды, что никогда не прогревались достаточно, чтобы человек захотел в них войти, редко отдавали свою добычу. Но если и возвращали, то изъеденной рыбами и морскими духами, в лохмотьях, с дырой вместо лица. Тот, кого вернул океан, издали выглядел просто задремавшим у кромки воды.       Люди не приближались; тревожный шёпот сливался с рокотом волн, пока из толпы не отделилась фигура тусу-айну.       Его обувь вязла в мокром песке, шаги были неторопливы. Толпа ахнула, когда он наконец приблизился к распростёртому телу и тронул его носком лёгкого сапога из рыбьей кожи.       Некогда смуглое от солнца и ветра лицо было бледным и неподвижным. От толчка не дрогнула ни одна мышца. Шаман оглянулся на толпу, махнул рукой, подзывая к себе, но сбившиеся люди лишь отшатнулись. С мрачным лицом тусу-айну сам опустился на колени подле тела. Перевернул человека на бок, нажал широкой ладонью на грудь, с силой хлопнул по спине — и тот закашлялся, выплёвывая солёную воду.       А потом открыл глаза — сумрачно-синие, цвета прибрежных волн в солнечный день.       И люди отшатнулись ещё дальше.       Тусу-айну поднялся, сплюнул на песок и, не глядя больше на человека, которого вернул океан, ушёл прочь.       Стоя на небольшом пригорке, ткач видел, как люди, пятясь, медленно расходятся по своим тисэ, чтобы запереться изнутри и переждать надвигающуюся бурю; как матери закрывают глаза любопытным детям, отвечая суровым молчанием на их вопросы; как упрямо отворачиваются охотники, всё ещё сжимающие рукояти ножей. На песчаной косе, омываемый пеной, остался лишь тот, кого вернуло море.       Его оплакали. С ним простились. Никто не ожидал, что пучина не примет его. Этому не было объяснения, не было названия, и раз сам тусу-айну не хотел связываться с этим, никто не осмелился подойти.       Никто, кроме юноши, который оставался для всех невидимкой.       Он понимал, каково это, когда вся община отворачивается и боится сказать хоть слово, но сейчас даже он остановился в нескольких шагах от охотника, рассматривая его издали, вглядываясь и почти не веря своим глазам.       Синие зрачки были прозрачны и пусты, словно их обладатель не видел ничего вокруг или смотрел сквозь. Но со спёкшихся от соли губ сорвался глубокий, прерывистый выдох, похожий на тихий стон.       Тук-тук, тук-тук… Сердце, обычное человеческое сердце билось в груди, разгоняя кровь, и сколько-то ударов спустя он потянулся и сел на песке. Даже это движение оставило некогда крепкого мужчину почти без сил. Но он дёрнулся вновь, пытаясь встать, чтобы измученно рухнуть на колени, царапая ладони о крупный серый песок.       На его обнажённой спине под слоем налипшей грязи отчётливо виднелись лоснящиеся, иссиня-чёрные отметины, сложившиеся в пугающе правильный орнамент. Они не походили на следы от острых прибрежных скал или когтей рассвирепевшего зверя. Это было клеймо.       Раскат грома, прозвучавший над водой, заставил юношу выйти из оцепенения и шагнуть навстречу. Он боялся, но его упрямо тянуло к охотнику, словно он сам был нитью в чьих-то пальцах.       — Позволь помочь тебе, — едва слышно за шумом ветра проговорил юноша, не задумываясь о том, что его хрупкое тело может сломаться под чужой тяжестью.       Пальцы охотника были холодными и неожиданно нежными, как чешуя мелкой рыбёшки. Словно они никогда не держали ни лука, ни гарпуна, не имели мозолей, что носил каждый мужчина.       — Воды… — хрипло попросил он на выдохе.       Ткач вздрогнул, оглядываясь. Воды вокруг было целое море, но пить её, конечно, не стоило. Не сразу он вспомнил, что на поясе всегда носил тыквенную флягу — старая привычка травника, держащего пресную воду под рукой.       Трясущимися руками он отвязал её и поднёс к потрескавшимся побелевшим губам:              — Не торопись.       Охотник пил мелкими глотками, но жадно, не отрываясь, пока фляга не опустела. Закрыл глаза, пережидая накатившую дурноту, и всё же поднялся на ноги.       — Спасибо.       Голос всё ещё звучал хрипло, чуть слышно, в нём не было ни прежней силы, ни глубины.       — Вот-вот будет дождь, — куда-то в сторону сказал ткач, подставляя плечо. — Пойдём. Нужно спрятаться.       Когда охотник навалился на него всем своим весом, у юноши перехватило дыхание. Но упрямства ему было не занимать. Каждый шаг давался обоим с трудом. Ноги увязали в мокром песке, штормовой ветер бил в лицо, море шипело, швыряя в спины солёные брызги, словно сердилось на уходящих от него людей.       Деревня замерла. Из узких окошек приземистых домов за ними наверняка следили десятки встревоженных глаз, но никто не вышел наружу, не поспешил на помощь странному сироте, тащившему на себе мертвеца. Для котана они оба были призраками, нарушившими покой живых.       Когда они наконец добрались до покосившейся хижины и ткач плечом толкнул камышовую дверь, силы оставили обоих. Они тяжело рухнули на пол прямо у порога. В тот же момент небо разразилось первыми крупными каплями.       — Сейчас… — выдохнул юноша, осознавая, что в его доме впервые оказался кто-то живой, кроме него самого.       Живой ли?       Он испуганно обернулся, ловя взгляд сумрачно-синих глаз. Их цвет и пустота пугали до дрожи, но разве у мертвецов бывают глаза, реагирующие на движение? Кажется, нет.       — Ты помнишь, как тебя зовут? — спросил ткач.       Охотник задумался и молчал около двух десятков ударов сердца.       — Нам, — наконец проговорил он. — Меня зовут Нам. Я помню.       «А меня?» — глупый вопрос едва не сорвался с языка, но ткач успел прикусить его и произнёс лишь:              — Хорошо.       Он отвернулся, сглатывая невесть откуда взявшееся смущение. Сам он не бывал в чужих домах, но, чего греха таить, порой подглядывал в окна, подсматривал за чужой жизнью, особенно когда был помладше. Там всё было устроено куда лучше, чем у него.       Однако лежанкой у стены, застеленной собственноручно сплетёнными камышовыми циновками, он мог гордиться. Поверх них лежал толстый, мягкий слой высушенной травы и лесного мха, а сверху — старая, потёртая оленья шкура, доставшаяся от родителей.       — Тебе нужно отдохнуть, Нам, — сказал он, кивнув на ложе.       Возвращённый океаном уснул, едва его голова коснулась мха. Он не шевелился во сне, лишь иногда горестно протяжно вздыхал. Его тело не становилось теплее, словно холод океана впитался вглубь него, до самых костей, до самой души.       Проснулся он, только когда солнце поднялось высоко-высоко. Шторм кончился, утих ветер, а с ним и дождь, небо разливалось бесконечной синевой.       — Где твоя сестра? — спросил Нам, не шевелясь и сквозь ресницы глядя на ткацкий станок. Воспоминания о прошлой жизни и людях котана казались далёкими, туманными, словно выдуманными.       Куда лучше он помнил серебристую чешую, перевитые водорослями косы и янтарные браслеты на запястьях Репун-камуи, морского бога.       Ткач удивлённо моргнул, но ответил ровно:       — У меня нет сестры. И никогда не было. Я живу здесь один.       Всё то время, пока охотник спал, юноша не смыкал глаз: приходил в себя, отыскивал среди своих скромных запасов что-то съестное, разводил огонь, чтобы разогнать холод, наблюдал то за спящим, то за дождём снаружи сквозь узкую щель… И всеми силами гнал от себя мысли: «Это неправильно. Он уйдёт. Отдохнёт, наберётся сил и уйдёт к своим. Они примут его. Они тоже поймут, что он живой».       — Ты голоден? Хочешь пить? У меня есть немного юколы и чистая вода.       — Спасибо за твою доброту, — отозвался мужчина, поднимаясь с настила и садясь перед очагом. Сон восстановил его силы, двигался он легче. Предложенную рыбу он проглотил, почти не жуя.       «Почему твой дом так беден?» — едва не сорвался с его губ вопрос, но тут-то охотник и вспомнил юношу-ткача.       — Я съел твои запасы, — вместо этого проговорил он. — Принесу тебе рыбы.       — Это вовсе не обязательно. — Ткач мотнул головой, теребя завязки на своём рукаве. — Когда ты вернёшься к своим, тебе не стоит ко мне приближаться.       Охотник промолчал, не тратя силы на спор, но твёрдо решил: первая же добыча ляжет на порог этой маленькой хижины. В прошлой жизни Нам умел быть благодарным.       — Я пойду, — сказал он, медленно поднимаясь.       — Подожди! — неожиданно вскинулся юноша и тотчас вытянул из стопки тканей в углу большое полотно, напоминающее покрывало. — У меня нет халата для тебя, но…       Он протянул отрез, прикусив губу и стараясь не смотреть на полуобнажённого мужчину. А закончил едва слышно:              — Тебе ведь нужна одежда.       — Нужна, — согласился охотник, только сейчас осознав, что на нём были лишь штаны. И добавил: — Мой долг перед тобой растёт.       Прикосновение к чужой руке почти обожгло его, и он поспешно натянул на плечи тканое покрывало. То было мягким и плотным, чуть шероховатым, и эти простые, обыденные ощущения вдруг когтями полоснули по сердцу.       — Спасибо, — повторил Нам. — Теперь пойду.       Юноша, неотрывно смотрящий в пол, лишь кивнул. Он не мог признаться, что это покрывало он ткал с мыслями о Наме. Не сказал, что мечтал вручить полотно лучшему охотнику котана до того, как океан забрал его в свои бездонные чертоги. Лишь мечтал. Без веры в то, что это случится.       А после видеть его не мог, страшась, что именно его руки навлекли на Нама погибель. Как навлекали беды на всех, для кого он ткал.       

∿∿∿●❖●∿∿∿

      Тисэ, где охотник жил со своей семьёй и куда не успел привести невесту, стояло в центре поселения. Крепкое, высокое — под стать людям, живущим в нём. Нам обессиленно остановился у порога, скользнул взглядом по новому инау, несколько раз глубоко вздохнул и поднял руку, чтобы толкнуть дверь, но та отворилась изнутри.       — Тебе больше нет здесь места, — глухо сказал его отец, глядя под ноги. — Океан забрал моего сына, мы оплакали его и похоронили. Уходи.       — Но я жив, — пробормотал Нам. — Я жив, хоть и слаб. В моём теле течёт кровь, моё сердце бьётся.       — Уходи, вышедший из воды. — Подле отца вырос старейшина. — Твои глаза синие, как у морского народа. Ты более не принадлежишь миру живых. Уходи, в котане нет дома, что откроет тебе свои двери.       И Нам ушёл. Шаги его были медленны и тяжелы, как и мука, лежащая на сердце. Люди, встречавшиеся ему по пути, отходили подальше и отводили глаза. Только тусу-айну посмотрел с прямым любопытством, но к нему Нам и сам не посмел подойти. Традиция требовала: шаману надобно заплатить, будь ты его сосед или брат, иначе боги отвернутся от видящего, лишат его благословения.       Как выжить одному, без семьи, без поддержки, без совета старейшины или тусу-айну?       Волны, мирные и ласковые, плескались о берег, лизали ступни, когда охотник вернулся туда, где его нашли вчера. Зачем Репун-камуи отправил его домой? Почему не оставил на морском дне, в дивных гротах, вырезанных самой водой, среди серебристых рыб? Что ему делать в мире живых?       Волны плескались, сердце сильно и мерно стучало в груди, а ответов не было.       Уже стемнело, когда Нам остановился у порога крошечной хижины на морском берегу. Заходить не стал — позвал снаружи.       — Могу я провести эту ночь в твоём доме?       Камышовая дверь осторожно приоткрылась.       — Они… не приняли тебя? — тоскливо спросил ткач, посторонившись. — Наверное, им нужно привыкнуть. Если это из-за глаз, быть может, скоро они вернут прежний цвет. Проходи.       За это время он не успел вернуться к станку, но старался отвлечься другими делами. Наводил порядок, выметал песок из хижины, перебирал никому не нужные пояса. Наступила ночь, но сон не шёл — слишком много мыслей терзало его голову.       Охотник сел у очага, протянул руки к огню и только тогда отозвался:       — Может, привыкнут. А может, нужно искать себе новый котан, подальше, где меня согласятся принять. Но сейчас я слишком слаб, а скоро наступит зима…       Ткач, устроившись на лежанке и накинув на плечи старую шкуру, смотрел ему в спину.       — Хороший охотник пригодится везде. А уж такой, как ты…       Он вздохнул, смыкая ресницы, и продолжил тише:       — Зря я отдал тебе покрывало. Прошу, не сердись.       — На что мне сердиться? — изумился Нам, обернувшись. — Это хорошее покрывало. Оно согрело меня.       — Я его ткал, — отозвался юноша. — А всё, что делают мои руки, приносит людям одни несчастья.       — Оно красивое и тёплое, — поспорил охотник. — Как и твои руки. В моих бедах нет твоей вины.       Если слова сдержать ещё получалось, то горестный вздох прозвучал против воли юноши, прижавшегося спиной к стене.       — Как тебе удалось выжить? — спросил он какое-то время спустя. — Тебя не было несколько лун.       — Так долго… — тоскливо протянул Нам. — Немудрено, что меня оплакали и забыли. Я и сам не знаю, жив ли. Шторм перевернул мою лодку, а волны утянули в глубину. Я видел морской мир. Плавал с рыбами и косатками. Гладил морских львов. Собирал водоросли. Дышал под водой так же легко, как здесь. А потом океан… — он зажмурился, не договаривая, говоря полуправду, — выкинул меня обратно.       Живое воображение юноши тут же нарисовало подводные чертоги — разительно отличающиеся от того, что видел Нам, ведь ткачу никогда не доводилось погружаться глубоко. Он даже подался ближе, заинтересованно вслушиваясь, но снова вздохнул, стоило охотнику замолчать.       — Быть может, кто-то не хотел отпускать тебя? Какая-то… девушка? Она звала тебя. Молила море…       — Не знаю, — тихо отозвался Нам. — Ни одна девушка не отворила предо мной двери, не поднесла воды, не накрыла мои плечи аттуси. Ты один готов разделить со мной крышу и пищу.       Он бросил на юношу взгляд, в котором мелькнул какой-то огонёк, и тихо спросил:       — Ты так бесстрашен?       — Нет, я трус, — откликнулся ткач. — Но мне нечего терять. Даже если этой ночью, лёжа рядом со мной, ты заберёшь мою жизнь… Мне всё равно.       Это прозвучало просто и безыскусно, и Нам смежил ресницы, прежде чем ответить:       — Ты можешь засыпать без страха. Я не причиню тебе вреда.       Мягко зашуршал настил — юноша улёгся, переложив шкуру на ноги.       — Не вздумай только ложиться на пол, — пробормотал он. — Здесь обоим хватит места.       

∿∿∿●❖●∿∿∿

      Просыпаться было трудно, даже прошлым утром было легче. Вчера холод лизал плечи и сердце охотника, нынче же было тепло. Незнакомо, непривычно тепло, а ещё очень трудно дышать.       Мужчина приподнял голову и приоткрыл припухшие со сна веки. Неудивительно, что каждый вдох давался с трудом — во сне он уткнулся лицом в густые жёсткие волосы. Его обдало внезапным смущением, и он осторожно, стараясь не потревожить чужого отдыха, отодвинулся.       Надобно было вставать. Решать, куда податься, где провести зиму. Не оставит же этот юноша его у себя до весны? Да и где бы они разместились в крошечной землянке вдвоём?       Длинные ресницы спящего едва заметно вздрагивали, а тонкие пальцы крепко сжимали край общего покрывала. В рассветных сумерках, проникающих в хижину сквозь небольшое оконце, он казался ещё более хрупким, почти прозрачным — полной противоположностью могучим и шумным женщинам котана.       При внимательном рассмотрении он выглядел подростком, хотя прожил уже более двадцати зим. И выжил здесь совсем один, никому не нужный, несмотря на мастерство своих рук.       Нам осторожно, почти невесомо подтянул покрывало выше, прикрывая его плечо, и тихонько встал. Развёл огонь в очаге, сходил к ручью за водой, подвесил котелок. Положить в него, кроме горсточки сушёных ягод, было нечего.       Хороший охотник — не тот, кто с помощью лука может добыть оленя, а гарпуном — кижуча. Хороший охотник — тот, кто знает, как и без оружия раздобыть пропитание в лесу.       — Ты можешь дать мне своих нитей? — спросил Нам, едва юноша проснулся.       — М-м? — сонно откликнулся тот. — Зачем они тебе? Они слишком тонкие для охоты… Наверное.       Он медленно перевернулся на бок, потирая кулаком глаза. На щеке отпечатался рельефный след от циновки, в животе заурчало.       Взгляд, наконец прояснившись, скользнул в сторону, к станку в углу хижины, где осталось забытым со вчерашнего утра то самое полотно, которое он не успел закончить — и юноша вмиг подобрался, окончательно стряхивая с себя сон.       На деревянной раме красовалось неоконченное полотно с узором, совсем не похожим на привычный мореу, что украшал пояса и накидки всего котана из поколения в поколение. Здесь, в густом переплетении тёмно-синих и белёсых нитей, угадывалось нечто иное: текучее, почти живое. В изгибах рождались мощные силуэты хвостов, уходящих в пенную пучину, крутые завихрения подводных течений и плавные дуги, напоминающие разворот плавников.       Пребывая последние луны в глубокой тоске и мыслях о море, ткач решился на невиданную, почти святотатственную для этих мест смелость. Но его трудов всё равно никто не видел.       Торопливо поднявшись, он подхватил моток нитей и протянул его Наму, одновременно пытаясь заслонить собой станок.       — Вот, если надо, бери.        — Сплету из них сеть, — осторожно, негромко объяснил охотник, отступая на шаг. И тоскливо добавил, толкнув камышовый занавес и выходя за порог: — Ты всё-таки меня боишься. Разве я похож на неразумное дитя или дикаря, чтобы тянуться к твоей работе и портить то, что ты делаешь?       Он не ждал ответа. Сел за порогом, потянул за нить, оценивая её прочность. Она и впрямь была тонкой, требовалось сложить несколько слоёв, сплетая и связывая узелками, чтобы получить прочную сеть. Простая, монотонная работа, какую обычно поручали детям, если они были в доме. Но пальцы Нама вспомнили её, как вспоминали и другое. Уже скоро он почти и не смотрел на свои руки и нити в них, то и дело вглядываясь в океан и мысленно прося его быть милосердным, дать ему добычу.       Лук он, конечно, сделает новый, как и гарпун, но найти подходящее дерево и выдолбить из него лодку без инструментов вряд ли сможет. Как же легче человеку, когда у него есть семья и тисэ, когда поддержат советом и помощью…       Как выживал юный ткач?       Нам на миг представил и себя таким одиноким, никому не нужным, прозрачным, — и содрогнулся.       Юноша долго стоял у станка, прислушиваясь к звукам за стеной, прежде чем заставил себя сдвинуться с места. Конечно, он боялся вовсе не Нама и не его слов. Но как в этом признаться? И стоит ли?       Он заглянул в котелок — несколько ягод сиротливо плавали в воде. Этого было мало для двоих, тем более для мужчины, которому нужно восстанавливать силы. Прикусив губу, ткач прикинул, что у него ещё осталось из запасов: вяленая рыба, немного орехов да связка корней лопуха, которые он сам не любил, но ел, когда выбора не было.       Он выскользнул из хижины и устремился к скудной полоске леса, тянущейся вдоль ручья. Там он знал каждое место, где можно было найти хоть что-то съедобное.       Собирал торопливо, не позволяя себе задумываться о том, что впервые делает это не только для себя. В этой поспешности было что-то отчаянное, будто если он наберёт достаточно, успеет вовремя, порадует желудок охотника, то… о страхе можно будет позабыть на какое-то время. Нам не уйдёт.       Ключевая вода была ледяной, обжигающей пальцы, но чистой и сладковатой на вкус. Ткач набрал полную кадушку на обратном пути. Вернувшись, бережно подлил воды в котелок, забросил в него несколько крупных грибов и какие-то коренья.       Когда похлёбка была готова, солнце уже поднялось, расплескав золото по спокойной морской глади. Подле охотника появилась плошка, наполненная горячей едой. Ткач уселся чуть поодаль, отщипывая от сорванной веточки ягоды ежевики.       — Я не боюсь, что ты испортишь мою работу, — сказал он негромко, стараясь не смотреть на мужчину. — Я боюсь, что… ты уйдёшь.       Его слова выдернули Нама из глубокой задумчивости, и он уставился на юношу в изумлении.       — Ты хочешь, чтобы я остался? — переспросил он. — Здесь? С тобой? Такой… слабый и чуждый?       — Да, — ткач вытолкнул из себя это слово, собрав смелость в кулак. Спелая ягода в сжатой ладони брызнула соком. — Пока ты не восстановишь силы.       В синеве глаз плеснулось неверие и благодарность, с губ сорвался негромкий выдох.       — Если ты не прогонишь меня, я останусь, — проговорил мужчина. — Но если тебе станет в тягость, скажи мне. Не хочу быть бременем. — Он помолчал немного и с чувством добавил: — Спасибо тебе, Тэ.       Это имя редко звучало в котане, но Нам помнил его. Вспоминал, плетя сети, их недолгие случайные встречи: как-то он помог поднести кадушку с водой до хижины на берегу, как-то высыпал в детские ещё ладони горсть свежих ягод… Но никогда не задумывался, как тот живёт, чем занимается. Раньше у Нама была полная делами жизнь: большую семью с родителями, сёстрами и младшими братьями нужно было кормить; он охотился в лесу и на море. Всегда находились дела…       Он опустил взгляд на дымящуюся плошку, сглотнул, чувствуя, как рот наполняется слюной, и спросил:       — Ты сварил еду? Сам поел?       Тэ вздрогнул — не от вопроса, а от имени, которое так редко слышал из чужих уст, что и сам почти позабыл. Котан звал его «ткачом», «сиротой», в лучшие дни просто «юношей», словно имя несло проклятие, если произнести его вслух.       Он замер, не донеся ягоду до рта, и не сразу нашёлся с ответом, слишком занят был тем, чтобы справиться с губами, дрогнувшими в несмелой улыбке.       Как давно он улыбался кому-то? Было ли это когда-нибудь вообще?       — Ты помнишь, — выговорил Тэ.       И улыбка всё же проявилась. Неуверенная, кривая, но полная признательности.       — Я поел, — поспешно добавил он. — Мне много не нужно. А тебе надобно есть побольше, чтобы вернуть силы. Не волнуйся, ешь.       Обхватив колени руками, Тэ искоса наблюдал за охотником. Конечно, Нам станет прежним собой, станет сильным и нужным общине. Тэ не был её частью, но не мог оставаться в стороне, прячась от чужих взглядов, наблюдая за живущими, слушая их разговоры и песни. Его предпочитали не замечать, но он старался держаться поближе к людям. И только последние пару дней, после неожиданного возвращения Нама, мог видеть его так близко, рассматривать и любоваться, всё ещё таясь.       Казалось, что большего и не нужно. Просто видеть, как он ест. И улыбка вновь просилась на лицо.       — Вкусно, — благодарно промычал Нам, едва не набросившись на еду. А опустошив плошку, пообещал: — Доплету сеть и принесу тебе много рыбы. Чтобы ты больше ел и чаще улыбался.       Последние слова сорвались с губ неожиданно даже для него самого. Едва ли Нам обращал внимание на улыбки — всегда занятый ум редко замечал что-то такое. Но эту, непривычную, робкую, он увидел и порадовался ей, как радуются солнечным лучам после многих дней дождя.

∿∿∿●❖●∿∿∿

      Нам трудился до самой темноты. Выстругал одолженным у ткача ножом инау и ушёл к океану, чтобы закрепить получившуюся сеть. Деревянную фигурку — подношение духам — подхватили волны, унося за собой, и охотник тоскливо вздохнул. Если бы он мог выбирать, он бы остался там, на дне…       «Драгоценность», — прошептали воды. — «Принеси мне драгоценность…»       Он привычно, как в прошлой жизни, заснул на спине, но проснулся от согревающего нутро тепла. Снова. Снова он вжимался грудью в худенькую спину, а лицом — в чужие волосы. Чувство неловкости обожгло не хуже уголька в очаге, и Нам поспешно отстранился, а вскоре, стараясь не шуметь, вышел наружу — принести воды из ручья и проверить улов.       Сеть принесла три рыбины; для прибрежного лова не так уж плохо, но Нам огорчился. Он привык к большим уловам, способным накормить семью и стать объектом мена. Однако кета попалась крупная, блестящая — на хороший обед хватило бы с лихвой.       Рыбу Нам разделывал сам: ловкими быстрыми движениями. Промыл, аккуратно снял кожу с каждой, выпотрошил, порезал крупными кусками и тихо вошёл в хижину, чтобы развести огонь и поставить котелок.       — Как много рыбы! — восхитился Тэ, который уже проснулся и любопытно поглядывал на улов. — Ты настоящий мастер! Но тебе, наверное, неудобно в одном покрывале?       Он бросился к углу хижины и вытащил из стопки одежды ещё одно полотно, без узоров. Тэ ткал его для себя, собираясь сделать новую одежду, но, к счастью, ещё не успел раскроить.       — Подойди, пожалуйста, — попросил он, разворачивая ткань. И добавил, помедлив: — Сядь.       — Разве это много… — с каким-то незнакомым смущением отозвался Нам и пообещал, усаживаясь: — Но пока я здесь, голодать ты не будешь. А одежда мне и правда пригодится, я уже думал утром попросить тебя.       — Много, — подтвердил Тэ, которому, кажется, вполне хватило бы одного кусочка. — Но тебе нужно хорошо питаться. Я закончу с одеждой и схожу в лес, принесу ещё чего-нибудь. Аттуси выйдет очень простым, это ведь ничего?       Он весьма успешно сражался с собственной робостью, прикладывая ткань к широким плечам охотника и помечая размеры кончиком ножа. Юноша надеялся, что не ошибётся с кроем и что эта вещь не принесёт Наму несчастий.       Обойдя его со спины, Тэ тихо спросил:       — Твои узоры… они не болят?       — Нет. — Нам качнул головой. — Иногда… щекочут. Пусть аттуси будет простым, главное, чтобы крепким. А в лес пойдём вместе, я натаскаю хвороста. Если ты не против моей компании, конечно.       Последнее он добавил осторожно, негромко, но резон в его сомнениях был: вдруг Тэ предпочитал одинокие походы или попросту нуждался в отдыхе от нежданного соседа?       — Вместе… — Тэ помедлил, словно пробуя слово на вкус. — Вместе будет быстрее. И мы больше принесём. Но сперва ты отдохнёшь, а потом мы поедим.       Работал он быстро, уверенно, расстелив полотно на полу. Кроил и шил широкий распашной халат, ещё несколько раз прикладывая детали к телу Нама. Тэ верил — и эта вера крепла в нём с каждым движением, — что на этот раз у него получится.       — Я отдыхаю, — уверил Нам, сидя на месте и с интересом наблюдая за его работой.       Изредка он тянулся к котелку, помешивая содержимое, а когда счёл похлёбку готовой, наполнил плошку доверху.       — Поешь, пожалуйста, — попросил он.       — Это всё мне? — изумился Тэ, подняв голову от шитья. — Ты хочешь, чтобы я лопнул?       И тихонько рассмеялся.       — Сейчас, сейчас, я закончу…       Он взял горячую плошку в руки только после того, как закрепил последнюю нить. А затем благодарно прижмурился, попробовав.       — Вкусно, Нам.       Тот невольно улыбнулся, отчего на щеках обозначились очаровательные ямочки.       — Вот и ешь, — поощрил он. — Не лопнешь. В отцовском тисэ дети ели больше, а ведь ты давно не дитя.       Сам он приступил к еде, когда юноша опустошил плошку. А после попросил ещё ниток.       — Поставлю силки в лесу, — объяснил он. — В них можно поймать некрупного зверька или птицу.       Тэ так наелся, что веки тяжелели. Хотелось улечься прямо здесь, не доходя до настила, опираясь на колено охотника, но он просто привалился к стене, протянув ему ещё один клубок нитей.       — Тебе нужен хороший большой нож. Мои острые, но маленькие. В котане есть охотничьи ножи, — проговорил он, борясь с накатывающей дрёмой. — Я могу… одолжить.       Брать чужое без спроса Тэ давно научился, но всегда возвращал. Порой люди даже не замечали пропажи.       — Попроси у моего отца. — Нам поднял взгляд от нитей в своих пальцах. — Может, что-то осталось… У меня было много хороших инструментов. Со мной он вряд ли заговорит вновь, но может, отдаст тебе?       — Попросить? — Тэ распахнул глаза. — Нет, мне откажут. Мужчины смотрят на меня с презрением, а женщины — с ужасом. Только дети не боятся, но взрослые запрещают им приближаться. Пугают мной: мол, будешь плохо себя вести, станешь как ткач — одинокий и проклятый.       Он вздохнул и прибавил:       — Я просто одолжу. На время. Дождёмся сумерек, и принесу тебе нож.       — Ладно, — нехотя согласился Нам.

∿∿∿●❖●∿∿∿

      Когда солнце перевалило за полдень, силки были готовы. Нам осторожно дул на покрасневшие кончики пальцев, отвыкшие от грубой работы. Тэ протянул ему аттуси, простой, но ладно скроенный и крепко сшитый.       — Хорошая работа, — похвалил Нам, оглядывая себя. — У тебя дар управляться с тканями. Благодарю тебя.       Лучшая добыча была наверху, в сопках, но для этого требовалось выходить раньше и иметь в руках что-то серьёзнее ткацкого ножа и силков. Пришлось довольствоваться ближним лесочком.       Нам долго всматривался в невидимые простому глазу тропы, чтобы расставить силки, потом собрал большую охапку хвороста — запас на грядущую зиму. Им потребуется много рыбы и хвороста, чтобы пережить морозы. И инструменты — хороший охотничий нож, долото, топор, рыболовные крючки, да мало ли того, что нужно, чтобы обеспечить нормальное хозяйство.       — Будь осторожен, — попросил Нам, когда они в сумерках вернулись к хижине. — Я займусь ужином.       — Скоро вернусь, — уверенно пообещал Тэ и скрылся в полумраке.       Так было правильнее. Его, одинокого затворника, легко было не заметить, а вот могучую фигуру охотника, крадущуюся в темноте, наверняка узнали бы сразу.       Сумерки в преддверии зимы опускались на побережье быстро, укутывая котан плотным, сизым туманом. Тэ бесшумно скользил между чужими хижинами, точно небольшой зверёк. Он целенаправленно двигался к невысокой пристройке неподалёку от тисэ старейшины, где люди хранили запасные остроги, посуду, луки и стрелы. Юноша бывал здесь и прежде, когда ему требовались инструменты.       Дверь не запиралась — кому в котане могло прийти в голову воровать у своих? — и Тэ, убедившись, что вокруг ни души, прошмыгнул внутрь.       Глаза быстро привыкли к темноте. Узкие ладони заскользили по деревянным полкам, ощупывая предметы. Вот он — тяжёлый, длинный охотничий нож-макири в ножнах из прочной кости, с рукоятью, украшенной глубокими насечками. Настоящее мужское оружие, способное легко разделывать тушу оленя или резать крепкие ветви. Юноша уже собирался спрятать его под полы, как вдруг его взгляд упал на стену.       Там, на костяных крюках, белеющих в лунном свете, покоился лук.       Это был не самый лучший лук в котане, но крепкий, увесистый, — и Тэ подумал о том, как обрадуется Нам, получив его в руки вместо силков и сети; как вернётся к нему хотя бы часть прежней силы охотника. Подумать ещё о чём-то ткач не успел. Руки, которые община считала проклятыми, сами потянулись вверх. Пальцы сомкнулись на прохладном дереве, снимая лук с петель. Тэ замешкался, пытаясь поудобнее перехватить громоздкое оружие вместе с ножом, и ненароком задел стоящую у самого края полки ольховую кадку.       Та покачнулась и с глухим стуком перевернулась, обрушив на пол целый град костяных наконечников для стрел. Звук вышел дробным, оглушительным в ночной тиши. Тэ замер, прижав к себе добычу и затаив дыхание. Стоило бежать со всех ног в тот же миг, но…       Не успел он сделать и шага к выходу, как узкий дверной проём перекрыла широкая мужская тень.       — Кто здесь? — рявкнул низкий голос. Вспыхнул факел, и полоса жёлтого, коптящего огня выхватила из темноты хрупкую фигуру. — Ткач? Ах ты, вороватый слизень!       — Я не крал, — выговорил Тэ, хотя лук в его руках свидетельствовал об обратном. — Я хотел только одолжить. Вернуть, когда Нам…       — Воровство — это воровство, — перебил его охотник, делая шаг вперёд. Факел в его руке затрещал, разбрасывая искры. — Сирота забирается в кладовые под покровом ночи. Небось, не в первый раз? Что скажут старейшины, когда узнают?       Он намеренно повышал голос. Тэ взмолился:       — Пожалуйста, Кетан, позволь мне… я всё верну!       — Люди! — не слушая его, закричал мужчина в темноту. — Идите смотреть! Проклятый ткач крадёт у нас оружие!       Но Тэ не собирался покорно падать ниц. С глухим, злым рычанием он резко бросился вперёд и с силой вонзил ногти в чужое запястье, раздирая кожу до крови. А когда Кетан отпрянул, выругавшись от неожиданности, Тэ наотмашь ударил его костяными ножнами по лицу.       Он и не знал, что способен на такое.       — Тварь безродная! — взвыл охотник, хватаясь за рассечённую скулу.       Тэ рванулся к выходу, но снаружи его уже ждали. На шум из пристройки выскочили ещё двое мужчин. Юношу грубо сбили с ног, впечатывая лицом в землю. Лук и нож вырвали из пальцев, которые до последнего судорожно цеплялись за дерево и кость.       — Отпустите! Пустите меня! — шипел ткач, пытаясь вырваться.       — Смотрите-ка, одичал совсем, зубы показывает! — тяжело дыша, выплюнул подоспевший Кетан. — Вяжите его, пока всю деревню не перебудил!       Ткачу скрутили руки за спиной и выволокли на середину поляны, швырнув на колени прямо перед высоким тисэ старейшины. Деревня мгновенно позабыла про сон. Из темноты выплывали испуганные, злые лица; заметались факелы, бросая длинные тени.       Тэ не опускал головы. Он сидел на коленях в грязи и сквозь упавшие на лицо жёсткие волосы смотрел на толпу диким, упрямым, горящим ненавистью взглядом. Ему было всё равно, что о нём скажут.       — Вор, — пронеслось по толпе. — Сирота — вор. Чего ещё было ждать от такого…       Экаш, тот самый старейшина, чья дочь умерла после ткацкого узора Тэ, вышел вперёд, опираясь на посох.       — Ты позоришь и без того несчастную судьбу свою, — произнёс он медленно и тяжело. — Мало того, что руки твои приносят смерть, теперь они тянутся к чужому добру.       — Я не крал! — упрямо повторил Тэ. — Я вернул бы всё на место! Этим оружием всё равно никто не пользуется. Почему мне нельзя? Мои родители были из вашего котана! Почему мне нельзя просто взять то, что мне нужно?       — Потому что проклятым не положено иметь то же, что имеют чистые духом люди! — выкрикнул Кетан, прижимая ладонь к окровавленной скуле. — Ты приютил у себя то, что выплюнуло море, а теперь крадёшь для него лук! Ты бьёшь тех, кто позволяет жить рядом! Посмотрите на его лицо, он же ни капли не раскаивается!       — Молчи, Кетан, — тяжело обрубил старейшина, поднимая посох. — Все молчите.       Толпа послушно притихла, лишь факелы продолжали яростно трещать, выхватывая из тьмы бледное лицо Тэ. Экаш посмотрел на юношу сверху вниз, и в его выцветших глазах за застарелой скорбью по умершей дочери блеснула беспощадность.       — Твои отец и мать покоятся в земле этого берега, ткач. Но они ушли к камуи честными людьми. А ты отринул их наследие. Отринул свою мужскую природу. Ты соткал смерть моим близким, ты притащил в котан мертвеца, нарушив покой общины, а теперь поднял руку на соплеменника. Наш суд будет коротким. До рассвета ты побудешь связанным здесь, у священного шеста, а утром, когда взойдёт солнце, мы выжжем твои проклятые руки огнём и прогоним тебя в горы. Без одежды и без права вернуться.       Люди вокруг согласно загудели. Кто-то из женщин брезгливо плюнул в сторону юноши, мужчины крепче перехватили веревки, натягивая их так, что конопляные узлы до боли врезались в запястья Тэ, заставляя пальцы онеметь. Его грубо потащили к деревянному столбу посреди поляны.       Но Тэ не закричал. С его губ сорвался лишь хриплый, безумный смешок. Сквозь налипшие на лоб грязные волосы он обвёл толпу горящим, диким взглядом.       — Выжигайте, — выплюнул он, упрямо вскидывая подбородок. — Гоните. Только думаете, это спасёт вас? Вы заперли двери перед лучшим охотником, назвав его мертвецом. Но он отмечен морем, как его посланник! И вы ответите перед ним! Вы за всё ответите!       В маленькой хижине давно поспел в котелке ужин. Волновалось, грохотало о прибрежные скалы море, но шум со стороны котана был сильнее, и Нам вскинулся, прислушался. Что-то происходило в деревне, что-то плохое, и Тэ был там…       — Что происходит? — слабым от быстрой ходьбы голосом рявкнул он, приблизившись и вглядываясь в фигуры в свете факелов. — Что вы делаете? Отпустите его!       Люди испуганно ахнули и расступились. Нам подошёл вплотную к юноше и опустил ладонь на его плечо. Его синие глаза потемнели, как море в ненастье. Он уставился на Экаша гневным взглядом.       — Отпусти его, — низко повторил Нам. — Он член котана по рождению.       — Он вор! — Кетан, превозмогая липкий страх перед неестественной синевой чужих глаз, яростно ткнул пальцем в сторону связанного юноши.       После исчезновения Нама он стал главным охотником, хоть и уступал ему во всём.       — Я не крал, — почти неслышно выдохнул Тэ.       — Забрался в наши кладовые, взял нож и лук, — продолжал Кетан. — Пролил мою кровь!       Старейшина стукнул посохом о землю.       — Мы чтим камуи и стараемся не гневать их. Мы оплакали тебя, Нам. И отпустили. Но этот юноша нарушил закон. Воровство и нападение на соплеменника непростительны. Не тебе решать его судьбу. Уходи, вышедший из воды. Не мешай суду живых.       Нам решительно качнул головой в отрицании и крепче сжал пальцы, прижимая юношу к себе. У него не было оружия, он ещё не набрался сил, но был готов защищать того единственного, кто был добр к нему. Если понадобится — в драке с Кетаном и другими охотниками.       — Суд живых не мог обождать до утра? — напевно вопросил подошедший тусу-айну. — Вы все шумите так, словно камуи наслали на нас большую воду или рыба, на которой стоит остров, зашевелилась. А всё дело, что юноша-ткач поцарапал первого охотника? Ты жениться не боишься, Кетан? Меня жена ножнами гоняет пострашнее мальчишки…       Он хмыкнул и перевёл взгляд на старейшину.       — Мудрый Экаш, мы все помним о твоём горе, но оно застит тебе глаза. Отец этого юноши был смелым охотником, мать ткала лучшие пояса. А их дитя оказалось брошенным. Ты говоришь о законах, но традиции айну велят делить добычу между всеми членами котана. Когда ты в последний раз дал этому юноше рыбу или мясо? Когда он получил шкуру тюленя холодной зимой? Позаботился ли ты о нём, прежде чем обвинять?       — Он… он проклят! — упрямо процедил Кетан, хотя под взглядом тусу-айну его спесь заметно поубавилась.       — Он ничего не приносит котану, — подхватил Экаш, сжимая трость обеими руками. Плечи его под тяжёлым аттуси медленно опустились. — Кроме смерти.       — Никто бы не умер без этого ножа и лука, — выговорил Тэ, чувствуя, как верёвочные путы на запястьях слабеют. Слабел бы и он сам, но крепкая рука Нама держала его. — Никто бы не заметил. Я бы вернул всё на место. Я всегда возвращал.       — Старики тоже ничего не приносят котану, — прищурился тусу-айну. — Избавимся от них? Зачем кормить лишние рты — так ты разумеешь, старейшина? Признай уже в своём сердце, ты пренебрёг этим ребёнком значительно раньше, чем умерла твоя дочь. Признай, и если не заботишься о члене котана, то хоть не мешай ему выживать самому. Ты, — он резко развернулся и ткнул пальцем в отца Нама, — отдай ткачу то, что осталось от твоего старшего сына. Знаки на спине вышедшего из воды говорят, их оставил Репун-камуи. Пожалеешь ножа, весь котан останется без рыбы и морского зверя.       Тэ закрыл глаза, заставляя себя дышать ровнее. Как бы ему сейчас хотелось уйти в океан с головой, чтобы больше никогда не видеть соплеменников.       — У меня ничего не осталось от старшего сына, — наконец выговорил отец Нама. — Мы сожгли его лук. Раздали его сети. Но… пусть забирает то, что ткач пытался взять.       Лук, колчан со стрелами и макири в ножнах бросили к ногам юноши. Никто не решился передать их в руки Наму. Старейшина Экаш, скрипя зубами, развернулся к своему дому. Кетан рыкнул что-то неразборчивое и поспешил прочь.       Толпа начала редеть, расходясь по своим домам, перешёптываясь, бросая последние короткие взгляды на поляну. Едва путы спали, Тэ встал и покачнулся. Нам подхватил его, придерживая.       — Если ты, юноша, ещё раз устроишь переполох ночью и нарушишь мой сон, я и впрямь прокляну тебя, — пообещал тусу-айну, прежде чем удалиться.       Они уходили медленно. Охотник нёс оружие в одной руке, а другой придерживал ткача. Наползающий с моря туман поглотил их фигуры, едва они ступили на тропу. Тэ шёл, с трудом переставляя ноги и уткнувшись носом в плечо Нама. Пальцы рук горели от возвращающейся крови, в глазах щипало от слёз.       — Прости, — выдохнул он, останавливаясь в темноте. — Прости меня.       — Я сам согласился на это и подверг тебя опасности. Это моя вина, — тихо проговорил Нам, тоже замерев. — Давай, маленький, соберись с силами, немного осталось. Я не донесу тебя на руках. Давай дойдём домой, там готова горячая кета. Ещё лучше чем утром вышло, я добавил корешков, которые ты собрал…       Он говорил мягко, ободряюще, двигаясь вперёд крохотными шагами и ведя за собой юношу.       — Я… злюсь, — выдохнул тот. — Так злюсь на твоего отца! Только благодаря этой злости и твоей руке я ещё иду. Ты был лучшим, Нам! Тобой гордились, тебя оплакивали так долго, что даже я устал плакать, сидя в стороне. А теперь они делают вид, будто от тебя ничего не осталось. Но кто тогда сплёл сеть и принёс улов? Кто носит одежду, что я соткал? Кто держит меня сейчас? Я так злюсь… Прежде я злился только на собственные руки. — Он перевёл дух и добавил тише: — Если я ничего не принёс котану, то ты приносил больше всех. И я не вижу в тебе мертвеца. Мне… мне нужно отмыться от этой грязи.       — Наверное, отец чувствует, что часть меня прежнего осталась в море, — предположил Нам. — И не видит во мне сына. Но я почему-то не злюсь… Мне не хочется плакать от того, что моя семья не хочет меня больше видеть. Это странно, да? Почему я не злюсь? Или сам не до конца верю, что я здесь, а это не сон? Или сном было морское царство? У меня постоянно голова гудит, Тэ, всё как в тумане. Хоть руки помнят, что делать.       Он перехватил лук поудобнее, а за несколько шагов до хижины сказал:       — Сначала поедим, а потом согреем воды и ты помоешься.       — Как я буду есть грязными руками? — воспротивился Тэ. — Подойдёт и холодная вода, мы много принесли. Помоги мне.       — Я не разглядел в темноте, — повинился мужчина. — Придется холодной, котелок ещё занят.       Нам сложил у стены лук и макири, набрал воды из кадки и ровной струёй полил на ладони Тэ. Скоро руки и лицо юноши были чистыми, а с волосами он решил разобраться позже.       — Странно, что Кетан не полез в драку, — фыркнул он, устроившись с ужином и уже съев пару ложек. Наваристая еда возвращала силы. — Он всегда был задиристым и завидовал тебе. Ты не удивляйся, я многих в котане знаю по именам. Со стороны всё видно: кто кого недолюбливает, кто таится… Я часто был рядом, прятался, слушал. Песням подпевал, в обрядах участвовал. Не хотел быть один. Головой я всё понимаю, вот только сердцу тяжело… Было тяжело, пока ты не появился.       Кто бы мог подумать, что одинокий ткач такой разговорчивый? Или не было в этом ничего удивительного, что он заговорил, едва рядом оказался кто-то, готовый слушать?       Нам слушал, не перебивал, подкладывая ему в плошку то кусочек рыбы, то мясистый грибочек, то разваренный клубень.       — Боюсь, со мной тебе ещё тяжелее будет, — пробормотал он. — Котан нас не примет.       — Если я так сытно буду питаться каждый день, то стану тяжелее, — без улыбки сказал Тэ, но в глазах мелькнуло что-то озорное. — И это хорошо. Ветер с моря перестанет мне казаться сильным противником. А что до котана… — он опустил взгляд в свою плошку, — я и не ждал того, что они примут меня.       После ужина Нам отмыл котелок и нагрел воды, а потом позвал:       — Пойдем отмывать твои волосы.       Традиционно айны не жаловали умывание, не стремились лишний раз окунуться в ручей, но живя на морском берегу, где всё пропитывалось солью, пресной водой не пренебрегали.       Вместе было удобнее не только ходить в лес в поисках пропитания, но ещё и мыться. Тэ уселся на плоский камень, скинув одежду, и запрокинул голову, подставляя волосы под тёплые струи.       — Тебя что-то гнетёт, — тихо заметил он, смывая грязь со своей головы. Тёмные пряди змеились по шее и узким плечам. — Ты говорил, что не злишься на отца… Всё дело в голове, которая гудит?       — В голове, или в том, что я сейчас сам не знаю, что я такое, — со вздохом отозвался Нам. Признание сорвалось с губ опрометчиво легко. — Или в том, что я хочу… вернуться. Не в мир живых, чтобы вновь стать здесь своим, а в океан.       — Там лучше? — спросил Тэ, вновь запрокидывая голову.       Ему пришлось прикрыть глаза, пока лилась вода, но он посмотрел на молчащего Нама несколько минут спустя.       — Наверное, лучше, раз ты хочешь вернуться туда. Но я хочу, чтобы ты остался. Здесь. Со мной…       — Там… иначе, — тихо сказал Нам. — Но мне нет туда хода, пока… Я останусь. Мы с тобой ещё перезимуем здесь. И ты точно будешь вдоволь есть, обещаю.       Он опустил взгляд на худые плечи и острые выступающие лопатки.       Мир, созданный богами для людей, был, пожалуй, суровым. Но была в нём и красота — в наползающем с сопок тумане, в первой зелени, в белом снеге, укрывавшем котан покрывалом, в ярких красных каплях брусники, рассыпанных меж мелких плотных листочков. Нам умел видеть эту красоту — в чём-то тоже дар. Морское царство заворожило его сразу: век бы плавал и трогал руками водоросли, ракушки и чешуистые рыбьи спинки. Яркий, загадочный, невозможно красивый мир, пред которым земной мерк.       Почему сейчас красивой ему показалась хрупкая фигура?       — Я бы соткал для тебя налобную повязку, чтобы она оберегала твою голову от тяжести, — проговорил Тэ, разглядывая свои руки. — Но принести тебе вред не хочу.       Он неожиданно встрепенулся и обернулся через плечо.       — Вода ещё осталась? Давай тебе тоже голову помоем!       — Пока ты приносишь мне только добро, — отозвался Нам. — Сплети, пожалуйста. Повязку и пояс. А потом я принесу тебе много-много кеты и нерки, и ты сошьешь себе халат из рыбьей кожи, в котором тебе будет нестрашен любой дождь.       Он говорил ласково и тихо, и его руки были такими же, пока перебирали длинные мокрые волосы Тэ, прочёсывая вместо гребня. И лишь когда распутал густую гриву, сел рядом.       — Вода ещё есть. Поможешь мне?       — Снимай одежду, — попросил Тэ, поднимаясь.       Охотничья спина и плечи ему всегда казались красивыми. В крепких мышцах была заключена сила, которой ткач никогда не отличался. Он был ловким и быстрым, его руки могли денно и нощно укладывать нити в сложный узор, но по-настоящему мужской силы в них не было.       Во взгляде, скользящем по обнажившимся плечам и шее, не было зависти, лишь восхищение, чистое, словно вода из родника.       Нужно было зачерпнуть ковш воды и так же медленно, как это делал Нам, полить его голову, но Тэ засмотрелся, прослеживая синий узор между лопаток, а потом коснулся плеча кончиками пальцев, затаив дыхание.       Кожа была прохладной.       — В тебе живёт океан, — неожиданно низко произнёс Тэ.       — Я знаю, — глухо сказал Нам. — Знаю… Но сейчас я здесь. И постараюсь быть… человеком.       Усталость или грусть по морскому царству охватила его, но он заметно помрачнел, пальцы в волосах двигались механически, а взгляд замер. Чуткий Тэ заметил это и заволновался:       — Вода слишком холодная? Нужно согреть?       — Не надо. — Нам дёрнул плечом, рисунки на коже шевельнулись, словно живые. — Давай закончим и пойдём спать. Тебе нужно отдохнуть, да и мне тоже.       Тэ замолчал до того момента, как они вернулись в хижину и уже собрались ложиться.       — Я что-то не то сказал? — тихо спросил он.       — Дело не в тебе… — Нам протяжно вздохнул. — Вечер был тяжёлым. И я всё ещё привыкаю к тому, что я здесь.       Он лёг на спину, вытянулся и закрыл глаза. Нужно было засыпать, но мужчине вдруг отчётливо представилось следующее утро: запах чужих волос и худенькая спина, в которую он вжимается. Румянец тронул щёки, и он осторожно спросил:       — Я не мешаю тебе спать? Я не слишком тяжёлый?       — Совсем не мешаешь, — отозвался Тэ и подтянул повыше плотное покрывало. А затем перешёл на шёпот: — Непривычно, конечно, ты прохладный и иногда что-то бессвязно бормочешь, но… Мне спокойно рядом с тобой.       — Я два утра просыпался, уткнувшись в тебя, — тоже шёпотом, зажмурившись плотнее, признался Нам. — Не знаю, как так выходит? Я тянусь к твоему теплу? Но мне боязно, что я тебя придавлю.       — Мы можем организовать ещё одно спальное место, — предложил Тэ и вдруг подкатился к нему ближе, прижался сбоку. — Или засыпать вот так. Чтобы ты не боялся.       Нам оцепенел от неожиданности, но через несколько ударов сердца мышцы расслабились.       — Иди повыше, — едва слышно попросил он, подставляя тому под голову своё плечо.       Поёрзав, Тэ устроился и какое-то время молчал, унимая сердечную пляску.       — Завтра пойдём силки проверять? — прошептал он. — И у тебя теперь есть лук… Подстрелишь какого-нибудь оленя, еды много будет! Хорошо, правда?       — Хорошо, — согласился Нам, чувствуя, как чужое тепло согревает его. И твёрдо пообещал: — Я не дам тебе голодать.

∿∿∿●❖●∿∿∿

      Океан выбросил Нама на берег, но не отрёкся от него, не лишил своей благосклонности. Сети каждое утро были полны рыбой, волны под ноги ему выплёскивали то горсть мелких креветок, то морского ежа, то клубок водорослей, то трепанга… С помощью одной небольшой сети, закинутой у самого берега, Нам приносил в хижину больше, чем прочие мужчины, выходя в море на лодках. Запах сытной рыбной похлёбки витал вокруг, под крышей вялилась юкола, а стопка рыбьих кож росла. Нам бережно снимал их, чистил, сушил, а потом старательно разминал руками, к которым возвращалась прежняя сила.       На девятый день сеть оказалась пуста. Мужчина вытащил её, осмотрел разрезанные острым ножом ячеи и с тихим вздохом понёс в хижину — ремонтировать. Благо силки в лесочке тоже не были поставлены зря.       Тэ менялся на глазах. За это время он не раздался в плечах настолько, чтобы соперничать с охотниками, но сам ощущал, как крепнут его руки, как горят глаза, как приятно засыпать сытым и просыпаться, зная, что в доме есть еда. Казалось бы, просто еда — а сколько радости!       Казалось бы, просто один человек, помогающий выжить — а сколько чувств.       Обещанную повязку-матампуси он соткал за три дня. Выбрал самые ровные нити и решился-таки на узор — не традиционный, не тот, что красовался на лбах предков, а свой, особенный, похожий на цепь горных вершин, над которыми всходило солнце.       «Пусть оно принесёт ясность твоей голове», — сказал он, вручая Наму повязку.       Когда охотник вошёл в хижину с разорванной сетью, Тэ как раз сидел у станка, заканчивая наматывать новые нити для будущего халата. Он бросил быстрый взгляд на порезанные ячеи, и его густые брови сердито сошлись на переносице.       — Это Кетан, — без сомнений произнёс Тэ. — Или кто-то из его дружков. Злятся, что море слушается тебя, а их лодки возвращаются пустыми. Займись обедом, а я пока разберусь с починкой сети.       Пойманную упитанную утку Нам ощипал, выпотрошил и вопреки традиции не стал разбирать на части, а обмазал глиной целиком.       — Вкуснее будет, — пообещал он и не обманул. Запечёная утка получилась нежной и сочной.       — Я должен оставить тебе побольше еды, прежде чем уйду в сопки, — сказал Нам, когда они обгладывали жирное мясо с косточек. — Меня не будет не меньше недели.       — Ты пойдёшь один? — Тэ замер. — Можно с тобой?       — Нет, — чуть резче, чем следовало, сказал Нам и тут же объяснил, глядя на сникшего юношу: — Не потому, что твой дар не мужской. Боги сами решают, какой дар кому получить, а большинство смертных и вовсе остаются без него. Но я впервые иду в лес… таким. Не хочу подвергать тебя опасности, если боги леса не примут меня. К тому же, кто-то должен вытаскивать сети с рыбой.       — А если боги леса решат забрать тебя себе? — пробормотал Тэ, сжимая в руках плошку. — Что мне делать тогда?       — Ты думаешь, я так хорош и любим богами, что меня хотят себе и Репун-камуи, и Нубури-камуи? — хохотнул Нам. — Зачем я им?       — Ты красивый, — простодушно отозвался Тэ, переводя взгляд на повязку, плотно облегающую чужой лоб. — И сильный. В общине говорят, что камуи забирают лучших.       — Ты тоже скоро будешь красивый, — почему-то севшим голосом проговорил Нам. — Вон как щёки красиво округлились, цветом налились. А то одни глаза были. Хотя…       Он замолчал, отвёл взгляд и сгрёб утиные косточки, чтобы выкинуть их в яму, а уже у порога, не оборачиваясь, сказал:       — Ты и раньше был красивый. Прозрачный, но красивый.       От этих слов у Тэ перехватило дыхание. Горячее смущение обожгло его щёки, цвет стал ещё заметнее. Никто и никогда не говорил ему ничего подобного. Быть может, только мама, когда была жива… Но Тэ этого не помнил.       Он опустил взгляд на свои тонкие пальцы. Хотелось зарыться лицом в оленью шкуру, спрятаться, исчезнуть, но одновременно с этим внутри расцветало незнакомое сладкое чувство — и прижаться хотелось уже к Наму, к его широкой спине, обхватив руками.       — Если Нубури-камуи решит тебя забрать, я приду с ним драться, — внезапно проговорил он, оставаясь на месте.       — Это ты можешь, — лукаво улыбнулся Нам, оглянувшись на него. — Бросишься, как на Кетана, камуи не останется ничего другого, как меня вернуть. Но я постараюсь прийти сам, с оленем.       К походу в сопки он готовился тщательно и долго: запасал еду в дом, вымачивал наконечники стрел в аконите, пристреливался к луку в лесочке, вырезал инау, прося милости богов.       — Будь осторожен, — попросил Нам, собираясь в дорогу ранним утром. Осень всё настойчивее вступала в свои права, сопки утопали в тумане, но под ним играли жёлтым и багряным. — Ставь сети, не сиди голодным. Не сиди в холоде. Семь-десять дней — и я вернусь.       Тэ, пряча глаза, потянулся поправить на нём повязку. Объятие вышло случайным, нечаянным, коротким, но крепким. Нам стиснул его руками, прижал к своей груди, ткнулся лицом в волосы — и отшагнул в сторону.       — Вернусь к тебе, — повторил он и быстро, не оборачиваясь, вышел из хижины.

∿∿∿●❖●∿∿∿

      Нам знал все тропы, которыми ходили охотники котана, и старательно избегал их, чтобы старейшина не обвинил его ещё и в этом. Пробирался буреломами, пересекал ручьи. Взятых с собой припасов хватило на три дня, потом в дело пошло то, что он мог добыть в пути.       Сопки были полны добычи: лисицы, волки, соболи, еноты, ондатры… Нам бережно снимал шкуры, представляя, как красиво мех будет смотреться на Тэ, как тепло тому будет зимой… И продолжал идти дальше, в поисках главной добычи, способной обеспечить им сытую зиму.       Оленя он нашёл на пятый день. Обнаружил следы на мокром после дождя склоне, проследил их до водопоя, а потом долго ждал с подветренной стороны. Выпущенная стрела сразила благородное животное наповал, Нам возблагодарил камуи и попросил прощения у духа оленя.       Теперь можно было возвращаться — домой, в маленькую хижину, к Тэ. Как быстро это место стало ему домом, как быстро хрупкий юноша проник в мысли и сердце. Как он справлялся, не обижали ли его жители котана, не появились ли новые дыры в сети, был ли он сыт? Нам спешил, уставшими ногами шагая до темноты, пока тропы совсем не исчезали во мраке.       Тэ его ждал.       Первые два дня пролетели быстро — руки постоянно были чем-то заняты. То челноком, то рыбьей кожей и иглой, то крупными листьями и глиной, которыми юноша замазывал щели в своей хижине. Всякое дело он мысленно посвящал возвращению Нама, в каждый стежок на новом одеянии вплетал беззвучную молитву Нубури-камуи, щедрому хозяину гор.       Раньше пустота и одиночество были его спутниками, верными друзьями, но теперь всё в землянке напоминало о Наме. Настил хранил вмятину от его широкого плеча, у очага лежала щепа, которой он разводил огонь, в углу высилась стопка серебристых рыбьих кож… Тэ всё чаще замирал посреди комнаты, прислушиваясь к звукам снаружи, хотя знал, что заявленный охотником срок ещё не пришёл. Сердце, узнавшее, каково это — засыпать рядом с дорогим человеком, теперь изнывало от тягучей тоски — чувства совсем иного, чем привычное одиночество. Куда больнее его.       Однако Тэ не позволял тоске взять над собой верх. Он исправно ходил к морю и забирал улов. Потрошил рыбу, как учил Нам, вешал её сушиться и тщательно следил, чтобы в очаге не гас огонь.       Котан его не трогал. Жители общины, напуганные недавним заступничеством «вышедшего из воды» и веским словом тусу-айну, обходили перекошенную хижину по самой дальней дуге. Неизвестный ткачу благодетель тоже перестал появляться, точно знал, что сейчас в том доме нет нужды.       Ночи становились всё холоднее — или это без охотника они ощущались таковыми? — Тэ засиживался у очага, а затем кутался в покрывала и шкуры, прижимаясь к стене.       На десятую ночь ему привиделся сон.       Он стоял на незнакомом берегу, усыпанном чёрными, глянцевыми камнями. Море было неподвижно и гладко, как полированная кость. Ни ветерка, ни крика птицы… Всё вокруг было застывшим, точно узор на полотне.       А потом из глубины, без всплеска, без предупреждения, поднялась рука, унизанная янтарными браслетами на запястьях и перевитыми водорослями вместо колец. Она поманила ткача к себе, к самой кромке воды.       Тэ хотел отступить, сбежать, закричать, да не вышло. Ноги не слушались, дрожали, но несли его вперёд.       «Он мой», — раздалось в голове шипящим голосом. — «Ты лишь одолжил его».       Рука неотвратимо потянулась к его горлу. Ткач проснулся от звука собственного крика, рывком сел, обливаясь холодным потом.       В хижине было тихо и темно. Тэ приложил ладонь к груди и опустился обратно на лежанку, пытаясь унять рваное дыхание. Впервые за все дни ожидания он засомневался: Может быть, и правда одолжил? Как одалживал инструменты у котана. Может быть, там, откуда вернулся Нам, есть что-то, ждущее его не меньше, чем он сам? Готов ли он сражаться с камуи за своего охотника?       В ту ночь он так и не мог сомкнуть глаз до самого рассвета.       Утром снова зарядил дождь, добавляя тоски. Всё падало из рук. А ближе к вечеру в котане зашумели, залаяли собаки.       Со стороны сопок шёл Нам. Медленно, прихрамывая и таща за собой собранную из молодых деревцев волокушу, гружёную крупным оленем и шкурами.       Услышав шум, Тэ отложил шитьё и отодвинул камышовую дверь. А через пару мгновений уже мчался навстречу охотнику.       Мчался во весь дух, спотыкаясь о влажную траву, мимо котана, удивлённо глядящего ему вслед. Так бегут к морю жёны, заприметившие лодку мужа после долгого промысла, бегут, забыв обо всём. Тэ не имел на это никакого права, но летел к Наму точно стрела, чтобы с размаху врезаться в грудь и крепко обхватить руками.       — Ты вернулся! Вернулся! — дрожащим голосом выдохнул он.       Сильные руки на миг подхватили его, подняли в воздух и покружили. Нам счастливо засмеялся, глядя на него, уткнулся в его волосы и лишь через несколько мгновений отпустил на землю.       — Вернулся, — подтвердил охотник. — Я обещал вернуться. Вышло чуть дольше, чем я рассчитывал, но из-за дождей река разлилась, искал брод, целый день на это потерял…       Он смотрел, не отрываясь, и осторожно поглаживал Тэ по щеке.       — Ты цел? Не ранен? Устал, наверное… И проголодался, — быстро проговорил тот и притих, вжимаясь в ласковую руку. — Холодная, как всегда. Отогрею тебя дома…       — Сначала примешь мою добычу, — посулил Нам. — Пойдём домой.       Они прошли мимо котана, но люди прекрасно видели, сколько мехов и шкур вёз Нам, каким крупным и тяжёлым был олень, как напрягались плечи охотника, тащившего свою поклажу.       — Мясо надобно разделать, — проговорил Нам, когда они оказались подле хижины. — А потом можно будет и отдохнуть. А пока полакомься. Надеюсь, не передавил…       Он протянул Тэ маленький котелок, в котором в сопках нагревал себе кипяток, чтобы не замёрзнуть ночью. Тот был доверху полон спелой клюквой — крупной, яркой, глянцевой; такая не росла поблизости.       «Чтобы щёки румянились», — хотел добавить Нам, но промолчал, занимаясь добычей.       — Какая вкуснятина! — Тэ, усевшись рядом, не переставал улыбаться и горстями отправлял клюкву в рот. — Вот чем лакомится Нубури-камуи!       Уже снаружи можно было заметить, как похорошела хижина его трудами — щелей стало меньше, вокруг стен был аккуратно уложен дёрн и сухая трава. Внутри тоже стало гораздо уютнее, а на настиле дожидался охотничьего затылка плотно набитый мхом мешок.       — Какой огромный олень! — восхищался Тэ. — Ты по-прежнему лучший охотник котана, Нам.       — Нет, — отрезал тот, не отвлекаясь от работы. — Котану я не нужен. Твой охотник, Тэ. Это для тебя.       — Мой, — послушно вторил юноша. — И пусть даже не думают, что ты вернёшься. Тебя я не отдам.       В мыслях всплыл пугающий голос, звучавший из глубины, но Тэ лишь мотнул головой, отправив в рот ещё горсточку спелых ягод.

∿∿∿●❖●∿∿∿

      Наму пришлось повозиться с добычей, закончил он уже в темноте, тогда же и ополоснулся, оправдываясь тем, что угваздался в болоте. Потом был ужин, вкусный, наваристый, который он ел с полузакрытыми глазами. И только потом мужчина позволил себе упасть на лежанку и попросил:       — Иди ко мне.       В первые дни Тэ казался невесомым, едва тяжелее дикого котёнка. Хорошая еда делала своё дело, Нам ощутил приятную тяжесть. А затем и прикосновение тёплых пальцев к своей голове. Робким оно могло назваться лишь первые мгновения. Скоро Тэ осмелел и мягко поглаживал густые волосы.       — Самый лучший охотник, — глубоким голосом увещевал он. — Самый сильный. Самый… красивый.       Ласка должна была расслабить и окончательно отправить Нама в царство снов, но тот задышал чаще и вдруг притянул юношу себе на грудь.       — Я волновался, — тихо проговорил он. — Думал о тебе. Боялся, вдруг тебя кто-то обидит.       — Я тоже, — отозвался Тэ, едва успев осознать, что крепкие прохладные ладони держат его спину, обнимая. — Без тебя мой дом пуст. Без тебя я пуст, мой охотник…       Сердце так и норовило выпрыгнуть из груди прямо на грудь Нама. Тэ не удержал его. Не удержал и себя, порывисто прижимаясь губами к чужим губам.       Он знал, что это такое — мужчины целовали своих жён, думая, что их никто не видит. Ткач целовал своего охотника вовсе не так умело, но торопливо и дерзко, выражая в поцелуе всё своё волнение и тоску. И Нам отвечал ему, словно только и ждал дозволения. Отвечал вдумчиво, крепко, обхватив его затылок ладонью и зарывшись в длинные пряди. Отвечал нежно, словно прикасался к чему-то очень ценному.       Назвавший себя трусом не испытывал страха — ему просто не нашлось места в бушующем океане чувств. Сердце торопилось от волнения, отдаваясь пульсацией даже в кончиках пальцев, но Тэ не боялся. Никто не учил его целоваться, первый урок происходил сейчас — и Тэ прерывисто вздыхал, внимая, вздрагивал от жара, вспыхивающего под рёбрами и разливающегося по всем конечностям, жмурился до ярких всполохов под веками.       Нам вёл его незнакомыми тропами, но крепко держал — и это было ни на что не похоже.       Губы охотника были солоноватыми на вкус. Тэ упивался ими, словно чистой прохладной водой. На его собственном языке остался сладковато-кислый привкус клюквы, от которой юноша не мог оторваться даже после сытного ужина. А теперь не мог прекратить лакомиться Намом — ненасытный, истосковавшийся, согревающий охотника всем собой. И даже когда их губы горели и они были вынуждены оторваться друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, Нам не отпустил его, легко, без нажима трогая губами трепещущие веки, острые ресницы, брови, кончик носа, мочку уха…       Для Нама это не было первым поцелуем. Впервые было то, что Тэ не был женщиной, которой охотник собирался овладеть. Впервые было то, что его вела не вспышка страсти, а какая-то незнакомая глубинная нежность, что-то много большее, чем сплав жалости и благодарности.       Тэ не был женщиной. Не был он и морским богом.       Поцеловать губы бога было немыслимо. Но Репун-камуи дозволял прикасаться к своим рукам, к гладким и нежным пальцам, к запястьям, на которых звенели янтарные браслеты… Нам мечтал вернуться и заслужить право коснуться их вновь.       Но этой ночью, на настиле, под покрывалом, сплетённым умелыми руками Тэ, мужчина думал только о его губах. Только о том, что они непозволительно — и восхитительно! — близко. О том, что его тело отзывается на поцелуй и чужое тепло с такой готовностью, как не отзывалось никогда. О том, что он может провести ладонью по узкой спине и сжать упругое бедро.       Нам мог бы, но не посмел. Его ладонь не скользнула ниже лопаток, успокаивающе поглаживая. Он хотел что-то сказать, может даже признаться в своём смятении, но промолчал, как слишком часто молчат мужчины во все времена. Только на грани сна он шепнул:       — Я с тобой. Я вернулся. Ничего не бойся.

∿∿∿●❖●∿∿∿

      Зима в том году выдалась снежная, но в хижине на окраине было тепло. В еде нужды не было — Нам регулярно приносил домой свежую добычу, а Тэ без устали орудовал иглами, сшивая шкуры.       Иногда они вместе уходили в лес, где охотник учил ткача держать лук. Поначалу выходило плохо — лук сопротивлялся неумелым рукам, стрелы то и дело пролетали мимо обозначенного ствола, но Тэ не сдавался. Он постепенно крепнул и не только от обильной еды и частых прогулок, но и от присутствия дорогого сердцу человека, который верил в его силы.       — Получилось! — радостно воскликнул он, когда стрела наконец воткнулась прямо в цель. — Ты видел? Видел? У меня получилось!       Конечно, ровно и неподвижно стоящее дерево — далеко не то же самое, что несущийся прочь заяц или удаляющаяся птица, но уже что-то, правда? Тэ осознал, что не так безнадёжен, как привык считать.       — Вижу! — Нам гордо улыбнулся и обхватил его руками со спины. — Ты молодец. Давай ещё раз.       Кажется, в его прошлой жизни никогда не было столько прикосновений. Со времени, когда он отправился на свою первую охоту и перестал считаться ребёнком. Со времени, когда его старшую сестру, что обнимала его в детстве, выдали замуж на соседний остров.       С Тэ они сидели у очага, соприкасаясь то бёдрами, то коленями, задерживали пальцы, передавая друг другу что-то, засыпали в объятиях. И каждую ночь целовались перед сном.       Тэ завораживало, с какой стороны они открывались друг другу в те минуты. Как стремились друг к другу их языки, мягко сталкиваясь, как две волны. Какие волны рождались в нём самом. Как стучали сердца в едином ритме…       Как много, оказывается, можно было рассказать другому человеку без слов. Как много можно услышать.       — Может, мне тебя ткать научить? — с лёгкостью пошутил Тэ, чувствуя надёжные руки и вновь натягивая тетиву. Стрела дрогнула и вонзилась в сугроб подле дерева. — Ты нарочно меня отвлекаешь? — совсем не расстроился Тэ, оборачиваясь к охотнику, чьё тёплое дыхание щекотало его макушку.       В красивых глазах плескалось озорство, а щёки горели от румянца. Нам нежно провёл по его скуле тыльной стороной ладони.       — Поговорим об этом, когда зарядят метели и мы по несколько дней не сможем выйти, — пообещал он, ничуть не возмущённый этим предложением. И разжал руки, отступая на шаг. — Давай ещё раз.       Наблюдая за Тэ сейчас, можно было понять, как же ему всё-таки удалось выжить. Терпение, упрямство и азарт сочетались в нём как цвета и узоры на расшитом его руками покрывале. Он умел преступать неудачи, не боялся заглядывать своим страхам в глаза. В нём чувствовалась сила — глубинная, необъятная, помогающая выжить вопреки всему.       А в своей непосредственности и эмоциональности он был совершенно очарователен — когда подстрелил первого зайца, радости не было предела, кажется, ликование слышали на соседнем острове.       — Я теперь мужчина, Нам? — блестя глазами, спрашивал он. — Настоящий?       — В этом нет никаких сомнений, — похвалил тот, осматривая добычу. — Чистый выстрел. Мужчина и охотник, Тэ.       Мелькнула мысль, что когда он найдёт ту драгоценность, что обещал морскому богу и сможет вернуться в его царство, Тэ не придётся больше голодать. Он научился ставить сети и силки, забрасывать удочку, а теперь и охотиться. И тут же кольнуло сомнением: Тэ без него справится, а он сам?.. Плавая среди рыб и морских львов, сможет ли он забыть об обнимающих его руках? Сможет ли он без ставшего таким нужным за эти месяцы тепла?       Чуткий и ласковый Тэ тотчас прильнул к нему, обнимая. С каждым днём он всё лучше опознавал малейшие изменения в настроении своего охотника — и прогонял прочь хмурь нежной улыбкой или игривым шёпотом.       — Поглядите-ка, — раздавшийся неподалёку знакомый грубоватый голос заставил Тэ обернуться, — хижины им уже мало. Они прямо посреди леса милуются!       Кетан в сопровождении младших охотников откровенно ухмылялся, остановившись в нескольких шагах от двоих отщепенцев.       — Эй, мертвец, ты позабыл, что жён не водят на охоту?       Нам скрипнул зубами. Челюсть напряглась, глаза, так и оставшиеся синими, стали холоднее морских глубин.       — А тебя боги окончательно лишили зрения? Ты видишь татуировку на губах? Или не способен разглядеть эти плечи? Тебе бы лучше сидеть в тисэ, Кетан, а не идти в лес. Ненароком пустишь стрелу в собственный зад, как потом вернёшься в котан?       Румянец гнева мгновенно залил лицо Кетана. Нама он не просто недолюбливал — он его ненавидел. Прежде, до того злосчастного шторма, тихо и со стороны, не выказывая отношения, потому что главный охотник всегда был на шаг впереди и пользовался уважением старейшин. А когда море вернуло Нама изменённым, Кетан рассчитывал наконец-то увидеть его сломленным, ползающим в ногах у тусу-айну.       Но Нам не ползал. В котане он не нуждался. И даже зима ему была нипочём. Он стоял перед ним, в ладно скроенных одеждах, с добычей в руках — изгнанный, но несломленный и по-прежнему ненавистный.       — Ты язык-то прикуси, вышедший из воды! — Кетан сделал размашистый шаг вперёд, сокращая расстояние, и едва не ткнул Нама в грудь пальцем. — Твои… — он скривился, бросив быстрый, полный презрения взгляд на Тэ, — забавы — позор для всех нас. Дети смотрят. Думаешь, хорошо, если мальчишки начнут считать, что двум мужчинам позволено тереться друг о друга, как кобелям? Наш котан испокон веков держался на законах предков. А вы не просто воруете у нас, вы заразу в общину несёте!       Молодые охотники за его спиной согласно закивали. Традиции чтились строго, и любое отступление от понятного уклада пугало людей не меньше, чем зимняя стужа.       — Тереться друг о друга? — свистящим шёпотом переспросил Нам. — С каких пор обнять за плечи друга — это нести заразу? Дети смотрят — или ты заглядываешь в окна?       — Да больно надо в окна ваши заглядывать, — рычаще отозвался охотник, нащупав рукоять ножа на поясе. — И так всё видно!       Тэ тоже сделал шаг, частично заслоняя Нама. Упрямо вскинул подбородок и смерил Кетана ледяным взглядом, в котором не осталось и тени прежнего робкого сироты.       — А ты, Кетан, так сильно боишься за детей, — напевно проговорил он, — или просто злишься, что тебя самого никто не обнимает? А быть может, ты и сам хотел бы обнять мужчину? Попробуй — не умрёшь.       Охотник побагровел.       — Да какой из тебя мужчина? — выплюнул он, от злости не замечая противоречий в собственных словах. — Проклятый мальчишка, которого никто не хотел признавать! Рот свой закрой, иначе я тебе прямо сейчас татуировку нарисую. Своим макири.       — А потом попрощаешься с жизнью, — открыто усмехнулся Тэ, зная, чувствуя всем собой, что Нам безо всякого сомнения перережет обидчику глотку.       — Ну как какой? — Нам поднял за уши заячью тушку. — Тэ такой мужчина, что зайца на бегу стрелой остановил. А твоей добычи я что-то не вижу, Кетан… И что-то не помню, чтобы в котане кому-то затыкали рот… Ты у нас ревнитель традиций, так скажи, с каких пор это стало принято?       — С тех пор, как вы двое поселились рядом с нами, — процедил Кетан. — Думаешь, ты теперь неприкасаемый, раз море тебя пожевало и обратно выплюнуло? Думаешь, тебе всё дозволено?       — Не всё… — Нам покачал головой. — Но кого мне держать за руку, решать точно не тебе.       В прежней жизни он был миролюбив. Добродушен. Не шёл первым на конфликт. Но эта была прежняя, простая и понятная жизнь. Тогда у него была большая семья и не было Тэ. Эта, новая жизнь была иной. В ней были сны о песнях морского владыки и острая, щемящая нежность от изящных пальцев и стука челнока в ткацком станке наяву.       Он резко шагнул вперёд и ухватил Кетана за плечо, притягивая к себе. Шёпот раздался близко и тихо.       — Каким бы море меня ни выплюнуло, у меня всё ещё самое острое зрение и меткая рука на этом побережье. Ты идёшь в сопки, Кетан… А там… разное может случиться.       Тот тяжело, со свистом дышал сквозь зубы. Внутри него боролись бешеная, ущемлённая гордость и первобытный, сковывающий жилы страх. В хватке Нама ощущалась сила камуи. Её почувствовали и молодые охотники за спиной.       — Пойдём, Кетан, — попросил один из них. — Не за ними мы в лес пошли, а за добычей. Солнце садится…       Отступление далось охотнику нелегко. Он медленно, с демонстративным усилием загнал макири обратно в ножны.       — Посмотрим, как ты заговоришь, когда Нубури-камуи отвернётся от тебя, а море замёрзнет до самого горизонта, — процедил он напоследок. — Котан не протянет вам и корки. Сдохнете вместе в своей норе.       Он резко вывернулся и зашагал прочь. Спутники торопливо двинулись за ним, не оглядываясь.       — Сегодня же повешу покрывало на окно, — заявил Тэ, когда их спины удалились. — А если вздумает сунуться, так по голове огрею, что мало не покажется!       Нам ободряюще улыбнулся и забрал у него лук, повесив на собственное плечо. Тэ предстояло нести кое-что куда интереснее — свою первую добычу. А дома они снова сплетутся пальцами и думать забудут про жестокого, завистливого Кетана.       Море и впрямь покрывалось толстым льдом, промерзало внутрь. Прекрасно-тревожные сны, после которых Нам просыпался со слезами, сами собой истаяли, но благодать Репун-камуи его не оставила. Нам прорубал лунку во льду и вытаскивал крупную рыбу, особенно серебряную в ледяной воде. Он без промаха бил каланов и тюленей. Мяса и жира было столько, что можно было накормить весь котан, но Нам хотел кормить одного-единственного человека.       Того, кого продолжал жарко целовать перед сном.       — Мне так жаль, — внезапно признался Тэ после очередного такого поцелуя, привычно прижимаясь к груди охотника и вслушиваясь в его сердцебиение.       — Чего жаль? — не понял Нам и напрягся. Сердце пропустило удар и зачастило. Неужели Тэ жалел, что пустил его? Почему же целовал тогда так отчаянно и ласково?       — Жаль, что… — тот вздохнул, пытаясь подобрать нужные слова. — Я могу соткать тебе повязку, сшить аттуси, приготовить ужин… Но… не могу подарить тебе ребёнка. Вот этого мне жаль.       От неожиданности Нам едва не хохотнул, но вовремя прикусил язык. Если Тэ заговорил об этом, значит думал. Значит, это было важно.       — Такого же синеглазого? — спросил он, недолго поразмыслив. — Я отмечен Репун-камуи, Тэ. Кровь в моих жилах холодна, как подводные течения. И семя, верно, такое же стылое. Верно, ни одна женщина не могла бы от меня понести. А ты… Ты даришь мне столь многое: заботу, еду, одежду, кров… Своё тепло. Ласку, которой я не знал прежде. Я не жалею о нерождённых детях, пока у меня есть твои дары.       — С такими же ямочками, — поправил Тэ и тут же встрепенулся. — А быть может, смогу? Кто знает, Нам? Давай попробуем? Сколько нам нужно целоваться, чтобы получилось?       — От поцелуев дети не рождаются, Тэ. — Нам не выдержал, заулыбался широко. — Даже если мы будем целоваться до самой весны.       — А от чего рождаются? — не унимался тот, разглядывая его улыбку. — Мы должны попробовать. Не говори, что так не бывает. Море мне тебя вернуло — и этого тоже быть не могло. Но случилось же!       — Ты же всё замечаешь… — Нам коснулся его волос, отводя пряди от виска. — Люди делают это в своих тисэ, за закрытыми дверями, но ты же видел, как собаки в котане находят себе пару, а потом рождаются щенки…       — Собаки не целуются, — резонно заметил Тэ, очаровательно хмуря брови. — А люди — как и мы — целуются. Долго, пыхтя под шкурами. Мы же тоже можем… Или ты боишься?       — Даже если мы будем долго пыхтеть под шкурами… — начал было Нам, но замолчал, беззвучно шевеля губами, а потом решительно покачал головой. — Нет, не пойдёт. Вдруг и впрямь получится… Как мы тогда уйдём искать другой, более дружелюбный котан? Ты будешь круглый и медлительный. Вот когда найдём хорошее место, отстроим крепкий тисэ, тогда и можно будет думать о детях.       Тэ вздохнул и уложил голову обратно на грудь.       — Мне нужно будет сделать татуировку, — решил он какое-то время спустя, выводя по плечу охотника изящные невидимые узоры. — Чтобы в том котане нас приняли как пару. Борода у меня всё равно не растёт…       — Всеми богами заклинаю, нет! — Нам провёл подушечкой пальца по сочным губам. — Нельзя портить такую красоту. И вообще… До весны ещё есть время. Сначала нужно пережить зиму.       Зубы Тэ игриво поймали кончик пальца, прижав его на мгновение, а затем обнажились в довольной улыбке.       — Ты находишь мои губы красивыми без татуировок? — проворковал он.       — Я всего тебя нахожу красивым, — искренне выдохнул Нам. — Без татуировок, как ты есть. Губы, глаза, руки… Ты весь красивый, Тэ, ничего в тебе не надо улучшать.       — Даже плечи шире не нужны? — Улыбка становилась всё шире, а пальцы запутывались в густых прядях охотника. — Мне очень нравятся твои плечи, Нам. И смотреть на них, и обнимать… А спина какая!       — Меня заворожила твоя хрупкость. Казалось, я твою талию могу пальцами обхватить. Но сейчас мне нравится ещё больше. Не потому, что плечи стали шире, а потому что стало больше здоровья. Ты теперь сытый и румяный.       — А меня — твоя сила, — отозвался Тэ, потянувшись губами к крепкой шее. Тёплое дыхание нежно легло на кожу. — Всегда завораживала. Сколько раз я смотрел на тебя издали, мой охотник! Но не решался подойти. И представить не мог, что ты… будешь так близко, здесь, в моём доме… В нашем доме.       — На берегу решился подойти только ты, мой красивый, — прошептал Нам. — Мой смелый.       — Страшно было до безумия. Но иначе я не смог бы. Не смог оставить тебя там одного. Не простил бы себя, если бы не помог… Как же хорошо, что ты выжил!       Нам ответил новым затягивающим поцелуем, от которого под рёбрами снова вспыхнуло и потянуло. Эта жизнь и впрямь чувствовалась новой, с новыми ощущениями и чувствами. Раньше он и подумать не мог, что может так долго целоваться. Целовать мужчину. Хрупкого, изящного, безбородого, но мужчину — они были слишком близко, чтобы в этом были хоть какие-то сомнения.

∿∿∿●❖●∿∿∿

      Зима отступала неохотно, как всегда на островах. Удлинялись дни, становилось понемногу теплее, снег в сопках стал тяжёлым и влажным. На море смотрели с надеждой — когда сковывавший его лёд треснет и отойдёт, рыбы станет больше. Смотрел и Нам, заканчивая оснастку лодки.       Глухой страшный скрежет, ломающий морские льдины, раздался ночью. Что-то приближалось. Но первым об этом узнал Тэ, игриво стягивая с плеча своего охотника аттуси для очередного поцелуя. На смуглой коже между плечом и ключичной впадинкой темнел рисунок, такой же, как на спине.       В первую секунду Тэ показалось, что Нам просто испачкался. Он уже было потянулся пальцами к пятну, уже почти заворковал что-то вроде: «Давно не мылся, мой хороший?», но замер, проследив взглядом узор.       — Нам… — прошептал он. — Раньше этого не было!       Тот перевёл недоумённый взгляд и вздрогнул. Потёр пальцем — казалось, что коснулся чего-то холодного, много холоднее кожи.       Лёд ломался, трескался — и освобождённый Репун-камуи напомнил о себе.       Странно сказать, но за зиму воспоминания о морском царстве потускнели. Морской бог не приходил во снах, не звенели смех и браслеты, не сверкала чешуя. А сейчас воспоминания обрушились на Нама — и о подводном царстве, и о данных им самим обещаниях.       Он обещал Репун-камуи сокровище. Драгоценность. Охотник искал её на берегу и в сопках, но находил только мелкие жемчужинки и янтарные капли, из которых плёл украшения для Тэ, и меха с ягодой для него же.       Нам обещал камуи драгоценность, достойную его взора, а нашёл — для себя. Драгоценное, чистое сердце и яркие глаза, в которых хотелось утонуть.       — Снимай аттуси, — потребовал Тэ.       Где-то под белоснежным покровом минувшей зимы он окончательно растерял свою робость. От прежнего юноши не осталось почти ничего, кроме изящества рук и их умения ткать.       — Снимай, Нам, — повторил он, отвечая обеспокоенной строгостью на изумлённый взгляд. — Всё снимай. Нужно осмотреть тебя полностью.       — Я понял, — пробормотал мужчина, стягивая аттуси и пытаясь улыбнуться. — Ты хочешь снять с меня одежду и пыхтеть под покрывалом.       — Я давно этого хочу, но ты уже сказал, что сперва нужно построить новый тисэ, — серьёзно отозвался Тэ, помогая ему с одеждой. — И я согласен с твоими дово…       Он замолчал на полуслове, оглядывая крепкую фигуру своего охотника. Тёмно-синие узоры выглядели так, словно их нанесли прямо под кожу; их пока не было слишком много, но казалось, что, начинаясь в разных местах, они заполонят собой всё, сойдясь на груди. Там, где билось сердце.       — Что же мы будем делать, Нам? — тихо спросил Тэ, прослеживая кончиками пальцев линии, поднимающиеся поперёк рёбер. — Тебе не больно? Не холодно?       — Не больно. — Тот вертел головой, осматривая себя. — Холодно, только если трогаю их. Это просто узоры. Всё в порядке.       Но никакого порядка не было. Было страшно, до одури страшно, что сейчас рисунки зашевелятся под кожей и унесут его прямо в море, навеки разлучив с Тэ.       Но разве он сам не хотел вернуться и занять место у трона морского бога, получив право касаться его руки?       Тэ прильнул к нему, крепко обхватывая спину.       — Не отдам, — упрямо заявил он, тёплой щекой вжимаясь в грудь, всем собой пытаясь прогнать холод из-под кожи. — Я не отдам тебя Репун-камуи, Нам. Он может помечать тебя сколько угодно, от макушки до пят. Но даже если ты весь станешь синим, я тебя не отдам!       Уснуть удалось далеко не сразу. Снаружи грохотали, трескаясь, льдины, а звонкий голос звал во сне:       — Драгоценность, Нам… Где моя драгоценность?       Нам цеплялся за плечи Тэ, запутывался пальцами в его волосах, словно надеясь — длинные густые пряди свяжут его подобно верёвкам и не отпустят, горестно вздыхал и молчал. Ему нечего было сказать камуи.       Ко дню, когда последняя льдина истаяла на горизонте и лодки вышли в море, рисунки покрывали Нама почти полностью. Он не позволял Тэ смотреть, но сам, в одиночестве, со страхом рассматривал узоры, перешедшие на бёдра и почти доходящие до колен.       — Где моя драгоценность? — взывало море.       — Где? Где… драгоценность… — бились волны о скалистый берег.       Рыбаки вернулись без улова. Даже лодка Нама была пуста, но напоследок, когда он вытаскивал ту на берег, море насмешливо швырнуло в него волной, оставив на камнях гладкий кусочек янтаря — медового, яркого, с застывшей внутри чешуйкой.       — Вот и вся моя добыча сегодня, — сказал Нам, сидя на пороге хижины и оглаживая в ладони камень. — Сделаю тебе ожерелье.       — Сделай, — обволакивающим тоном поощрил Тэ, устроившись рядом и прильнув к плечу. — Браслеты ты делаешь красивые…       На его тонких запястьях уже красовалось несколько штук — в закатных солнечных лучах они смотрелись особенно чарующе.       — А еда у нас ещё есть, не переживай. Дичь в лесах не пропала. Мы справимся.       Он старался улыбаться, убеждая себя: отсутствие улова временно, а узоры на теле Нама не причинят ему вреда… Но по-прежнему замечал куда больше, чем охотник хотел показать. И не мог просто сидеть и ждать момента, когда всё решится само собой.       Сперва Тэ ходил к морю. Ночью, пока Нам спал, или рано утром, когда тот отправлялся в лес за добычей. Море насмешливо шипело, кидая в сторону Тэ солёные брызги и остроконечные ракушки. Тэ упрямо смотрел вдаль, повторяя про себя: «Не отдам!».       А потом решился на отчаянно смелый поступок.       Несколько раз за сезон, перед самым полнолунием, община собиралась на совет, Тэ знал, когда и где старейшины обсуждают дела котана, когда-то даже подслушивал, притаившись за широким деревом.       Но в тот вечер он пришёл открыто, не скрываясь, чем вызвал изумлённый шёпот и настороженные взгляды. Красивый, возмужавший, в хорошей одежде — он поклонился старейшинам и положил подле тусу-айну аккуратно сложенный аттуси нужного размера. Узоры на нём были исключительно традиционны.       — Позволь мне поговорить с тобой, великий, — попросил Тэ.       Тот развернул ткань, оценивая подношение, а потом благосклонно спросил:       — Ты хочешь задать свои вопросы на совете или говорить наедине?       — Наедине, если можно, — ответил Тэ, чувствуя на себе тяжёлый взгляд Экаша. — Я подожду, когда вы закончите.       — Можешь дождаться в моём тисэ, — позволил тусу-айну.       Впервые Тэ открыто приглашали в чужой дом, а едва он остановился на пороге, дверь отворилась.       За ней обнаружилась женщина с широкими плечами и удивительно красивым, открытым лицом. Она улыбнулась так, словно они были старыми друзьями, и Тэ на мгновение забыл, зачем пришёл.       — Заходи, — голос у неё был приятный, обволакивающий, как мёд. — Заходи, Тэ.       — Тусу-айну дозволил мне…       — Я знаю, — мягко перебила хозяйка.       Она подтолкнула гостя к очагу, протянула пиалу с густым настоем и угощение: медовые соты, тёплые лепёшки и тягучие, клейкие полоски из высушеной смеси костного бульона и ягод.       Тусу-айну пришёл нескоро, сел подле очага и воззрился на юношу.       — О чём ты хотел поговорить?       — О Наме, — прямо сказал Тэ. — И о Репун-камуи, который клеймил его, а теперь, кажется, гневается. Прежде я не просил помощи ни у котана, ни у тебя, великий шаман… Но я готов ткать и шить одежду для тебя и всей твоей семьи до конца своих дней, если ты поможешь. Что мне сделать, чтобы Репун-камуи услышал меня? Что поднести к морю, чтобы он оставил Нама?       — Я давно не видел Нама… Его глаза всё такие же синие? Странные узоры на его теле не исчезли? — тихо спросил тусу-айну. Он не глядя принял пиалу с отваром, но едва ли обращал внимание на вкус.       — Глаза синие, — подтвердил Тэ, — а узоров становится всё больше и больше. Я боюсь, что они поглотят его, как вода. Что он сам станет океаном.       — Пока у меня нет для тебя ответа. Надо посоветоваться с богами, — задумавшись, отозвался шаман. — И сразу скажу: я не обещаю, что найду решение. Но инау для него сделаю.       Он вытянул ноги, отдал жене чашку, благодарно сжав её руку. В углу, отгороженном циновкой, тихо захныкали. Женщина заглянула туда и через некоторое время вернулась, без слов передав мужу пухлощёкого большеглазого малыша лет двух. Тусу-айну привычно, умело принял его на руки и вернул взгляд Тэ.       — Ты спрашивал у него, что с ним было там… на дне? Почему Репун-камуи его отпустил?       — Он неохотно говорит об этом. Поначалу он и сам был не рад тому, что вернулся. Но ведь…       Тэ осёкся, понимая, что шаман был единственным человеком, который помог избежать наказания за воровство и отпустил их с Намом. Пусть он и отвернулся от возвращённого океаном, но не смотрел с ненавистью и неприятием. Поэтому Тэ был здесь.       — Я не знаю, что предложить Репун-камуи. Как заслужить его милость. Но я злюсь, когда понимаю, что он отбирает у меня Нама, самого лучшего человека. Единственное, что мне по-настоящему дорого.       — Тяжело жить без того, что дорого, — согласился тусу-айну, отвлекая малыша пёрышками на своём ожерелье. — Нам искусный охотник, видный мужчина и добрый сердцем человек. Если Репун-камуи хочет его, плата должна быть высока.       Шаман помолчал, разглядывая принесённый юношей аттуси — крепкую ткань, безупречно ровные стежки, — а затем перевёл взгляд на подрагивающие пальцы Тэ.       — Ты до сих пор держишь в сердце обиду на свои руки? Веришь старухам, что кричали о твоём проклятии?       Тэ замер, опустив голову, и поджал губы, не зная, что ответить. Воспоминания об оборванных жизнях соплеменников отозвались тупой болью в груди.       — Они были не правы, — мягко, но веско произнес тусу-айну, убаюкивая засыпающего сына. — Твои руки никогда не приносили смерть, Тэ. Камуи не дают смертным силу обрывать чужие судьбы по своей прихоти. Твой дар куда глубже и величественнее, хоть он и тяжёл для ребёнка. Твои пальцы лишь чуют ритм судеб, повинуясь воле богов, и вытаскивают наружу то, что уже предрешено человеку. Дочь Экаша угасла бы и без твоего узора, и рыбак Сирама всё равно нашёл бы свою погибель в пучине. Но боги доверили именно тебе увидеть их рок и запечатлеть его на полотне. Ты не причина их бед, Тэ. Ты просто видишь больше, чем положено смертному.       Юноша резко вскинул голову. В груди словно треснул застарелый, сковывавший сердце лёд. Дышать вдруг стало удивительно легко, а по венам разлилось незнакомое, щемящее тепло. Только слов не нашлось, кроме благодарности.       — Спасибо! Спасибо тебе, великий!       — Я буду думать и просить ответа у богов, — помолчав, сказал шаман. — Приходи через два дня, Тэ.       — Спасибо, — повторил тот и перед уходом невольно засмотрелся на ребёнка.       Дети его завораживали. Что-то особенное светилось в их чистых лицах, слышалось в лопотании… Именно дети в котане его не боялись, не опускали глаз, а дарили ткачу свои улыбки и смех, когда тот начинал корчить для них забавные рожицы.       Глядя на малыша в руках шамана, Тэ хотел спросить: может ли он сам выносить дитя, если они с Намом очень хорошо постараются? Но засмущался и негромко пожелал:       — Пусть в твоём доме всегда будет тепло и сытно.

∿∿∿●❖●∿∿∿

      Обратно в хижину Тэ шёл вдоль берега, вслушиваясь в шелест волн. Когда-то эти звуки его успокаивали, море казалось щедрым соседом, готовым выслушать, накормить, обнять… Случались шторма, случались беды, но до того дня, как Нам пропал в пучине, море не вредило Тэ. Его отца забрал Кимун-камуи, а за матерью, не сумевшей пережить потерю, пришла неизлечимая хворь. Тэ почти не помнил ни их, ни своего детства, но теперь у него была семья — дома его ждал Нам. А за свою семью многие люди готовы сражаться до победного.       — Ну зачем он тебе? — резко остановившись, Тэ с вызовом вгляделся в бескрайнюю маслянистую темноту. — Почему именно он? Он лучший? Но разве мало тебе людей, которых ты уже забрал, Репун-камуи? Зачем ты позволил ему вернуться? Нравится тебе наблюдать за людскими страданиями? Скучно тебе без них?       Тэ не плакал с прошлого лета и сам от себя не ожидал слёз в тот момент — злых и солёных, стремительно подкативших к глазам. Ответа не было — тёмные волны с тем же привычным шорохом накатывали на берег. Человеческие слёзы не трогали камуи.       Тусу-айну не стал обещать, что найдёт решение. И поэтому, вернувшись в хижину под бок к Наму, Тэ поведал о своём появлении на совете. Просто обнял его, тепло и ласково, мечтая проспать без пробуждения обозначенные два дня.       — Это всё я виноват, — внезапно сказал Нам, прижимая юношу к себе. — Я мог остаться там, на морском дне, плавать и не думать ни о чём. Камуи предлагал обернуть меня морским зверем. Но я хотел большего. Хотел сидеть подле и слушать его рассказы. Хотел… — он зажмурился, не в силах поднять взгляд на Тэ. — Хотел иметь право прикасаться к его руке. Я пообещал ему прекрасную драгоценность из мира людей.       — Драгоценность? — переспросил Тэ, встрепенувшись. — Что же ты раньше молчал?       Он метнулся к своим вещам, вороша их в тусклом свете очага и что-то бормоча себе под нос, а потом наконец воскликнул:       — Нашёл!       Стеклянные бусы тамасай с металлическим медальоном были богатством семьи и реликвией. Их носили матери, жёны и дочери старейшин — женщины высокого ранга. Это было всё, что осталось Тэ от матери, и долго покоилось на самом дне короба с тканями. Откуда ему было знать, что его предки занимали в котане не последнее место и когда-то таких вещей в доме было больше? Об этом мало кто знал — немало поколений сменилось в общине, одни главенствующие семьи уступили место другим, но реликвия сохранилась.       Тэ вручил её охотнику со словами:       — Возьми. Я ношу украшения, которые делаешь ты, а на эти бусы стараюсь не смотреть. И ты ни в чём не виноват, Нам. Я хотел, чтобы ты вернулся. Умолял об этом.       — Но это твоё семейное украшение, — растерянно пробормотал Нам, бережно прикасаясь к бусам. Они были красивыми. По-настоящему дорогая вещь для маленького приморского котана.       — Возьми, — упрямо повторил Тэ.

∿∿∿●❖●∿∿∿

      Утром Нам вышел в море, сжимая бусы в ладони. Они отправились в морскую пучину вслед за инау.       — Пожалуйста, прими это, — глубоким голосом проговорил охотник, глядя на волны. — Это ценная вещь. Прими её и позволь мне остаться здесь. Знаю, что раньше я просил тебя об ином, но сейчас… Всё изменилось. Я изменился. Позволь мне остаться с моим Тэ. Я не хочу оставлять его… Молю тебя, отпусти меня по-настоящему.       Море молчало. Волны лениво бились о борт лодки. Ни одной рыбы Нам так и не вытащил.       А ночью, во сне узнал ответ на свою мольбу. Репун-камуи сердито хмурился, сидя на спине огромного тюленя, и бранился.       — Ты что же, обмануть меня вздумал? Перепутал меня с какой-то девчонкой из дальнего котана? Подарил бусики и считаешь, дело сделано? В моих сундуках горы украшений, а ты обещал мне сокровище! Драгоценность! Выполняй обещание, Нам!       Мужчина очнулся и резко сел на лежанке. Сердце частило, словно хотело выпрыгнуть из груди. Он потянул полу аттуси в сторону, но и без этого было видно, что странные узоры уже покрывали его пальцы. Иногда они шевелились, словно были живыми, и тогда Нама обдавало холодной дрожью.       — Что случилось? — пробормотал Тэ, проснувшись, но не открывая глаз. И потянулся к своему охотнику, нащупав плечо. — Тебе приснилось что-то? Что-то плохое?       — Репун-камуи хочет чего-то иного, — глухо проговорил Нам. — Не украшения. Чего-то настоящего. Но единственное, что драгоценно на этом берегу, это ты, Тэ. А тебя я ему не отдам.       — Я и не пойду, — фыркнул тот, быстро теряя сонливость от возмущения. — Потому что едва предстану перед ним, тут же ударю. Руки у меня теперь сильные. А покорно служить я не стану. Ни людям, ни богам.       Он обнял мужчину, внутренне сжимаясь от того, каким тот чувствовался холодным.       — Мы найдём другое решение, — уверенно сказал Тэ. — У меня больше ничего нет, но я буду искать. Схожу к шаману. Попрошу просить помощи у котана. У всего котана, если потребуется. Пообещаю ткать им одежду, пока не сотру себе пальцы до костей. Но мы найдём решение! Уйдём в горы, где Репун-камуи не сможет нас достать.       — Котан нам не поможет, — тоскливо выдохнул Нам, прижимая его к себе. — А горы… Если ничего не изменится, если рыба не появится, нам всем придётся уйти…       — Мне больше нравится мясо, чем рыба. — Тэ ласково боднул его лбом в висок, а затем потянул обратно на ложе. — Я пойду с тобой куда угодно, Нам. Буду рядом, приму всё, что ты принесёшь мне в качестве добычи. Даже если будут лишь камни — я буду есть камни. А все узоры на твоём теле буду согревать губами. Знаешь, ведь я умею так горячо целовать…       Игривая дразнящая улыбка ему очень хорошо удавалась — глядя на неё, можно было забыть обо всём, кроме желания прикоснуться.

∿∿∿●❖●∿∿∿

      — Я сделал тебе инау, — мрачно сообщил тусу-айну, когда Тэ появился в назначенный день. — И у меня всё ещё нет для тебя внятного ответа. Репун-камуи… он злится и ему весело. Одновременно. Он хочет чего-то особенного. Редкого.       — Особенного? — переспросил юноша. — Что ему нужно, морскому богу? Разве у него есть нужда в диковинах? Почему люди должны его веселить?       Он крепко зажмурился, сжимая кулаки, а затем заставил себя взять верх над негодованием.       — Прости меня, великий шаман, за то, что срывается с моих губ. Я не должен гневаться на богов в твоём присутствии. Но я только учусь справляться с собой и взаимодействовать с миром. Нам меня многому учит.       — Твои узоры… — медленно протянул тусу-айну. — Они особенные. Ни на что не похожие. Может быть, ты сплетёшь ему пояс? Или Нам вырежет что-то из дерева?       Тело сироты-ткача окрепло, смелости прибавилось, он заметно изменился за прошедшую зиму. Но всё же осталось то, что выдавало в нём юную чистую душу — таким же взглядом смотрят на взрослых малые дети, увидев что-то удивительное в первый раз.       Быть может, это Тэ не растеряет до конца своих дней.       — Я ведь никогда их особенными не считал, — проговорил он, оглядев свои руки и вспоминая прошлый разговор. — Но я попробую. Я сделаю подношение камуи. Из лучших нитей. С уникальным узором. Я попробую… Спасибо тебе.       Сегодня он тоже пришёл не с пустыми руками — принёс пояса и повязки для всей семьи тусу-айну, а затем, в ожидании разговора с ним, очаровательно смущался, когда его плотную ткань хвалила жена шамана.

∿∿∿●❖●∿∿∿

      Попрощавшись с семьёй тусу-айну, Тэ бегом направился к хижине, чтобы вручить инау охотнику и обо всём рассказать.       — Какой он? — спросил Тэ, высыпая из корзинки мотки разноцветных нитей. — Мне нужно больше знать о нём, Нам. О Репун-камуи.       — Он… — Мужчина надолго задумался. — Вы чем-то похожи. Он как мудрец и ребёнок сразу. Он весёлый, милосердный, любопытный. Его речи и песни можно слушать часами. Но ты добрее и красивее.       — Какой же из меня мудрец? — негромко хохотнул Тэ, а затем сам погрузился в размышления.       Прежде он не подбирал узоров для своих изделий. Они либо вторили уже знакомым, традиционным, украшающим одежды всей общины, либо не походили ни на один из них. Для первых Тэ всё же требовалось смотреть на станок и контролировать цвета. Для вторых — просто позволять своим рукам выбирать нити и вести их по полотну.       Но если раньше он мог сложить необычный аттуси в стопку и никому не показывать, то сейчас на кон поставлено было слишком много. Котан страдал без улова — и это полбеды. Тэ просто не выдержал бы расставания с Намом. Сердце бы не выдержало.       — Что же соткать? — размышлял он вслух, перебирая нити. — Море? Оно и так есть. Землю? Зачем морскому богу земля? Небо? Ох, какая же непростая задача…

∿∿∿●❖●∿∿∿

      Несколько дней подряд Тэ садился у станка, едва первые лучи солнца проникали в хижину, и не поднимался до тех пор, пока пальцы не начинали дрожать — к тому времени снаружи окончательно темнело. Быть может, он совсем позабыл бы о еде и сне, если бы Нам не напоминал об этом.       Тэ всегда работал увлечённо, но сейчас это больше напоминало шаманский транс, чем привычное глазу ткачество. Уверенные пальцы вплетали в узор крепкие чувства и яркие воспоминания: первую ночь, когда они с Намом, обессиленные, спали, неосознанно прижавшись друг к другу; первую добычу, которую охотник принёс из моря; первые улыбки, которыми они легко обменялись, вместе приготовив ужин… И каждый их поцелуй.       На поясе для Репун-камуи рождались очертания двух тел — переплетённых, слитых так тесно, что невозможно было сказать, где кончается одно и начинается другое. Контуры не имели острых углов и резких линий — изящные и плавные, текучие словно волны. Тэ не вкладывал в этот узор ни мужской твёрдости, ни женской мягкости, лишь чистую, обнажённую близость, ту, что считал драгоценностью с той самой ночи, когда впервые поцеловал Нама.       И пусть он не знал, каково это — прижиматься к другому человеку, сбросив все одежды, его руки знали куда больше, чем он мог представить. Его душа знала ещё больше, опережая и плоть, и разум.       — Нужно поспать хоть немного, — сам себе сказал Тэ, растирая подрагивающие кончики пальцев друг о друга, и скоро, подхваченный заботливыми руками охотника, оказался на лежанке подле него. — Разбудишь меня на рассвете? Поцелуешь перед сном и после?       — Разбужу, поцелую, — обещал Нам и тут же исполнял обещание, целуя его пальцы.       Последние дни он тоже не сидел без дела, собирая из ивовых дощечек изящный сундучок. Красоту, что рождалась под руками Тэ, нельзя было просто бросить в волны. И Нам надеялся, что его мастерство Репун-камуи тоже оценит: дерево складывалось в благородный узор, являя если и не сокровище, то достойное место для его хранения.       А сейчас целовал снова и снова, жарче, чем обычно, с отчаянной нежностью и голодом. Он был сильным мужчиной, охотником и рыбаком, он кормил свою семью и жителей котана, но никто никогда не защищал его с тех пор, как детство закончилось. А Тэ был готов защищать от самого Репун-камуи, и от этого сердце Нама то замирало, то начинало частить.       — Мне очень хочется поцеловать тебя всего, — прошептал он, чувствуя под ладонями напряжённые, уставшие от сидения за станком мышцы. — Ты позволишь мне?       — Всего? — переспросил Тэ, блаженно жмурясь под творящими волшебство руками. — Позволю…       — Всего, — хрипло повторил Нам.       Рассыпались по коже поцелуи, тихие поначалу выдохи звучали всё громче. Нам целовал смелее, оглаживал кожу, стискивал в ладонях упругие бёдра… Дети, конечно, от этого у них не появятся, но не о них Нам думал. Едва ли он вообще думал, целуя самое интимное, уязвимое, терпкое…       Тэ вздрагивал, шумно втягивал воздух, терялся в этих поцелуях, как в густом тумане. Могучий охотник брал в плен и тут же отпускал на волю. Дарил и прохладу, и огонь. Его губы, прикасаясь то к острому бедру, то к нежной впадинке под коленом, то к трепещущему низу живота, вели по телу Тэ невидимую, но осязаемую нить — не связывающую, а распускающую. Именно так Тэ себя чувствовал: одежда была снята, но что-то ещё оставалось. Что-то невидимое и крепкое, сплетённое из страха, привычки к одиночеству и обречённости. Под ласками Нама оно трещало по шву, теряло форму и смысл, а когда наконец распалось, под ним обнаружился низкий гортанный стон, долго томившийся в груди. Выпуская его на волю, Тэ выгнулся дугой и вцепился в надёжные плечи, чтобы не утонуть в безбрежном счастье.       То новое, неизведанное для обоих, что рождалось меж их телами, в прикосновении рук и скольжении губ, оглушало — и оно же возносило ввысь, выше небесного мира камуи. Выплеснувшийся восторг Нам собрал губами, жмурясь и не слыша ничего, кроме биения их сердец и тяжёлого сбитого дыхания.       Он вытянулся рядом, поглаживая Тэ по спине — влажной и усеянной мурашками. Дыхание становилось ровнее, дикая пляска сердец успокаивалась — и наступила тишина.       Абсолютная тишина, в которой не было слышно ни волн, ни птиц, ни тявканья собак… А потом со стороны котана зашумели человеческие голоса, и нежную ленивую негу словно смыло. Нам вскочил с настила, натягивая одежду разом на себя и на Тэ и безнадёжно путаясь в ней.       — Скорее, скорее! — торопил он.       — Куда? Зачем? — не понимал Тэ, мечтая блаженно уснуть в надёжных руках.       Но как только почувствовал страх — то, чего прежде так отчётливо не ощущал в своём охотнике, — встрепенулся и кинулся к станку. Пояс был завершён, пусть и не оформлен. Не сложен аккуратно в деревянную шкатулку, в окружении самых красивых камешков с побережья.       — Скорее, скорее, — услышали они голоса тусу-айну и старейшины Экаша, выскочив из хижины. — Все наверх, в сопки!       Нам бросил взгляд на море и ощутил холод не на коже, а в самом сердце. Там, где несколько часов назад бились о берег волны, была только галька и спутанные клубки водорослей. Море отступило.       А потом гигантский лосось, на котором, по поверьям, держались все острова, шевельнул хвостом и земля под ногами содрогнулась. Нам схватил Тэ за руку и повлёк его вслед за остальными — как можно выше, чтобы вода, вернувшись, не поглотила их.       Тэ крепко сжимал в свободной ладони неотделанный пояс и едва успевал понять, что происходит. На его памяти такого не происходило. Бывало, что гневался даже щедрый и добрый Нубури-камуи, сотрясая горы — и тогда становилось по-настоящему страшно. Бывало, что Репун-камуи насылал на побережье шторма. Небесные боги обрушивали на людей свой гнев громом и молниями, затяжными ливнями и ледяными снарядами. Но чтобы всё сразу… Тэ такого не помнил.       Земля глухо и утробно дрожала, заставляя вековые тисы на склонах сопок испуганно трещать. Со стороны большой воды на землю налетал ветер, едва не сбивая с ног. А с небес, нависших теменью, обрушился весенний ливень — и тропа, знакомая охотникам, превращалась в топь из склизкой глины.       Котан много лет занимал побережье и пережил много зим. А сейчас люди бежали, бросив свои тисэ. Они взяли только самое необходимое, пытаясь найти место, где можно укрыться от божественного гнева. Пытались выжить. Экаш, тяжело дыша и бормоча что-то неразборчивое, цеплялся за плечо своего взрослого сына. Тусу-айну бережно прижимал к груди закутанного в шкуры малыша.       Опытные охотники вели людей вверх, и чем выше они поднимались, тем труднее давалась дорога. Кетан держался в конце цепочки. Он помогал своей молодой жене. Та ступала тяжело, то и дело просила остановиться, хватаясь за округлый живот. А как только мужчина пытался взять её на руки, шлёпала по ним и упрямо отказывалась — кому-то нужно было нести их вещи.       Люди как раз пересекали скальный прижим, под которым ревела горная река, вздувшаяся от тающих снегов.       — Берегись! — закричал кто-то в начале колонны.       Раздался страшный грохот. Дрогнул подмытый ливнем склон. А затем сверху хлынула жидкая грязь, увлекая за собой увесистые валуны и вывернутые с корнем кусты. Люди закричали, в панике бросаясь кто куда. Кетан отшвырнул от себя собранный наспех мешок с вещами и потянулся обеими руками к перепуганной жене. Снова раздался вскрик. Кого-то унесло в реку лавиной грязи.       Крупная раскидистая ветвь упала прямо с неба и отрезала супругов друг от друга. Женщина отшатнулась в сторону. Подошвы скользнули на самом краю обрыва, а затем земля ушла из-под ног.       — Кетан!.. — только и успела выдохнуть женщина.       — Хэку! Нет! — звериным голосом взвыл охотник.       Он порывисто бросился за ней, перепрыгивая через препятствие и вытягивая руку. Его пальцы почти поймали промокшую одежду, почти удержали… Но в следующий миг в них осталась только пустота.       Вода, серая от грязи и пены, подхватила округлое тяжёлое тело как былинку. Хэку вынырнула лишь на секунду, вскинув к небу бледное лицо, а после исчезла в реке полностью. Бурный поток стремительно уносил её от мужа, оставшегося в грязи. Кетан впивался ногтями в сырую землю и захлёбывался диким криком, в котором не осталось ничего человеческого. Ливень хлестал его содрогающиеся плечи.       Нам вздрогнул от этого крика, но не остановился. Женщине уже нельзя было помочь, а Кетан был сильным мужчиной. Куда важнее была рука Тэ в его ладони, Нам упорно тащил его вперёд, выше и выше.       Они шли в числе последних, и за спиной Нам слышал только страх, сбитое дыхание и причитания. А потом раздался рокот. Охотник остановился на миг, оглянулся на оставшийся позади котан…       Море возвращалось — волной, которая была выше самого высокого тисэ. Оно надвигалось быстро и неумолимо, со страшным, пробирающим до нутра гулом. А за первой волной шла ещё одна — ещё выше, ещё страшнее… Оцепенение охватило Нама.       — Это за мной… — пробормотал он. — Репун-камуи пришёл за мной…       — Он не достанет! — упрямо отозвался Тэ, содрогнувшись вместе с землёй. — Не заберёт тебя!       Промокший до нитки, перепуганный и злой одновременно, он вдруг сверкнул глазами сквозь ливень и заявил:       — Я сам пойду. Отдам пояс. Больше у нас ничего нет. Но если Репун-камуи и это не примет, я его убью! Задушу этим поясом!       Быть может, в более спокойный день можно было похвалить такую безрассудную смелость. И объяснить, как ребёнку, что убить камуи невозможно.       — Не говори таких слов! — Нам вздрогнул и вновь повлёк его вверх по склону. Туда, где остальные жители котана, сбившись ближе друг к другу, с ужасом смотрели, как первая волна накрыла деревню и отступила, оставив за собой разрушения.       Нам то и дело оглядывался, татуировки шевелились на его коже как живые, словно хотели оказаться ближе к воде.       Толпа перепуганных людей остановилась в относительно безопасном месте, возле скалы. Никто не спешил гнать отщепенцев прочь. Никому не было до них дела. Все жители котана остались без своих тисэ, а некоторые — и без близких.       — Мне нужно уйти и постараться успокоить его, — твёрдо сказал Нам, с тоской заглядывая Тэ в глаза. Взял пояс из его сжатой руки и обернул вокруг себя, чтобы не потерять. — Если он отпустит меня, я вернусь. Но не жди меня слишком долго. Береги себя, старайся хорошо есть и будь счастлив.       Он поцеловал Тэ прямо там, при всех, а потом оттолкнул в сторону тусу-айну. Тот едва успел передать крошку-сына жене.       — Молю, не дай ему умереть, великий, — попросил Нам, резко развернулся и как мог быстро пошёл вниз, туда, где к острову надвигалась новая водяная стена.       — Нет! Нет, Нам! — кричал Тэ ему вслед, беснуясь в крепких руках невысокого шамана. — Ты не можешь меня бросить! Мы с тобой связаны до конца! Ты не можешь снова уйти! Нам! Стой! Остановись сейчас же! Не уходи…       Но охотник не оборачивался и быстро исчез из виду, а Тэ отчаянно разрыдался в плечо тусу-айну. Даже сквозь острую боль и обиду пробивалось понимание: бросившись следом, Тэ вряд ли сможет добраться до берега живым.       Его тихий, но такой горький плач подхватили сперва дети, цепляющиеся за растерянных родителей, а затем и женщины. Земля под ногами больше не дрожала, но ливень и не думал прекращаться, а высокие тёмные волны жадно слизывали с берега остатки деревни.       — Ну всё, всё, — приговаривал шаман, поглаживая ткача по спине. — Что уж теперь поделать…

∿∿∿●❖●∿∿∿

      Они двинулись дальше, ища надёжное укрытие среди сопок. Природа, кормившая деревню много лет, теперь обернулась врагом — убежали прочь быстроногие олени, улетели за облака птицы, под ногами то и дело хлюпало, в пещерах было сыро и холодно. Тэ не помнил, как они шли.       Закончился ливень, община остановилась на привал, чтобы подсчитать потери и выбрать дальнейший путь. Тэ не помнил, где они остановились.       Вокруг было темно — и дело было вовсе не в окутавших сопки густых сумерках. Тэ не мог думать ни о чём другом: Нам его бросил. Ушёл к морскому богу, который его уже не отпустит.       Люди устраивали детей на принесенных с собой шкурах, разводили костры, доставали припасы, развешивали на ветвях промокшую одежду… Тэ обнимал себя за плечи, сидя чуть поодаль от остальных. Внутри было темно и пусто. Внутри было холоднее, чем снаружи. Казалось, этот холод останется с ним навсегда.       — Поешь немного, — попросил знакомый женский голос, а заботливые руки вручили ему юколу и миску с подогретым на костре отваром. — Нужны силы.       Тэ поднял на добрую женщину бесцветный взгляд и беззвучно спросил:       — Зачем?       Зачем ему силы? Зачем ему еда, если рядом нет того, с кем её можно разделить? Зачем ему куда-то идти, удаляясь от моря, вновь забравшего Нама?       Жена тусу-айну носила сшитый им аттуси, уговаривала поесть и тепло поглаживала по плечу. Быть может, руки Тэ действительно прокляты? Кто знает, какие беды обрушатся на них завтра. Кто останется в живых. Кому суждено спастись. Казалось, боги пришли за людьми, чтобы разобрать всех. Быть может, руки ткача навлекли на них большую беду?       Или то, что они с Намом стали близки так, как не подобало двум мужчинам?       К несчастью, эти мысли рождались не только в голове Тэ.       — Где он?       Глина застыла на лице и одежде Кетана, превратившись в подобие чешуи. Он с трудом догнал соплеменников, а теперь рвано дышал, обходя выживших и всматриваясь в лица. В правой руке зловеще поблёскивал нож-макири. Охотники пытались остановить его, удержать, но Кетан отбрасывал их с яростью раненого медведя и рычал:       — Где он?! Где эта синеглазая тварь?       — Он ушёл, Кетан, — ровным голосом отозвался Тэ, медленно поднимаясь. — Он ушёл к Репун-камуи, чтобы просить смилостивиться над нами.       — Поздно! — Гнев в глазах охотника опалил ткача с ног до головы. — Моя Хэку мертва! Мой первенец ушёл вместе с ней! Теперь нет деревни, нет моей семьи, нет ничего!       Он наступал на Тэ, обрушивая на него свою боль.       — Это всё вы! Вы двое! Ты приютил у себя мертвеца! Ты наслал на нас гнев камуи! Боги уничтожили котан из-за ваших поганых забав!       — Кетан, — тусу-айну предупреждающе вскинул руку, — прошу, успокойся. Было бы так, боги забрали бы их обоих.       — Вот именно! — прошипел охотник. — Моя Хэку мертва, а этот… стоит тут целёхонький!..       Голос его сорвался, и в нём Тэ услышал понятное сердцу отчаяние, а следом испытал новое для себя чувство — сострадание к обидчику.       — Мне жаль, — произнёс он тихо, не двигаясь с места. — Кетан, мне правда жаль…       — Жаль тебе? Да что изменит твоя жалость!       Костяное лезвие просвистело в воздухе. Кетан целил прямо в горло Тэ.       Тот не шелохнулся. Нам учил его сражаться, объяснял простые правила схватки с человеком, но Тэ не пытался применить умения. Нам ушёл в море и вряд ли вернётся. Так какая разница, кто и когда оборвёт нить жизни ткача?       — Назад! — Тусу-айну попытался встать между ними, вскидывая руку, но обезумевший Кетан просто оттолкнул его.       И вот тогда Тэ наконец обожгло ответной яростью. Вспыхнуло в груди упрямое пламя, благодаря которому он прожил на этом свете двадцать одну зиму.       — Уймись, — прошипел он в лицо Кетана, схватив его за грудки. — Будь мужчиной! Здесь старейшины. Женщины. Дети. Никто не вернёт тебе Хэку, Кетан. Ничто не вернёт. Даже если ты перережешь нас всех!       — Заткнись, выродок!       Резкая вспышка пронзила тело Тэ где-то под рёбрами. Он ахнул и опустил руки. Старейшины грозно застучали посохами по земле. Охотники, поднявшие тусу-айну, сбили Кетана с ног, заставляя выронить макири. Тот захлёбывался лающим смехом и проклятиями.       Тэ медленно осел на колени, затем повалился набок. Его пальцы судорожно прижимались к ране, но густая, горячая кровь стремительными толчками вырывалась наружу, окрашивая светло-серый аттуси в багровый цвет.       — Тэ! — Жена шамана бросилась к нему.       Сам тусу-айну опустился рядом, прижал ладонь к побелевшему лбу юноши. Шаман что-то шептал, но Тэ едва слышал его, теряя смысл слов. Звуки таяли, удаляясь, темнота вокруг неотвратимо сгущалась.       — Прости… — беззвучно прошептал Тэ, уже не осознавая, к кому обращается — к людям, что суетились вокруг, к камуи, что гневались на них, или к Наму, что оставил его.       А потом темнота поглотила его полностью, принеся абсолютный покой.

∿∿∿●❖●∿∿∿

      Нам едва ли что-то видел перед собой, спускаясь с сопки размытой тропой. Слёзы и дождь смешивались на ресницах, превращая мир в размытое пятно. Иногда мужчина моргал, проводил по лицу грязной ладонью — и тогда перед ним вставал разрушенный котан, зажатый между морем и лесом.       Сотканный искусными руками пояс обвивал его талию. Драгоценный дар лучшего ткача острова для морского бога… Красиво сплетённые нити, в которые было вложено много труда, но без Тэ они становились просто поясом.       Настоящей драгоценностью этого острова был сам Тэ. Юный, красивый, умелый, отважный и ласковый. Добрый и милосердный. Снова оставленный один среди чужих людей. Теперь оставленный Намом.       Да о чём охотник только думал?! О том, что Репун-камуи примет дар, оставит его у себя на морском дне плавать среди серебристых рыб, а Тэ забудет его и утешится?       Не дурак ли?       Им обоим не будет ни счастья, ни покоя друг без друга. Даже если они умрут в морской пучине, то хоть умрут вместе, чтобы и в мире духов оказаться рядом.       Привычные тропы размыло, нигде не было ни проблеска света, но Нам упорно брёл обратно, ища жителей котана. Ища своего Тэ. Он поскальзывался, падал, едва передвигал ноги, карабкаясь по склону, но не останавливался, пока не услышал за гулом встревоженного леса человеческие голоса.       Нам нашёл их на небольшой прогалине. Тусу-айну зажимал окровавленную тряпицу на чьей-то груди. Охотник не сразу узнал его — на раненом было аттуси Тэ, но лицо, безжизненное, бескровное, пустое, никак не могло ему принадлежать.       — Мне жаль, — проговорил шаман, подняв взгляд на Нама. — Он ещё дышит, но… Прости.       Тот не стал спрашивать, как так получилось, чьей рукой была нанесена рана; он не мог издать ни слова, ни звука. Просто подхватил Тэ — неожиданно лёгкого, снова почти прозрачного — на руки и понёс его вниз.       Слёзы снова скатывались с лица, впитываясь в окровавленное аттуси. Нам отчаянно вслушивался в чужое дыхание, но слышал только своё — хриплое, тяжёлое, прерываемое тихими всхлипами.       О чём он только думал?!       Берег, к которому они спускались, был неузнаваем. Там, где прежде тянулась широкая полоса песка, теперь громоздились коряги и расколотые валуны. Тисэ, стоявшие плотными рядами, исчезли почти бесследно. Боги вдоволь порезвились, точно малые дети, разрушившие всё, что сами построили.       Маленькая перекошенная хижина тоже не устояла — не отыскать даже напоминания о ней.       Небо над водой оставалось низким и тяжёлым, но дождь наконец стих, и между тучами упрямо пробивались полоски призрачного света.       В какой-то момент Тэ открыл глаза, не успел что-то понять, а потом с едва слышным коротким стоном снова закрыл. Когда-то он говорил, что пойдёт с Намом куда угодно, и если бы сейчас находился в сознании, всё равно бы шагнул в морскую пучину, крепко сжимая руку своего охотника. Конечно, было бы страшно, но он шагнул бы.       Ему нечего было терять. Кроме Нама.       Нам шагал и шагал. Волны лизнули его ноги, потянули вниз, но он продолжал идти дальше, дыша под водой так же легко, как на поверхности, и крепко удерживая свою ношу. Свою драгоценность.

∿∿∿●❖●∿∿∿

      Репун-камуи возник перед ними внезапно. Удерживаясь в воде, как на удобной лежанке, скрестив ноги, он появился прямо перед Намом, и тот едва успел остановиться.       — Спаси его, — взмолился охотник, падая ниц. — Спаси моего Тэ… Он — самое драгоценное, что есть в мире. Он лучший человек! Его руки талантливы и искусны, но сердце ещё дороже.       Морской бог тихо рассмеялся — шелестом ожерелья из крохотных морских ракушек.       — Ты наконец выполнил своё обещание, — пропел он. — И научился видеть не головой, а сердцем.       Камуи принял Тэ в свои руки, уложил его голову на колени и коснулся повязки, разматывая её.       — Он потерял много крови, — проговорил он. — Очень много… Ты готов отдать свою?       Нам, не раздумывая, потянулся за небольшим костяным ножом, что всегда был за отворотом сапога, и полоснул себя по ладони. Тёмная, яркая, она струйкой лилась на чужую рану…       На лицо Тэ медленно возвращался цвет. А синие узоры на коже Нама таяли как снег под солнечными лучами.       Открыв глаза, приходя в сознание, Тэ едва не расстался с ним совсем. Вокруг была вода. Много-много воды. Сверху, снизу, слева, справа — ни конца ни края не видать. Но Тэ мог дышать, точно был на поверхности. Испугался, шевельнулся, вдохнул… И выдохнул.       А затем увидел Репун-камуи и сразу узнал его по рассказам Нама.       — Почему ты меня держишь? — затрепыхался Тэ в украшенных браслетами руках. — Ты и меня решил присвоить, коварный камуи? Я тебе не принадлежу! Отделаешься поясом! — Не дожидаясь ответа, он повернул голову к Наму. — А ты? Отдал меня ему? Как драгоценность? Как ты вообще посмел? Бросил меня, а теперь отдал?!       Таким удивительно живым он не был даже на суше. А Нам смутился, пристыженно опустил взгляд.       — Я вернулся, — пробормотал он, признавая в сердце правоту чужого гнева. — За тобой…       — Негодяй, правда? — весело спросил Репун-камуи, глядя на Тэ. — Почти год пытался разглядеть драгоценность прямо перед своими глазами и признать это. Давай превратим его в морского ежа в наказание?       — Не надо в ежа, он и без того колючий! — заявил Тэ, намекая на густую бороду охотника. — И кто бы говорил про негодяя! Ты меня пугал, во сне являясь, а сам, небось, смехом заливался?       — Проверял, не отступишься ли, — не моргнув глазом заявил камуи. — Действительно ли ты — сокровище.       Тэ окинул его ещё одним, более внимательным взглядом.       — Проверил? — улыбнулся он, но тут же потянулся к Наму.       Тело в воде ощущалось блаженно-лёгким. Красивые руки мягко обвили шею, а ноги скрестились за поясницей.       — Ладно, раз вернулся, то прощаю, — заявил Тэ.       — Прощаешь? — подхватывая его и крепко прижимая к груди, переспросил Нам. — Правда? Я даже с гор спуститься не успел, как пошёл за тобой, клянусь. Жизни без тебя не мыслю, никогда больше тебя не оставлю!       Тэ расплывался в тёплой улыбке, глаза ласково мерцали, точно две серебристые жемчужины. Он и не знал, что его собственные глаза поменяли цвет, едва открылись в этой новой жизни.       — Прощаю, — убеждённо сказал он. — Только что же мы теперь делать будем? Камуи позволит нам просто жить здесь?       — Будете духами-хранителями острова, — легко сказал морской бог. — Или поплывёте в другие моря, где тепло, а морское дно полно удивительных чудес… У вас впереди если не вечность, то столетия… Найдёте, чем заняться. Только возвращайтесь ко мне иногда, с вами весело. С рыбами совсем не о чем поговорить.       — Так ты здесь совсем один? — изумился Тэ, прервавшись от нежного поглаживания щеки Нама. — Ну это никуда не годится! Нельзя никому жить в одиночестве, будь он человеком или камуи!       — Я играю с тюленями и каланами, — улыбнулся камуи, но в красивых глазах притаилась печаль. — Однако с людьми куда интереснее. А теперь отдайте мне мой пояс!       Он примерил его и заулыбался уже совсем ярко. Закружился в воде, превратился в лосося, перетёк формой в дельфина, а потом тюленя — и снова появился как человек.       — Как красиво! Никто не поспорит теперь, что я самый красивый на морском дне, — гордо заявил он. — Спасибо за дар, Тэ.       — Если позволишь, я ещё сделаю. У тебя здесь много гибких водорослей, нити из них, наверное, получатся. Станок Нам соорудит, у него руки золотые!       — Может быть, нам удастся найти твой. — Глаза камуи снова затуманились. — Волны многое смыли… Вам придётся плавать осторожно, чтобы уворачиваться от досок, камней и разного человеческого скарба. Много дней пройдёт, пока море очистится…       — Будешь нас учить, — предложил Тэ. — Точнее — меня. Нам ведь хорошо плавает?       — Он тебя и научит, — фыркнул Репун-камуи. — Вам надобно побыть вдвоём. Но потом обязательно возвращайтесь ко мне!       Бог шевельнул гибким запястьем, и там, где были, обнявшись, два человека, появились две косатки.       — Вы оба драгоценны, — прошептал камуи, касаясь нежными ладонями их голов. И исчез. У него было ещё много забот.

∿∿∿●❖●∿∿∿

      Никто из жителей котана не видел Репун-камуи наяву, но каждый его узнал. Тот поднялся по склону сопки, словно всегда ходил, подобно человеку. Уже рассвело, женщины развели костёр и пытались приготовить скромный завтрак из того, что успели прихватить с собой.       — Вы плохо приняли моего посланника, — негромко сказал он, остановившись перед старейшиной Экашем.       И тот тотчас пал ниц. За ним, охваченные благоговейным ужасом, безмолвно склонили спины и головы остальные старейшины. Люди, и без того пережившие столько потрясений за последние дни, дрожали под взором камуи.       — Мы были слепы, владыка, — хрипло отозвался Экаш. — Наш страх затмил нам разум…       — Но в котане нашлись люди, помнящие о милосердии, — проговорил тот. — И ради них я буду милостив… Вы понесли большие потери из-за злых выходок Тай-камуи. Он щекотал лосося, держащего острова, а ваши дома оказались разрушены. Я пригоню рыбу к вашим берегам. Попрошу птиц прилететь на остров… Вы найдете себе пропитание и заново отстроите свои тисэ, крепче и выше прежних. А теперь пусть выйдет тот, кто нанёс рану юноше-ткачу.       Охотникам пришлось связать руки обезумевшему соплеменнику, но на ноги он поднялся сам и повиновался, шагнув ближе. Он не мог произнести ни слова.       — Ты злой человек, Кетан, — тихо сказал камуи. — Злой, завистливый и трусливый. Но ты человек. Тебе ведома любовь и боль. Ты потерял то, что тебе было дорого, но в твоей потере нет вины Нама или Тэ. Нет и моего участия. Никто не виноват, кроме злокозненного нрава Тай-камуи. Я должен бы злиться на тебя, но люблю ваш народ. Как злиться на детей?       Он прислушался к шуму листвы и продолжил:       — Тебе не будет везения в море. И Нубури-камуи не одарит тебя богатой добычей. Тебе больше не быть удачливым охотником, Кетан. Но вот что я тебе скажу: сложи песню из своей любви и боли. Расскажи миру о ней. Расскажи о том, кто вышел из моря, и том, кто туда вернулся. Ты станешь хорошим сказителем, люди будут слушать и почитать тебя. И твоему сердцу станет легче.       Еле слышно прозвучало согласие с сухих искусанных до крови губ. Камуи мог обратить человека в рыбу одним взмахом руки. Но не страх перед ним заставлял Кетана молчать, страха сейчас не было. Всё дело в том, что божественная правота и справедливость всегда возвышались над людьми.       Репун-камуи поговорил со старейшинами и уже собрался уходить, как вдруг ребёнок на руках жены тусу-айну внезапно разразился громким плачем.       — Малыш… — Морской бог обернулся и подошёл к ним, нежно воркуя. — Ты вырастешь великим охотником, твои родные не будут знать недостатка в рыбе, мясе и мехах. А когда ты проживешь долгую, хорошую жизнь, приходи ко мне. Я покажу тебе морское царство.       Янтарный браслет с запястья камуи оказался в маленьком кулачке, невесомый поцелуй-благословение коснулся детского лба.       — Чтите заветы и берегите друг друга, — напутствовал камуи, прежде чем раствориться в воздухе.       С его уходом тяжёлое небо стремительно светлело, тучи расходились, пропуская широкие золотые лучи весеннего солнца.       Не успели утихнуть ошеломлённые вздохи и перешёптывания, как со стороны густой чащи леса послышались шаги. Стадо благородных оленей с лоснящейся шерстью не боялось людей. Они ступали медленно, точно ждали, когда охотники поднимут свои луки.       — Нубури-камуи, — благоговейно прошептали старейшины. — Хозяин гор принял нас и послал пропитание!       Наконец люди воспряли духом и заулыбались. Впереди было много труда, но главное, что боги не отвернулись от них окончательно. А остальное поправимо.

∿∿∿●❖●∿∿∿

Три зимы спустя.

      На плоской, нагретой солнцем скале, сидел мальчишка — пухлощёкий и ясноглазый. Он сжимал в ладошке упругую ивовую ветвь и старательно, высунув кончик языка от усердия, скрёб кору костяным ножичком.       — Вот ты где, — раздался облегчённый выдох матери. — Забрался так высоко, что не найти. Не жалеешь ты меня совсем.       Мальчишка рос любознательным и ловким — поцелованному камуи любые занятия давались легко, вся деревня им гордилась.       — Отсюда самый лучший вид, — отозвался он, слегка виновато улыбнувшись, и принял из заботливых рук сладкую лепёшку. — Спасибо.       Женщина коснулась растрёпанных ветром волос и ласково пригладила их. А затем опустилась рядом, наблюдая за тем, с каким завидным аппетитом сын ест.       — Ничего-ничего, скоро отец позволит тебе выйти за рыбой в море, — негромко сказала она. — Ты только не бросай нас совсем. Отец в тебе души не чает.       Мальчик удивлённо моргнул.       — Да как же я вас брошу, мам? Кто же о вас позаботится?       Она рассмеялась и ненавязчиво вытерла с краешка губы прилипшую крошку.       — Я стану лучшим охотником! — уверенно заявил тот, вновь взявшись за нож. — Буду приносить много-много добычи! Буду самым счастливым!       — Добыча — это хорошо. Но не забывай о том, что важно для сердца человека, — мягко направляла мать. — Счастье не только в том, что твой желудок полон. И даже не в том, что твои близкие сыты.       — А в чём ещё? — полюбопытствовал мальчик.       — Во многом, — отозвалась женщина. — Порой в том, чтобы помочь другому и отдать ему что-то просто так. Порой в том, чтобы увидеть больше, чем видят глаза. В том, что наступает новый день, который может принести что-то светлое. Счастье в мелочах и одновременно с этим — огромно. У него бессчётное множество граней.       — А в том, чтобы обниматься? — тут же спросил ребёнок, и мать притянула его ближе к своему плечу.       — Как сам думаешь?       — Похоже на то, — подумав, заметил мальчик. Но не успел спросить что-то ещё, как встрепенулся, заметив посреди спокойного синего моря глянцево-чёрную вспышку. — Смотри! Мам, смотри! Они снова здесь!       В залитых солнцем прибрежных водах грациозно плыли две косатки. Одна — крупная, могучая, с высоким плавником; вторая — чуть меньше, изящная и гибкая.       Они синхронно выпустили два высоких серебристых фонтана брызг, поймавших в себя радугу. Выпрыгнули из воды, описывая параллельные друг другу дуги.       — Пап! — Мальчик прыгал и кружился на широкой скале, повторяя грациозные движения косаток. — Они вернулись!       — Наши добрые духи-камуи, — улыбнулся нашедший родных тусу-айну. — Не забыли нас. Ох, пригонят нам много рыбы, опять будет сытый хороший год.       Он посмотрел на сына, взъерошил ему волосы и спросил:       — Хочешь посмотреть поближе? Они разумны, если мы подплывём ближе, они не перевернут лодку.       — Хочу! Хочу-хочу-хочу! — обрадовался мальчишка, уже готовый бежать по склону вниз.       — Ты мог бы и не спрашивать, — улыбнулась женщина.       — А ты с нами пойдёшь? — Тусу-айну взял жену за натруженную, но всё равно нежную ладонь.       — Не то чтобы я в твои силы не верила, но четыре руки, способные удержать в лодке наше неугомонное сокровище, лучше чем две, — резонно заметила та, соглашаясь.       А мальчуган тянул их к воде:              — Пойдёмте! Пойдёмте скорее!       Небольшая, но добротная лодка отошла от берега. Золотились волны на солнце, небо было высоко-высоко, без единого облачка.       — Не ёрзай, — раз за разом напоминал отец, работая вёслами. — Я ещё не готов отдавать тебя Репун-камуи. Свалишься в воду, разобьёшь нам с матерью сердце.       Косатки, привлечённые движением, поплыли навстречу, играя и забавляясь в воде. Но близ лодки притихли и впрямь берегли людей.       Тот, что покрупнее, ткнулся носом в бок остановившейся, покачивающейся на волнах лодки.       — Приветствую тебя, Нам-камуи. — Тусу-айну склонил голову. — Благодарю за заботу о нашем котане. Мы привели к вам своего сына. Благословите его и будьте к нему добры.       Огромный морской зверь осторожно шевельнул хвостом, обдав ребёнка брызгами, и тот задорно рассмеялся, прикрываясь ладошками.       — Какой большой Нам-камуи! — восхищался он. — Больше нашего тисэ! Больше нашего котана!       — Он всегда таким был, — заметила мать, ненавязчиво придерживая его за подол. — Большим и сильным. Лучшим охотником.       — Можно потрогать? — Ребёнок бесстрашно тянул ладони к воде. — Он тёплый?       Но не успел он прикоснуться к огромному глянцевому боку, его руки обдало новыми брызгами — второй зверь вынырнул совсем рядом и мелодично засвистел.       — Тэ-камуи, — с почтением произнесла женщина, но глаза её смеялись. — Спасибо, что охраняете нашу деревню.       — Тэ-камуи, — вторил тусу-айну. — Твои повязки и пояса всё так же крепки и ярки цветом. Не устану благодарить тебя.       Крупный зверь снова шевельнул хвостом, приподнял голову, подставляясь под детские руки. В его пасти могла бы поместиться лодка со всеми обитателями, но он терпеливо дал себя погладить. Кожа у него была прохладная, а глаза синие и внимательные.       А потом он нежно толкнул носом Тэ, щёлкнул, засвистел, словно подзывая кого-то ещё. Третья косатка была куда меньше и скромнее — жалась то к одному родителю, то ко второму, но в таких же синих, как у Нама глазах, видящих людей так близко, все же читалось детское любопытство.       — О, боги! — обрадовалась женщина. — У вас теперь есть малыш?       И со стороны Тэ раздался довольный низкий звук, а Нам подтолкнул дитя поближе, как гордый отец, представляющий потомство.       — Какой красивый детёныш, — восхитился тусу-айну, бесстрашно протягивая руку. — Вы завели его прошлой осенью? Поэтому так давно не появлялись? Посмотри, сынок, он ещё совсем кроха, а уже такой большой.       Мальчуган, затаив дыхание, рассматривал зверя. Совершенно не опасного для человека, хотя при желании даже детёныш-косатка мог заглотить всех троих, сидящих в лодке. Косатки не трогали людей, а люди не трогали их, но никогда ещё эти воды не видели такого единения двух миров.       — Помнишь историю, которую Кетан рассказывал у костра в ночь равноденствия? — спросил шаман. — Про посланца Репун-камуи из нашего котана. Он вернулся в море и увёл с собой Тэ. Они были людьми, а сейчас камуи — добрые духи, оберегающие наш берег. Когда ты станешь взрослым и выйдешь в море, почитай и уважай их. Поднеси им инау, чтобы умилостивить.       Но сам он протянул Тэ вовсе не выструганный амулет, а угощение — завёрнутые в кожу липкие сладкие полоски, которые делала его жена. Такие же, как и несколько зим назад оставлял у порога маленькой хижины.       — Помню, — кивнул мальчик, устроившись на коленях отца. — А что нужно сделать, чтобы стать камуи?       — Сначала нужно прожить долгую хорошую жизнь, стать мудрым и смелым, — певуче объяснил отец. — А потом, когда мы умираем, мы становимся камуи — духами предков, которые оберегают котан. Но есть высшие камуи, добрые и злые. Тебя благословил Репун-камуи, добрый морской бог, дающий нам рыбу и морского зверя.       Нам тихонько засвистел, подтверждая его слова. Ласковая женская ладонь коснулась прохладного бока.       Косатки провожали их лодку до мелководья, а потом, синхронно подпрыгнув и изогнув чёрные спины, сверкнули плавниками и с мощным всплеском ушли на глубину.       — Папа, — позвал мальчик, когда они шли по берегу к своему дому, — а они когда-нибудь вернутся людьми? Ну, хотя бы на один день?       — Я видел их прошлым летом, — поделился тусу-айну. — Ночью, когда весь котан уже спал. Они сидели на берегу, на месте, где когда-то, до большой воды, была их хижина. Сидели рядышком, как и мы с тобой и мамой сидим вечерами у очага. Мне хотелось подойти, но я не стал их тревожить. Если бы они хотели поговорить с нами, они бы пришли днём. Наверное, они просто вспоминали те времена, что жили здесь вдвоём.       — Место, которое принесло тебе самого драгоценного человека, всегда тянет вернуться, — поддержала его жена, подхватывая на руки сына. — Но самое главное, конечно, не в том, ноги у тебя или хвост, вода вокруг или суша. А в том, кто рядом. Для кого бьётся твоё сердце.       — Значит, они счастливы? — тихо спросил ребёнок и сам себе ответил, вспоминая довольные пересвистывания косаток: — Конечно. Как и мы.       Песнь сказителя казалась грустной. Но в мудрых глазах больших морских зверей не читалось тоски. Нам и Тэ могли возвращаться на берег, соединивший нити их судеб, однако домом для них стало море. А люди, когда-то не признававшие сперва одного, а затем и обоих, передавали их историю из уст в уста, приносили духам дары, прося о защите и богатом улове.       Несмотря ни на что, Нам-камуи и Тэ-камуи не отказывали людям. Доброе сердце всегда откликается — вот в чём его драгоценность.