Спасибо, что выжил

      Эндрю никогда не верил в бога, в ад или рай, даже в детстве, когда они с его новыми приёмными родителями ходили в церковь, он всегда задавался вопросом: если бог существует, то почему биологические родители бросили его, а приёмные никогда не любили? Они все любили морить его голодом, заставлять работать, попрошайничать на улицах и бить, но никто никогда не смотрел на него так, как взрослые смотрели на своих детей, прыгающих по лужам в дождливые дни. Он бы даже не получил механическое «будь осторожен» — скорее, его бы отругали, избили и заморили голодом из-за испорченной одежды.       Ему было 7, когда он понял что ошибался. Ад существовал, но не в воображающем мире под землёй с котлами и демонами, а прямо здесь, на Земле — в красивых ухоженых домиках с примерными женщинами-домохозяйками и мужчинами-монстрами.       Ему было 13, когда Эндрю понял, что никто его не спасёт. Он злился на себя за то, что несмотря на всё то дерьмо, которое с ним произошло, где-то в глубине души 7-летний он всё ещё тешил себя надеждами, что хоть один взрослый заметит, что что-то не так.

Никто так и не заметил.

      А теперь он умирал. Он чувствовал руки, с каждой секундой сжимавшие его шею всё сильнее и сильнее. Он не мог дышать. И ему было настолько же всё равно, насколько он не хотел давать знать миру, удовлетворённому его провалом, что его сломали. Потому что это не так.       Даже когда Дрейк думал, что убил его и начал закапывать на глубину трёх футов.

***

      Натаниэль был напуган. Он боялся каждый день, каждую секунду нахождения в отцовском доме: независимо от того, был ли Натан сегодня дома.       Каждый день он должен был учится делу отца, проходить свои и чужие пытки, даже если отец всё время напоминал ему какое он ничтожество.       Он также учился скрывать страх, хотя получалось с трудом.       Но он всегда ждал окончания дня, чтобы тайком пробраться в комнату матери и слушать её голос.       Он любил её. Даже если она никогда не давала отпор его отцу, даже когда говорила как он похож на своего отца.       Ему было всё равно, потому что мама иногда сама пробиралась в его комнату тайком, чтобы немного подлечить после уроков отца или просто почитать ему на ночь книгу.       А ещё у него было экси. Он любил играть. И на это было 2 причины: свобода от отца и чувство нормальности. Пусть он не мог переодеваться рядом с другими мальчиками из-за своих шрамов и пусть он не дружил ни с кем из них, ему всё равно это нравилось.       В хорошие дни он позволял себе помечтать, совсем немного: о том, как бы они жили с мамой, если бы не было отца. Жили бы они только вдвоём? Или, может быть, переехали к дяде Стюарту? Он видел своего дядю всего один раз, так что он не знал каким именно он был человеком.       В его десятилетие, жизнь перевернулась. Нет, казалось, она разрушалась прямо у него на глазах.       Отец в тот день был очень серьёзен, он сказал что они идут к очень важным людям и ему следует вести себя хорошо.       Натаниэль не придал этому особого значения, в конце концов, они часто бывали у таких людей. Чего он точно не ожидал — так это встречи с сыновьями экси: Кевином Дэем и Рико Мориямой. Конечно, он был в восторге.       Отец, конечно же, всё испортил. Натаниэль стоял с ничего не выражающим лицом, смотря как отец разделывает свою жертву, а мальчики, старше его на пару лет, зеленеют и пытаются выблевать свои органы.       Следующей ночью мама схватила его и побежала.       Он не понимал что происходит, но знал, что не стоит рисковать и задавать вопросы.       Их поймали слишком быстро. Поймали и привезли прямо к отцу, в его любимый подвал у них дома.       Натаниэль пытался держаться, когда отец медленно оставлял новые шрамы на его теле. Пытался, даже когда слышал тяжёлое дыхание своей матери.       И не смог, когда отец заставил его смотреть на её пытки, на то, как жизнь уходит из единственного человека, который любил его. Он умолял прекратить, но когда отец слушал хоть одно его слово?       Натаниэль наблюдал за тем, как над его головой поднимается топор.       В его голове была только одна мысль «Я не хочу умирать. Я хочу жить».

***

Сигарета дотлела до фильтра — Нил Джостен не сделал ни одной затяжки.