(Не)Ревность

Лëгкие обжигает холодный воздух. Джулиус стискивает зубы посильнее, сжимает руки покрепче и упрямо смотрит на вскрытый, словно грудная клетка, механизм перед собой. Копошится в масляных внутренностях, представляя, что это — кости, рëбра, органы, мясо, кровь. От последнего передëргивает, но незаметно. Почти не видно, как он дрожит от представления, что запускает свои пальцы в чьë-то сломанное, мëртвое сердце, вновь запуская его, возвращая к жизни. Инструменты ложатся привычно. Отвëртка похожа на скальпель. Он делает надрез, один надрез, и возвращает внутренности обратно в распотрашëнное нутро. Выдыхает так, словно задерживал дыхание во время сложной операции. Почти. На кону тоже жизнь. Чья-то жизнь. Имëн своих пациентов-мучеников Джулиус обычно не знает. Они ему и не нужны. Имена здесь значат столько же, сколько сама жизнь. Нисколько. Значение имеют только лица. Без лица ты — никто. Джулиус устало отклоняется на спинку стула, смотрит в потолок и думает. Вернее, не думает. Желает не думать, ведь мысли неизбежно приводят к одному. Желанию умереть. Вскрыть собственную грудную клетку, вырвать из неë пружинный механизм и прекратить жалкое существование. До абсурдного смешно. Тот, кто дарует новую жизнь, мечтает о смерти. Потому что Джулиус устал. От роли, от обязанностей, от людей, от ненависти. От Него. У Джулиуса есть страх, в котором он никому не признаëтся. Потому что тогда он обнажит своë нутро, покажет самую большую рану-уязвимость. Свой главный ночной кошмар, персональный Ад на земле. Его ангел-хранитель и демон-искуситель. Спаситель и Палач. Эйс. Джулиус до тошноты, до дрожи в костях, до панической атаки боится Эйса. Этот страх кажется иррациональным, абсолютно нелогичным, но самым понятным. Рыцарь Сердец появился в его жизни внезапно, свалился, как гром среди ясного неба, и тут же заполнил весь мир Часовщика собой, своим навязчивым существованием. Больше всего он боится одержимости Эйса. Он преследует его на каждом шагу, в реальности и во снах. Улыбается, смеëтся, касается, смотрит. Так, как никто никогда не смотрит. Джулиус ненавидит каждую минуту, когда его видит. Каждую секунду, когда его слышит. Для него было слишком много всего. Слишком много Эйса. Приоткрывая глаза, Джулиус думает. Снова. Бесповоротно. У него такая каша в голове, такой бардак. И никак не удаëтся с ним управиться. Возможно, потому что Часовщик вообще не умеет справляться с проблемами. Может, ему только кажется, что всë у него получается? Может, ничего не получается? Глаза начинает щипать, хотя они совершенно сухие. Джулиус разучился плакать ещë в детстве. С тех пор не научился заново. Ведь слëзы — это ещë одна слабость, которую нельзя показывать другим. Ибо много тех, кто этими слабостями может воспользоваться. Очень много. Когда голова идëт кругом, а перед глазами — двоится, Джулиус возвращается к работе. Тихо, без суеты, не спеша. Мысли сразу улетучиваются, словно их никогда и не было. К чëрту Эйса. Он ему работать сегодня не помешает.

***

У Эйса есть одна из самых омерзительных черт. Ну, если сравнивать с другими его омерзительными чертами. — А потом мы с ней проболтали полчаса, — Эйс заканчивает повествование, не опуская улыбки с лица. Его голос звучит задорно, весело, как обычно. Джулиус делает вид, что не слушает. Игнорирует не Эйса, а сам факт его существования. Не в комнате. В жизни. Слушать по десятому кругу, как Эйс трахнул очередную случайную девушку, надоедает. Он не хочет это слушать. Это ужасно. Почему он говорит об этом ему? Почему рассказывает чуть ли не в самых мелких подробностях? Что руководит этим безумцем? — Кстати, а Алиса не занята? И вот разговор неизбежно приходит к ней. Джулиус поднимает на Эйса замаскированный уставший взгляд. Тот считывает его как равнодушный. — Спроси у неë сам, — привычно отвечает Джулиус и возвращается к работе. Эйс загорается. Он ему ответил. Счастье-то какое. Джулиус мрачнеет. — Она здесь? — Понятия не имею. Джулиус берёт со стола крошечную шестерёнку, подносит пинцет к ране корпуса, задерживает дыхание. В такие моменты мир сужается до кончика инструмента, до миллиметра стали между пальцами, и всё остальное перестаёт существовать. Мысли затихают. Эйс исчезает. — Что ты чувствуешь? Вопрос врезается в тишину без предупреждения. Голос Эйса звучит иначе, без обычной дурашливой интонации, без улыбки, которая слышна даже сквозь слова. Серьёзно. Тихо. Будто он действительно хочет знать ответ. Пальцы Джулиуса вздрагивают. Деталь срывается с пинцета, падает на стол с едва слышным, но оглушительным звоном. Крошечный кусочек металла катится по столешнице, описывает полукруг и замирает у самого края, словно в нерешительности, упасть дальше или остаться. Джулиус не двигается. Не дышит. Сердце пропускает удар, а затем пускается вскачь. Быстрее, чем самый неисправный механизм, который ему доводилось чинить. Он чувствует. Чувствует, как холодный ужас расползается по позвоночнику ледяной змеёй, обвивает рёбра, сдавливает лёгкие. Чувствует страх, который поднимается изнутри, заполняет горло, мешает глотать. Чувствует отвращение, тошнотворное, жгучее, потому что Эйс задал этот вопрос так, будто имел право его задать. Будто имел право вообще находиться здесь, в его мастерской, в его жизни, в его голове. Будто имел право знать, что творится у него внутри. А внутри — только он. Эйс. Слишком много Эйса. Джулиус медленно, очень медленно поднимает глаза. Встречается взглядом с Рыцарем Сердец. Тот смотрит пристально, не мигая, и в его глазах нет ни насмешки, ни веселья. Только странное, пугающее внимание. Так смотрят на сломанный механизм перед тем, как запустить в него пальцы и посмотреть, что внутри. Так смотрят, когда видят не оболочку, а обнажённое нутро. Джулиусу кажется, что Эйс уже знает ответ. Что ему даже не нужно ничего говорить: его мысли прочитаны, его страхи вскрыты, его ненависть оценена и бережно уложена обратно, как ещё одна деталь в его личной коллекции. — Раздражение, — произносит он вслух. Голос ровный. Почти. Совсем немного трещит на последнем слоге. — Я чувствую раздражение. Эйс молчит секунду, другую. Затем уголок его губ дёргается вверхвверх, медленно, почти лениво, и он кивает, будто услышал именно то, что ожидал. Будто получил подтверждение чему-то, что знал с самого начала. — Понятно, — говорит Эйс. И больше ничего. Джулиус отводит взгляд первым. Наклоняется за упавшей деталью, подбирает её, сжимает в пальцах. Металл холодит кожу. Это помогает. Чуть-чуть. Возвращает в реальность, в мастерскую, к работе. Он не смотрит на Эйса. Не хочет видеть его понимающую улыбку, его изучающий взгляд, его присутствие, которое заполняет комнату, как дым — лёгкие. Заполняет настолько, что нечем дышать. Лёгкие обжигает не холодный воздух, а осознание: Эйс видит его насквозь. И никуда от этого не деться. Часовщик вставляет деталь в механизм. Руки почти не дрожат. Почти.

***

— Может, тебе купить кость, чтобы ты отстал? — Джулиус говорит это уставше, полагая, какой ответ получит от недавно появившейся во время одиночной прогулки до лавки и обратно собаки-поводыря. Собаки-поводыря с явным топографическим кретинизмом. Джулиус понимал, что это случится. Но надеялся на иной исход. Так происходит всегда, когда Джулиус покидает пределы Часовой Башни. Эйс находит его, несмотря на любые преграды и расстояние, что разделяет их в данную секунду. Словно, ну правда, самая настоящая псина. Вынюхивает, выслеживает и кидается с желанием облизать. Или чего хуже. У Джулиуса в такие моменты всегда замирает циферблат. Становится тяжело дышать и темнеет в глазах. На открытом пространстве он чувствует себя более уязвимым, чем в замкнутом помещении. Парадокс. Таков Эйс. Стоит ему только завидеть вдали знакомую тёмно-синию макушку, как он тут же спешит о себе напомнить. Вот так просто. Потому что может. Потому что хочет. — Тогда мне нужны ошейник, поводок, жетончик с моим именем и местом проживания, место около хозяина… — отвечает Рыцарь Сердец, широко и непринуждëнно улыбаясь. Будто пытается затмить само солнце. Джулиусу на секунду слепет глаза. — Могу предложить только намордник и место на улице, — он забирает свои покупки и направляется обратно в башню. Эйс тут же берëт его под руку, подстраивается под неспешный, но определëнно суетливый шаг. Прижимается к плечу, смеëтся. Предлагает понести пакет. Какое-то странное ощущение проходит по телу Часовщика. Ударяет в мозг, словно нашатырь в нос. От руки Эйса исходит отвратительно живое тепло, которое так чуждо для Джулиуса. Ему невыносимо душно рядом с рыцарем. Он изо льда. Ему противопоказано приближаться к чему-то тëплому, горячему. Горящему. Он хочет отстраниться, но Эйс не позволяет. Сам прижимается теснее, плотнее. Будто пытается стать с ним единым целым. — Эйс… — сквозь зубы цедит Джулиус, стараясь не закричать на всю улицу. Ему плохо. Он сейчас потеряет сознание. Солнце слишком яркое. Эйс слишком яркий. Воздух слишком душный. Эйс слишком душный. Эйс останавливается. Смотрит странно, почти сквозь, и Джулиусу становится ещë хуже. Неужели заметил то, с каким отвращением и страхом он пытался высвободиться? Обычно Джулиус сдержаннее. Но последнее время только и делает, что даëт слабину. Делает себе поблажки. Вопреки опасениям во взгляде Эйса загорается маленькая искорка. Потемневший до этого, он светлеет. — Моё имя… Из твоих уст оно стало звучать крайне непривычно. Ты так редко стал называть меня по имени… В эти моменты титулованный всеми актëрами шут напоминает ребёнка. Такой наивный… По-настоящему наивный. Без фальши, игривости, издевательства. Часы готовы остановиться при виде этих грустных, алых глаз, что с доверием и надеждой глядят в синие глаза напротив. Синие и холодные, словно два ночных неба в апрельский сезон. Джулиус поджимает губы. Не может перестать удивляться резкой смене настроения рыцаря. Из опасного типа Эйс за секунду может стать беззащитным мальчишкой. Это всегда сбивает с толку. И радуют его какие-то незначительные мелочи. Которые никого не должны радовать. Внутри разверзается тëмная лавина. Что-то внутри шепчет «задень». И он задевает. — Наверное привычнее, когда его произносит Алиса, — бросает Джулиус и вырывает свою руку из стальной хватки. Это происходит неожиданно и резко. Эйс распахивает глаза так широко, как только может. Не улавливает суть сказанного. Причём здесь Алиса? Её ведь нет рядом. Он стоит так какое-то время, думает. Да, думает. Если прислушаться, можно услышать, как скрипят шестерëнки. — Ревнуешь? — приходит озарение, и Эйс улыбается по-идиотски, блаженно. До Джулиуса доходит не сразу. Секундой позже. Вот тогда-то на лице отражается то, что он скрывал столько времени. Холодный, мрачный ужас. Лицо темнеет. Тело леденеет. Ревнует. Уголки губ нервно тянутся наверх. Против воли. Выходит ломаная, кривая, абсолютно чужеродная для этого лица улыбка. — Ревную? — переспрашивает Джулиус. Он ослышался. Точно ослышался. А Эйс только сильнее улыбается. От этой рожи сводит зубы. Хочется сомкнуть руки на шее, сжать посильнее и… — Нет? Джулиус дышит тяжело. Будто разучился. Будто внутри камни. Он не думает. Не может думать. Не ревнует. Нет. Ему всë равно. Всë равно, с кем и где проводит время этот беззаботный, этот безобразный повеса. Ему безразлично. Они друг другу никто. Никогда не были. И никогда не будут. — Нет. Не ревную.

***

— Куда ты нас завёл? — Джулиус недовольно оглядывается. Он и не заметил, как пошёл следом за Эйсом. Так вышло. Постоянно выходит. Он возвращался в башню, рыцарь увязался. Сказал, что знает короткий путь. Джулиус, ещë не отошедший от прошлых мыслей, какого-то чëрта пошëл за ним. Самое ужасное произошло. Они в лесу наедине. Эйс чешет затылок и фыркает. Затем смотрит на Джулиуса. Пристально. Снова будто сквозь. — Я тебе когда-нибудь говорил, что ты очень похож на девушку? — без зазрения совести спрашивает Эйс, подходя ближе. Джулиус усилием воли заставляет себя не пятиться. Он хмурится, думает, что устал. Что ему не до шуток. Не до страха. — Нет. И лучше не говори. — А что так? — усмехается рыцарь и приподнимает лицо Часовщика за подбородок. — Ведь забавно получается. Какой бы ты был девушкой? Как Вивальди… Нет, красивее. В бесконечное число раз. Поток мыслей, исходивший из уст Рыцаря Сердец, не смущает. Он раздражает. И пугает. Но на щеках предательски проступает еле заметный румянец. Ледяные глаза оттаивают. Настолько, что начинают сиять. — Ох чёрт, а что так можно было? — Эйс обхватыввет лицо Джулиуса обеими руками, всматриваясь в каждый сантиметр. — Ты покраснел? Я тебя смутил? Ледяные тиски страха сковывают тело и душу. Точка невозврата пройдена, пути назад нет. Он в ловушке. И из неë нет выхода. Эйс, кажется, тоже не контролирует себя. Прижимает Монрея к дереву и впивается в губы, настойчиво прося ответа. Джулиус, не видя иного исхода, отвечает. Неожиданно, но не странно. Совсем нет. И не такое произойти могло. Поцелуй длится недолго, так как прежний Джулиус берëт себя в руки и наконец приходит в себя. Разорвав поцелуй, он тяжело дышит. Старается оттолкнуть. — Убери… — Что убрать, Джу? — Эйс невинно улыбается. — Руки, губы, стояк? Может быть, себя? — Перестань, — Джулиуса тошнит. Но он красный, он горит. Ему хочется больше. Очень сильно. — Так не должно быть. — Кто сказал? — Я… Эйс затыкает Джулиуса очередным поцелуем. Впивается так, что не оторвëшь. Джулиус внутренне вопит. Этот вопль раздирает его изнутри. Живот скручивает тугим, болезненным узлом, мышцы сводит судорогой, и каждый вдох даётся с трудом. Будто кто-то выкручивает внутренности, будто кто-то запустил туда руку и тянет. Медленно. Наслаждаясь процессом. Так, как он сам вытягивает сломанные пружины из мёртвых часов. Он хочет умереть. Прямо сейчас. Прямо здесь. Прижатым к шершавой коре дерева, с чужим языком во рту, с чужими руками на теле. Раствориться в воздухе. Перестать существовать. Стать ничем. Никогда не рождаться. Никогда не встречать Эйса. Никогда не знать этого отвратительного, липкого, постыдного жара, что растекается от груди к паху, что заставляет сердце биться быстрее, чаще, громче. Но он отвечает. Губы двигаются против воли, тело предаёт с каждым прикосновением. Язык сплетается с языком, зубы сталкиваются, дыхание смешивается. Эйс целует жадно, глубоко, выпивая весь воздух, все мысли, всё сопротивление. И Джулиус позволяет. Не просто позволяет, но и участвует. Тянется навстречу. Хватается за плечи, сминает ткань плаща пальцами, цепляется за реальность, которой больше нет. Эйс отрывается от его губ и ведёт носом вдоль челюсти, опускаясь ниже, к шее, к тому месту, где под кожей бешено пульсирует жилка. Джулиус запрокидывает голову. Слишком послушно. Слишком доверчиво. Открывает горло, будто жертва перед хищником, будто позволяет перегрызть глотку. И Эйс касается губами этой трепещущей жилки, целует её, обводит языком, прикусывает. Осторожно, но ощутимо. Джулиус вздрагивает всем телом. Из горла вырывается звук — что-то среднее между всхлипом и стоном. Он ненавидит себя за этот звук. Чужие руки лезут под слои одежды. Пальцы Эйса проскальзывают под воротник, оглаживают ключицы, спускаются ниже. Расстёгивают пуговицы одну за другой с пугающей, отточенной сноровкой. Как часто он это делал? Скольким? Почему сейчас с ним, с Джулиусом, с тем, кто не хотел, не просил, не соглашался? Он хочет плакать. Глаза сухие, но внутри всё залито слезами, горячими и едкими, разъедающими душу до дыр. Хочет умолять. «Отпусти». И сразу же: «Не отпускай. Никогда не отпускай. Останься. Будь здесь. Будь всегда». Хочет кричать. Хочет молчать. Хочет ударить и одновременно притянуть ближе, ещё ближе, до хруста рёбер, до полного слияния, до единого целого. Противоречия разрывают его на части. Шестерёнки в голове скрежещут, искрят, сбиваются с ритма. Механизм ломается. Часовщик ломается. Весь его внутренний порядок, вся его выверенная, вымученная система контроля — всё летит к чертям. И виноват в этом только один человек. Да. Чёрт возьми. Он ревнует. Ревнует до скрежета зубов, до тёмных кругов перед глазами, до дрожи, которую невозможно унять. Ревнует каждую секунду, каждую минуту, каждый раз, когда Эйс уходит. Каждый раз, когда возвращается с запахом чужих духов, с рассказами о случайных женщинах, с этой своей улыбкой, предназначенной будто бы всем. Всем, кроме него. Вернее, и ему тоже. Но ему — иначе. Страшнее. Глубже. Ведь Эйс после каждой девки возвращается к нему. Льнёт к нему. Прижимается, как сейчас. Заполняет собой всё пространство. Рассказывает в мельчайших подробностях, где был, с кем, как. А потом смотрит и спрашивает, что он чувствует. Что он, мать его, чувствует. Мерзко. Гадко. Отвратительно. Каждое прикосновение как пощёчина. Каждый поцелуй — как нож в спину. Но Джулиус всё равно отвечает. Всем телом. Каждым вздохом. Каждым движением губ навстречу. Эйс снова целует его. Глубоко. Жёстко. До боли. Затыкает этим поцелуем все мысли, все протесты, все остатки здравого смысла. И Джулиус позволяет. Запускает пальцы в волосы. Сжимает их у корней. Сильно, почти жестоко. Тянет на себя. Слышит низкий, довольный смешок, который вибрацией отдаётся в груди. Хочется задушить. Хочется, чтобы никогда не прекращалось. Где-то на задворках сознания, там, где ещё теплится остаток гордости, Джулиус осознаёт — это конец. Точка невозврата пройдена уже давно. Возможно, в тот самый первый день. В ту первую минуту, когда Эйс появился на пороге Часовой Башни и заявил, что теперь будет здесь. Всегда. И он был прав. Он всегда прав, этот проклятый Рыцарь Сердец. Эйс отстраняется. Всего на пару сантиметров. Достаточно, чтобы Джулиус увидел его лицо, разрумянившееся, с припухшими губами, с глазами, горящими тёмным, опасным, голодным огнём. Эйс улыбается. Так, как не улыбается никому. Так, как смотрит только на него. Так, как сводит с ума. — Это было чертовски хорошо, — шепчет Эйс, и его голос вибрирует где-то у самых губ Джулиуса. — Именно так, как я и представлял. Джулиуса тошнит. Джулиус горит. Джулиус хочет большего. Очень сильно. Он не отвечает. Только смотрит синими, ледяными, оттаявшими глазами. И в этом взгляде — всё. И страх, и ненависть, и отвращение, и что-то ещё. Что-то, чему нет названия. Что-то, что больше похоже на мольбу о пощаде. Или на признание в любви. Эйс читает это без труда. Считывает, как открытую книгу. Как внутренности вскрытого механизма. Как его личную коллекцию страхов, слабостей и секретов. И улыбается шире. — Пойдём домой, Джу, — говорит он, поправляя на нём воротник. Мягко. Почти нежно. Джулиус молча кивает. Говорить он не может. Горло сжимает спазмом, в груди — осколки того, что раньше было сердцем. Он подбирает брошенный пакет с покупками, смотрит на свои дрожащие руки и думает, что больше никогда не будет прежним. Что Эйс сломал его. Окончательно. Бесповоротно. Как одни из тех часов, которые приносят ему в мастерскую. Но Часовщик всегда восстанавливает. Даже то, что восстановить невозможно. Такова его работа. Такова его природа. Таков его дар и проклятие. Эйс берёт его под руку и ведёт сквозь лес, обратно к Башне. Джулиус не сопротивляется. Не вырывается. Идёт покорно, молча, глядя под ноги. Только где-то внутри, в самой тёмной, самой потаённой глубине души, бьётся одна-единственная мысль. «Я ревную. Я ревную. Я ревную». И эта мысль страшнее всего. Страшнее Эйса. Страшнее страха. Страшнее желания умереть. Потому что она означает, что он — живой. Всё ещё живой. Вопреки всему.