Наказание невестки

Она приехала в деревню с чемоданчиком на колёсиках и с тем чувством неосознанного превосходства, с которым городские девушки относятся к деревенским. Марфа Николаевна встретила её молча, одним взглядом оценив тонкие туфли на каблуках и идеальный маникюр. Первые недели прошли в натянутом перемирии: невестка была подчеркнуто вежливой, но потом её сдерживаемое раздражение начало прорываться, свекровь молчала, разгребая хозяйство своими мозолистыми руками — руками, которые могли поднять мешок картошки и разрубить колоду. Наташа щурилась в полумраке старого дома, где свет прорывался сквозь маленькие окна. — Марфа Николаевна, тут хоть свет включите иногда? Как в пещере живёте. — Она говорила громко, медленно, как будто перед ней глухая дитя. — Ой, ну нельзя же быть такой тёмной. — Вы не понимаете самых простых вещей. Свекровь только хмыкала и продолжала стучать ножом по разделочной доске. Кульминация наступила в среду. Марфа Николаевна достала из коробки новый смартфон — подарок сына. Её грубые пальцы, привыкшие к серпу и косе, скользили по стеклу, не находя нужных значков. Она подошла к Наташе, которая лакировала ногти у окна. — Наташенька, глянь, как тут звонить-то. Я нажимаю, а оно... Наташа тяжело вздохнула, отложила пилочку. Сначала объясняла, но быстро вышла из себя, когда свекровь не сразу понимала. — Ну нельзя же быть настолько тупой! — вырвалось у неё. — Это же элементарно! Вот сюда, видите?! Она ткнула пальцем в экран с такой силой, что телефон чуть не выскользнул из рук Марфы Николаевны. Терпение Марфы Николаевны лопнуло. Она медленно поставила телефон на стол. — Вставай, — приказала она. — Что? — Наташа не поняла. — Ко мне. На колени. — Вы что, совсем... — Наташа попыталась усмехнуться. Тогда Марфа Николаевна сильно дернула её за руку. Наташа вскрикнула, теряя равновесие, и следующее мгновение оказалась перекинутой через колени свекрови. Марфа Николаевна заломила одну руку Наташи за спину, прижимая локоть к лопатке так, что любое движение отзывалось острой болью в суставе. Перекрыла ее ноги своей правой ногой, так что Наташа повисла на ее левом колене головой вниз и ей пришлось упереться свободной рукой в пол. Теперь она оказалась в унизительном положении когда вверху оказалась только ее попа. Свободной рукой Марфа Николаевна задрала халатик Наташи и спустила трусики — белые, кружевные, из тонкого французского кружева. — Родители тебя не научили уважать старших, — голос был тих, как шепот перед бурей. — Тогда я научу. Накажу так, как меня в детстве наказывали. Наташа лежала через колени, лицом в фартук свекрови, голые ягодицы торчали в воздухе. Она ещё не понимала, что происходит, когда почувствовала, как прохладный воздух коснулся её обнажённой задницы. Её ягодицы были округлыми, упругими, с идеальным сердцевидным изгибом — бледные, нежные, с едва заметным голубоватым рисунком вен под кожей. Кожа там была нежнейшей, почти просвечивающей, никогда не знавшей ударов. — Сука старая! — закричала Наташа, её голос сорвался на истерическую ноту. — Тварь деревенская! Отпусти меня! Ты что, не понимаешь?! Ты за это заплатишь ! Марфа Николаевна подняла правую руку. Ладонь была широкой, тяжёлой, с мозолями на пальцах и костяшках — рука, которая всю жизнь работала в поле, рубила дрова, месила тесто. Она замерла на секунду, нацеливаясь, а потом медленно, с оттяжкой, опустилась. ШЛЕП ! Звук был глухим, влажным, сочным — как хлопок влажной тряпкой по камню. Ладонь сошлась с правой ягодицей Наташи, и мясо под ней дрогнуло, волной пройдя по упругой плоти. На мгновение Наташа не почувствовала боли — только удар инерции, толчок. А потом боль пришла — обжигающая, словно от раскаленной сковородки. Белая кожа в месте удара сразу изменила цвет — розовое пятно размером с ладонь проступило на бледной поверхности, пульсируя жаром. — Ай! — вырвалось у неё, и она дернулась, пытаясь уползти вперёд. — Мерзавка! Сука! Тебе конец! Но железные руки держали её крепко. Марфа Николаевна прижала её сильнее к своему бедру. Второй удар пришёлся на левую ягодицу. Тоже медленно, с паузой, с оттяжкой — свекровь хотела, чтобы Наташа всё чувствовала, чтобы боль успела расплескаться по нервам, чтобы кожа успела отреагировать. Симметрия. Теперь обе половинки горели розовым, слегка припухшим от ударов. — Тварь! — кричала Наташа, её голос дрожал от злости и унижения. — Я тебя посажу! Ты слышишь?! Я тебя уничтожу! Третий удар — снова по правой ягодице, чуть ниже первого. Медленно. Методично. Шлеп. Кожа налилась более тёмным розовым, почти красным. Четвёртый удар — левой ягодицы. Пауза между ударами была долгой, целые секунды, во время которых Наташа успевала почувствовать, как нарастает жжение, как пульсирует кожа, как унижение смешивается со злостью. — Убью ! — она била ногами по полу, но они были плотно прижаты бедром свекрови. — Я тебя убью! Слышишь?! Убью! Но Марфа Николаевна молчала. Её лицо было спокойным, сосредоточенным, как у человека, выполняющего необходимую работу. Она подняла руку снова, и Наташа увидела это из-под себя — широкую ладонь, тень падающую на её бледную задницу. Пятый удар пришёлся посередине, поперёк обеих ягодиц. Шлеп — громче, сильнее. Теперь кожа реагировала быстрее — розовые пятна сливались, становясь сплошным красным полем. Боль нарастала, переставая быть просто физической — она становилась психологической, разрушительной. — Больно! — вдруг вырвалось у Наташи, и в её голосе впервые появилась не злость, а испуг. — Перестань! Больно же! Шестой удар — правой ягодицы, сильнее предыдущих. Шлёп — звук стал глуше, мясистее. Кожа налилась кровью, приобретая цвет спелой вишни. — Пожалуйста! — Наташа попыталась вырвать руку, но свекровь только сильнее выкрутила её за спину. — Перестань! Хватит! Я серьёзно! Седьмой, восьмой удары шли уже быстрее, с меньшими паузами. Шлеп-шлеп. Ладонь работала методично, то и дело взлетая и опускаясь, каждый раз оставляя на нежной плоти всё более яркие отметины. Наташа почувствовала, как кожа горит, как мышцы судорожно сжимаются, пытаясь защитить себя, но не могут. — Ай! АААЙЙЙ !! — голос изменился, стал тоньше, выше. — Хватит! Перестаньте ! Я больше не буду! Но Марфа Николаевна не останавливалась. Теперь удары шли ритмично, без передышки, быстрее и быстрее. Шлеп-шлеп-шлеп-шлеп — как хлопушки, как отбойный молоток. Ладонь впивалась в мясо, оставляя следы, которые сливались в сплошное багровое поле. Наташа перестала ругаться. Она начала просто кричать — не слова, а звуки, животные, первобытные. А-а-а- ййй! — вскрикивала она с каждым ударом, и её голос дрожал, как у маленькой девочки, которую наказывают. — Нет! Нет! Нет! — повторяла она, уже не понимая, что говорит. — Больно! Ой, больно! Мама! Мама! Она сама не заметила, как начала звать маму. Это вырвалось инстинктивно — как у ребёнка, которому больно и страшно. Животный страх боли охватил её полностью — она больше не думала о мести, о суде, о гордости. Она думала только о том, чтобы удары прекратились, чтобы боль ушла. — Прошу-прошу-прошу! — лепетала она, всхлипывая. — Простите! Я не хотела! Я больше не буду! Я доброй буду! Я послушной буду! Только перестаньте! Только не бейте! Её голос превратился в детский визг, в пронзительный вопль. Она ревела открыто, не стесняясь, слюна текла изо рта, смешиваясь со слезами. Она била ногами по полу, но уже не пытаясь убежать — а от безысходности, от невыносимости ощущений. — Я буду хорошей ! — вылала она, когда Марфа Николаевна на секунду остановилась, переводя дыхание. — Я слушаться буду! Я всё буду делать! Только не бейте больше! Пожалуйста! Миленькая! Хорошая! Не бейте! Она использовала детские слова, обращаясь к свекрови, как к старшей, как к взрослой, перед которой она бессильна. Её лицо было мокрым от слёз, раздутым от рыданий, искажённым болезненной гримасой. Но Марфа Николаевна только усилила темп. Удары посыпались быстро, один за другим, без пауз, без передышки. Шлеп-шлеп-шлеп-шлеп-шлеп — ладонь сошлась с уже избитой плотью, и каждый удар отзывался новой волной боли, накладываясь на предыдущую. — А-а-а-а! — вопила Наташа, её тело содрогалось в конвульсиях. — Нет-нет-нет! Мама! Мамочка! Спаси! Больно! Ой, больно! ААААААА ! Она уже не знала, что говорит. Она молила о пощаде, как последняя трусиха, как испуганный ребёнок. Её голос сорвался, стал хриплым, но она продолжала вопить, потому что боль не прекращалась, а только нарастала. — Простите! Простите! Простите! — повторяла она как заклинание. — Я буду хорошей! Я буду послушной! Только перестаньте! Пощадите! Умоляюю !! Кожа её ягодиц была теперь полностью багровой, с синяковыми оттенками там, где костяшки пальцев свекрови ударяли особенно сильно. Она чувствовала, как всё тело пульсирует, как сердце колотится в горле. — Пожалуйста-а-а! — выла она, когда Марфа Николаевна наконец замедлилась. — Я всё поняла! Я всё поняла! Не надо больше! Я буду хорошей! Она повторяла это, как сломанная кукла, всхлипывая и дрожа. Её задница горела огнём, пульсировала, казалось, в два раза увеличилась в размере. Она лежала неподвижно, только плечи тряслись от рыданий, и продолжала шептать: — Прошу... прошу... простите... я больше не буду... я буду слушаться... Внезапно теплая жидкость потекла по ее ногам. Наташа постыдно обмочилась ... Марфа Николаевна отпустила её запястье. Наташа соскользнула на пол на колени, не в силах встать, и сидела, согнувшись, руками обхватив распухшие, горящие ягодицы, продолжая беззвучно рыдать, как маленькая девочка после сурового наказания. Марфа Николаевна вышла и вернулась с пучком крапивы — свежей, зелёной, с жгучими волосками на стеблях. — Надевай трусики, — скомандовала она. Наташа, дрожа, послушно подтянула кружевные трусы. Ткань коснулась избитых ягодиц, и она вздрогнула — даже это было болезненно. — Раздвинь ноги. Наташа замерла. Тогда свекровь схватила её за подбородок, сжала челюсть пальцами. — Или ты сама, — тихо сказала она, — или выпорю розгами, а потом все равно сделаю это. Выбирай. Наташа задрожала. Медленно, со слезами на глазах, она развела ноги. Трусики натянулись, обрисовывая интимные места. — Возьми. Наташа взяла пучок крапивы. Стебли были прохладными, влажными от росы. — Сама. Медленно. Наташа закрыла глаза. Стыд был абсолютным — она должна была сама причинить себе боль. Она оттянула резинку трусиков, прижала пучок к лобку, потом повернула его и начала засовывать в промежность, между ягодиц. Жжение началось мгновенно — как от тысячи пчелиных укусов. Наташа взвизгнула, но Марфа Николаевна прижала её руку . — Глубже. И держи. Наташа, рыдая, проталкивала крапиву дальше. Волоски впивались в нежную кожу внутренних бёдер, в половые губы, в анальное отверстие. Жжение усиливалось — оно было проникающим, невыносимым. Она чувствовала, как листья царапают изнутри, как стебель упирается в избитые ягодицы снаружи. Когда пучок был полностью внутри, торчащий стебель упирался в ткань трусиков, Марфа Николаевна отпустила её. — Будешь ходить так до вечера, — сказала она. — Если вынешь — привяжу к скамье и выпорю уже розгами. Иди готовь ужин. Наташа пошла к плите, шагая нелепо, раздвинув ноги. Каждый шаг был мучением — крапива двигалась, царапала, жгла. Она чувствовала, как щёки горят от стыда, как тело дрожит от боли и унижения. Вечером, когда муж вернулся с работы, Наташа встретила его с заплаканными глазами. Она объяснила, что поскользнулась на крыльце и прокатилась по ступенькам вниз, отбив себе всю задницу. Попросила несколько дней её не трогать — боль невыносимая. Марфа Николаевна, услышав эту ложь, молча кивнула. Они не сговаривались, но обе поняли без слов: этот постыдный инцидент останется между ними. Сын не должен знать, как его гордая городская жена лежала на коленях у матери с голой попой, вопила как маленькая девочка и сама засовывала крапиву в трусики. После этого случая Наташа стала вежливой, скромной и послушной. Она больше не делала замечаний по поводу темноты в доме, не учила свекровь пользоваться техникой, не вздыхала тяжело и не закатывала глаза. При виде Марфы Николаевны она невольно сжималась, чувствуя призрачное жжение в заднице, и тут же становилась смиренной, как девочка после сурового наказания. Иногда, когда они оставались одни, взгляды их встречались — взгляд Наташи был робким и заискивающим, а взгляд Марфы Николаевны — спокойным, напоминающим о том, кто теперь хозяин в доме. Но слов об этом никогда не произносилось. Секрет хранился в тишине старого деревенского дома.